Alone. Бессмертный

Funeral Frost – Depression Never Ends (Old Song) Время – оно так безжалостно. Его вечно не хватает, вечно приходится спешить, суетиться, чтобы успеть сделать хоть что-то в этой жизни. И мне искренне жаль людей, которые так и не поняли, что вся их возня бесполезна. Они всё равно все умрут, ведь люди такие хрупкие, могут сломаться под давлением внешних условий. Кто-то умирает в старости, кто-то даже не успев родиться, потому что их жестокие родители просто берут и уничтожают чью-то жизнь, кто-то умирает, зная, что скоро его сожрёт страшная болезнь, а кого-то смерть забирает внезапно, даже не предупредив. Я искренне не понимаю людей, потому что не знаю, почему они живут. Зачем пытаться, если ты всё равно умрёшь. Через год, два, сорок… Всё равно тебя не станет, и время уничтожит всё, что ты создал, как бы глобальны ни были твои заслуги. Время не жалеет никого. Наверное, я исключение из правил. Мне нравится заглядывать в лица прохожих, когда я плетусь по улице или еду в маршрутке. Мне нравится изучать их и гадать, о чём же они думают. Мне нравится знать, что они скоро умрут, а я останусь. Как легенда. Или миф. И, возможно, когда меня всё-таки не станет, люди будут говорить о парне, который жил вечность. Или меня посчитают сумасшедшим… Если бы я интересовался психологией, то, возможно, я бы был отличным психологом. Я столько всего повидал, столько людей проскальзывали мимо меня, иногда касаясь своими судьбами моей, иногда быстро исчезая. Я настолько хорошо изучил людей, что они мне уже стали неинтересны. Хотя, иногда, они меня всё-таки удивляют. Например, Том. Я иду позади него и смотрю на его широкие плечи, думая, что же творится у этого парня в голове. Большая часть людей оставила бы меня в покое, посчитав неблагодарным мальчишкой, но он вцепился в мою душу своими тонкими пальцами гения и не хочет отпускать. Словно бы действительно видит всё, что творится у меня внутри. Мы молча идём к центру города, пересекая людные улицы и иногда теряясь в толпе. Трюмпер редко оборачивается, чтобы проверить, иду ли я за ним, легко улыбается, но так ничего и не говорит. Не знаю, что он мне собирается показать, но это меня точно не удивит. Я успел повидать многое за свою жизнь. От великолепных иллюзионистов девятнадцатого века до шарлатанов, считающих себя экстрасенсами. Я был почти во всём мире, я исследовал его практически до последней песчинки, и уже не знаю, что меня сможет поразить. Я хотел поскорее расправиться с делами, связанными с этой нелепой прогулкой, и пойти домой. Я хотел одиночества. Том ведёт меня в сторону переулка, расположенного между книжным магазином и аптекой, и всё дальше уводит от центральной улицы. Звук машин стихает, и ропот жителей Берлина превращается в томительную тишину. Трюмпер приводит меня к какому-то зданию, где над неприметной дверью висит неоновая надпись «Мелодия», и останавливается. Я торможу рядом и жду. - Был здесь когда-нибудь? – спрашивает парень, внимательно смотря на меня. - Нет. Он улыбается и первым идёт в сторону двери – мне приходиться последовать за ним. Мы оказываемся в тёмном коридоре, на стенах которого вывешены распечатанные ноты в стеклянных рамках, и идём к следующей двери. Я кошусь на «картины» и узнаю в этом полумраке произведения Бетховена, Вагнера, Баха, ноты современных песен, которые я почти не слушаю, если не считать те песни, что постоянно крутят в клубах. Проходя мимо этих композиций, я буквально слышу каждую из них, чувствую, как мои пальцы выбивают мелодию на клавишах. Здесь как-то давит одиночество. Так сильно, что даже я не могу устоять на ногах. Том открывает следующую дверь, и я вижу тусклый свет, который врывается из соседней комнаты к нам. Мы проходим внутрь, и я замираю, осматриваясь. Здесь несколько смежных помещений, все они разделены между собой стёклами и зеркалами. Всё это похоже на какой-то лабиринт, который обычно выставляют на карнавалах. В одном из таких мест в фильмах ужасов любят охотиться маньяки. Зеркала отражают рояли и пианино, всё так запутано, что я не могу понять, где что находится. Я слышу музыку. Тяжёлую, медленную, давящую своей болью. Но я не знаю, кто играет. Я слышу, что здесь две разных мелодии сливаются в одну и создают нечто новое. Невероятное. Я слышу музыку нового поколения. - Это место для тех, кто живёт музыкой, - говорит Том. – Я часто сюда прихожу, чтобы побыть одному. Иногда просто сижу и слушаю, как играют другие, иногда сам… - парень кивает в сторону и показывает взглядом, чтобы я не отставал. Мы идём между зеркал всё дальше и дальше от мелодий, отчего они почти замолкают. Когда мы оказываемся в небольшой комнатке, я слышу сонату Бетховена так, словно кто-то приглушил звук. Я осматриваюсь, начиная медленно кружиться вокруг своей оси, - мой взгляд цепляется за свой силуэт, отражаемый в зеркалах, и я понимаю, что он превращается в одно размытое чёрное пятно. - Это мой любимый, - Том заставляет меня очнуться, и я поворачиваюсь к нему лицом. Парень стоит рядом с чёрным новеньким роялем – покрытие блестит и сверкает в отражающемся от поверхностей свете. - Хочешь, я тебе сыграю? – спрашивает Трюмпер, и я слышу в его голосе наивную надежду. Я киваю. Он улыбается и садится за рояль, открывая крышку. Я внимательно наблюдаю за парнем, пристально смотря на то, как его пальцы поднимаются и плавно опускаются на клавиши. Том начинает играть незнакомую мне мелодию, и я поражаюсь настолько сильно, что ступор стискивает меня своими оковами, не давая пошевелиться. Боль. Его песня наполнена ещё большей болью, чем прежде. Но на этот раз я не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы парень продолжал играть. Я подхожу к зеркальной стене и опускаюсь на пол, облокачиваясь спиной о поверхность. Я смотрю на отражение Тома и не могу отвести от него взгляд. Я вижу лишь спину Трюмпера в зеркале, но мне этого достаточно. Его песня отражается от стен и тонет где-то в пустоте. Его мелодия такая пронзительная, что мне кажется, будто наши с ним боли теперь замерли на одной волне, словно соединились. Будто мы делимся ими друг с другом, и мне становится легче. И я не хочу, чтобы Том останавливался. Никогда…