Alone. Бессмертный

Peter Bradley Adams – Song for viola Каждое утро думай о том, как надо умирать. Каждый вечер освежай свой ум мыслями о смерти. Воспитывай свой разум. Когда твоя мысль постоянно будет вращаться вокруг смерти, твой жизненный путь будет прям и прост. Твоя воля выполнит долг, твой щит станет непробиваемым. Из заповедей японских самураев. Я просыпаюсь с мыслями о смерти. Я засыпаю у неё на руках. Я столько раз встречался с ней лицом к лицу, что уже приветствую её, словно старого друга. Но я по-прежнему не знаю, как к ней подступиться, что сделать, чтобы уговорить её забрать меня насовсем. Мой жизненный путь чересчур прямой. Я уже не живу. Я просто существую. И я понятия не имею, каков мой долг в этом бесполезном мире. Когда я жил в Японии, я видел, как самураи отдают свою душу искусству меча. Это было красиво и захватывающе. Я был знаком с одним человеком, который искусно владел своим оружием. Он жил на благо своего народа, защищал слабых, боролся против зла. Однажды Император узнал о ходящих слухах, мол, есть какой-то самурай, который может уничтожить всю его армию в одиночестве, и он захотел заполучить его себе. Но самурай отказался. И тогда Император, испугавшись силы этого человека, приказал убить его. Несколько десятков придворных самураев отправились на его поиски и нашли его в отдалённой деревеньке в горах. Я тогда жил у него, поэтому мне пришлось видеть картину этого ужасного сражения. И я понимал, что ничего не могу сделать. Самурай сражался до последних сил, но, в конце концов, был сражён клинком врага, забрав с собой большую часть своих противников. Перед тем, как отправиться на это сражение, он сказал мне: - Тот, кто больше всего желает умереть, будет ждать этого вечность. Он не знал, что я бессмертный. Он ничего не знал. И с тех пор я всегда думаю над его последними словами. Наверное, он прав. Я умру только тогда, когда больше всего захочу жить. Ведь за все эти годы я никогда не ощущал этого безумного желание существовать в этом мире, и вряд ли когда-нибудь смогу это испытать. - Ну, и что мы будем делать? – неохотно спрашиваю я, смотря в спину Тома, который всё ещё моет посуду. Он пожимает плечом. - Как на счёт того, чтобы посмотреть фильм? - Не хочу. Я встаю и подхожу к окну. - Сигареты есть? – останавливаюсь и смотрю на парня через плечо. Замечаю, что он морщится. - Не курю. - Жаль. Открываю дверь и выхожу на балкон. Ветер не дует в мою сторону, поэтому дождь не попадает на меня. Я облокачиваюсь локтями о намокшие перила и смотрю вдаль, вдруг понимая, откуда я видел солнце. Оно мне не приснилось. Вдали у горизонта где-то далеко пробивались яркие лучи, однако бесчувственные облака стремительно отрезали им дорогу к земле. Сейчас бы покурить… Когда задыхаешься никотином, просто сделай вид, что тебе не страшно. И в тот момент, когда ты найдёшь гармонию со своим адреналином, наступит блаженство и лёгкость. Наступит пустота. Наступит долгожданная смерть. Но не в моём случае. Я смотрю вдаль и вижу, как рыдают небеса, не в силах дотянуться до земли. Они обречены на вечное одиночество, находясь напротив друг друга, не имея права даже на прикосновение. Я кладу подбородок на скрещенные локти и присаживаюсь на корточки, затем полностью оказываюсь внизу и смотрю на город сквозь решётки. Мне кажется, что я заперт, что я в тюрьме своих мыслей. Хочу курить. Уже по привычке. Позади меня открывается дверь, но я не оборачиваюсь. Том стоит какое-то время в тишине, а потом мне это надоедает, и я говорю: - Не бойся, я не собираюсь прыгать. По крайней мере, сегодня. - Очень смешно, - он притворно смеётся и прикрывает дверь, становясь рядом со мной. Мы оба смотрим на дождь и думаем каждый о своём. Так проходит почти пятнадцать минут, пока ветер не усиливается, и дождь не меняет траекторию. - Может, всё-таки фильм посмотрим? – предлагает Том, когда чувствует холодные слёзы на своей коже. Я вздыхаю и прикрываю веки на какое-то мгновение, чтобы потом снова распахнуть их и подняться на ноги. - Ладно. Но только нормальный. Я вижу, как мальчишка улыбается и уходит с балкона. Я последний раз бросаю взгляд на город и тоже возвращаюсь в квартиру, прикрывая дверь. Парня нет, наверное, уже в гостиной. Мне приходится самому выйти в коридор и искать то место, где Трюмпер собрался смотреть кино. У меня уходит меньше минуты, притом, что я даже не пытался проявить хоть какое-то усилие, чтобы добиться результата. Том сидит на корточках перед телевизором и просматривает диски – мне приходится пройти в комнату и опуститься на пол перед диваном, облокотившись на него спиной. Мне кажется каким-то вульгарным само моё присутствие в этом доме, поэтому я не решаюсь опустить своё тело на диван. Трюмпер смотрит на меня. - Зачем на пол сел? Пожимаю плечом и не отвечаю, вытягивая ноги. Парень поджимает губы и показывает мне диски. - «Я – робот» или «Последний самурай»? – спрашивает он, держа в каждой руке коробку для дисков. Я медлю, вспоминая своего давно погибшего друга. - «Последний самурай», - безразлично бросаю я и осматриваю комнату, пока мальчишка ставит фильм. Здесь уютно. Ничего лишнего: телевизор на стеклянном столике, DVD, шкаф с книгами, диван, кресло, всякие мелочи. Совсем незначительные. Здесь гораздо светлее, чем у меня в квартире. Трюмпер берёт пульт и идёт ко мне, присаживаясь рядом, - его плечо касается моего, но я не отодвигаюсь. Мальчишка включает фильм и откладывает пульт. Довольно долго мы не отрываемся от экрана, впитывая в себя события, которые я уже видел. Я смотрел этот фильм, и я ненавижу смотреть что-либо второй раз, но сегодня было какое-то жутко меланхолическое настроение. Мне захотелось пересмотреть его, чтобы вспомнить хоть что-то из прошлого, что ещё не успело слиться с бесконечностью моих воспоминаний. Однако ближе к середине я сдаюсь. Откидываю голову на диван и прикрываю глаза, думая о дожде, который никак не хочет заканчиваться. Какое-то время я лежу неподвижно. - Тебе не интересно? – доносится до меня голос Тома. - Я уже смотрел этот фильм, - не открываю глаз, продолжая рисовать картинку в воображении. - Тогда, может, посмотрим другой? - Нет. Я лежу молча какое-то время, пока не чувствую на своей щеке горячее дыхание. Мне приходится неохотно разлепить ресницы. Том нависает надо мной, а когда встречается с моим взглядом, немного краснеет. Но не отстраняется. - Что? – бормочу я. Трюмпер немного улыбается. - Ты красивый. Из его уст это звучит как-то иначе, чем мне говорили до этого, но я не придаю этому никакого значения. Это обычные слова, ничего для меня не значащие. - Я знаю. Смотрю на него, внимательно рассматривая каждую черту лица, - взгляд останавливается на шраме в уголке губ. - Шрам, - шепчу я. Том смущается. - Пирсинг. Вырвали когда-то в драке, - парень пытается отстраниться, но его рука подкашивается, из-за чего мальчишка падает гораздо ниже. Моих губ касается его судорожное дыхание – между нами всего пара сантиметров. - Наверное, больно было, - тихо говорю я, не придавая этому совершенно никакого внимания. - Да. Зашивали, - выдыхает Том, краснея. Его глаза немного нервно бегают по моему лицу, и я вдруг понимаю, что моя шея затекла лежать в таком положении. Я хочу сесть ровно, но из-за мальчишки не решаюсь. По закону жанра сейчас должен быть поцелуй. Но его нет. Том немного отстраняется, что позволяет мне осторожно выпрямиться, - мы продолжаем находиться лицом к лицу. Моя шея хрустит, и я морщусь. Трюмпер как-то обессилено сдувается, словно сдавшись, но потом резко подаётся вперёд и, наконец, целует меня. Его горячие губы обжигают, пальцы зарываются мне в волосы, и жадный поцелуй охватывает нас. Я поддаюсь ему, забывая о всех своих принципах. Поддаюсь, посылая к чёрту весь мир. И только на грани безысходности понимаю, что же я делаю. Я даю ему надежду. Ненавижу делать людям больно. - Прекрати, - выдыхаю я, слегка отталкивая Тома. - Нет… Мальчишка снова приникает к моим губам, скользя по ним языком, прижимая меня своей грудью к дивану. Я пытаюсь вернуть его тело назад, но сам падаю на него. - Остановись, - стону я, сам не зная, к кому обращаясь. К Тому. Или к себе. Скидываю его руки и вскакиваю на ноги. - Я же сказал нет! Трюмпер смотрит на меня растерянно, и я начинаю чувствовать себя виноватым. - Ты не знаешь, что делаешь, - злюсь я, отступая. - Это ты не знаешь, чего хочешь! – мальчишка обречённо облокачивается о низ дивана. – Запираешься от людей, от своих чувств, от самого себя. И потом говоришь, что привык. Что одиночество заразно? Что ты знаешь об одиночестве, чёрт возьми?! Он злится, и я понимаю, что вместо эмоций у меня теперь пустота. - Всё. Я знаю о нём всё. Мальчишка недоверчиво смотрит на меня, не зная, что ответить, а я вздыхаю и кладу ладонь на лоб, прикрывая глаза и отворачиваясь. Слышу, как он поднимается на ноги и подходит ко мне. Но не касается. - Дай мне шанс, - шепчет парень. – Последний шанс. Я хочу, чтобы ты улыбался, Билл. Я хочу быть тем, ради кого ты будешь улыбаться. Если нас будет двое, одиночества уже не будет… Пожалуйста. Я качаю головой, всё ещё не открывая глаз. Том молчит. - Ты говорил, что одиночество заразно. Но я не смогу заразиться. Ведь я уже заражён, - Трюмпер осторожно касается моего плеча. – Дождь закончился. Ключи на тумбочке в прихожей, - он осекается. – Я подожду до завтра. Если ты скажешь мне нет, то я больше никогда не буду поднимать эту тему. Обещаю. Я шумно вздыхаю и вырываюсь от его прикосновения. - Вещи верну завтра, - бросаю я, направляясь к двери и оставляя парня одного. Мне хочется быстрее уйти из этого места. Остаться в одиночестве и передать своему роялю всю эту боль. Всю боль Тома. Нашу боль одиночества. И… Не думаю, что я соглашусь. Это было бы неправильно по отношению к Тому.