Alone. Бессмертный

30 Seconds To Mars – Hurricane (Piano Cover) Том приходит в себя только под утро – всё это время я сижу на стуле возле его кровати и смотрю на то, как медленно вздымается его грудь. Он выглядит бледным и уставшим, и мне кажется, что именно сейчас я замечаю, насколько ему было плохо всё это время. Не понимаю, почему я не видел этого раньше. Наверное, мой разум затмевали все чувства, которые наглухо запирали подобные мысли в самый дальний и тёмный уголок моего мира. Наверное, я был слишком ослеплён любовью. Я был слишком наивным. Я стал им благодаря Тому. Он открывает веки с трудом, словно бы это настоящие камни, а не часть его тела. Его взгляд несколько мгновений пустой и безразличный, он вряд ли понимает сейчас, где находится. Я беру его за руку, сжимая пальцами прохладную ладошку, и парень моргает. А когда снова распахивает ресницы, я вижу в его глазах печаль. Он виновато смотрит на меня, словно извиняясь за всё. Он смотрит на меня таким понимающим взглядом, что мне становится даже страшно. - Как ты себя чувствуешь? - тихо спрашиваю я, обеспокоенно смотря на него. Том вздыхает и отводит взгляд в сторону. Он больше не смотрит на меня, и это приносит мне ещё больше боли. Я хочу помочь ему. Я хочу спасти его. Если бы я только мог, я бы отдал ему всё своё бессмертие до последней капли, я бы отдал ему свою жизнь, только чтобы этот мальчишка продолжал существовать в этом прогнивающем мире и дарил ему надежду на спасение. Но я не могу. А даже если и могу, то совершенно не знаю, как. Я беспомощен. Я бесполезен. - Прости меня, - наконец говорит Трюмпер, смотря в сторону двери. - За что? – не понимаю я, сильнее сжимая в пальцах его руку. Я подношу её к своим губам и целую. – Тебе не за что извиняться. Ты ни в чём не виноват. Мальчишка не смотрит на меня. Мне кажется, что сейчас, когда мы сидим в этой ужасной палате наедине друг с другом, здесь нет ничего, кроме боли. Она переполняет пространство, томной массой воздуха придавливая нас к полу. Она разрывает нас на части и не даёт ни шанса на спасение. - Прости, что не сказал, - снова говорит Том. – Я не хотел причинять тебе новую боль, - он замолкает и облизывает засохшие губы. – Я так надеялся, что мне не придётся ничего тебе объяснять. Думал, что смогу справиться сам. Я качаю головой. - Всё будет хорошо, - заверяю его я. – Тебя вылечат, и мы снова будем вместе ходить на твои глупые распродажи в музыкальном магазине, ужинать на крыше и играть для фрау Кельм. У нас ещё будет много времени, ты только не сдавайся. Ком сжимает моё горло, и я замолкаю. Дышать становится трудно, я понимаю, что больше не смогу ничего сказать. Да и не имею я права говорить ему, что всё хорошо. Я не могу ему такое обещать. - Когда-нибудь это должно было произойти, - говорит Том. – Всё равно мне суждено умереть. Я думал об этом. Думал о том, что, как ни крути, я всё равно причиню тебе столько боли своим уходом. Ведь ты… - он втягивает в себя воздух и отворачивает голову. Мне кажется, что я замечаю в его глазах застывшие слёзы. - Не говори глупостей, - отмахиваюсь я. – Ты же не веришь, что я бессмертный. Мальчишка сжимает мою руку. - Я же обещал тебе верить. Я не отвечаю, утыкаясь носом в его руку. Если я сейчас начну говорить, то точно разревусь как девчонка. Я не плакал, наверное, тысячу лет. Я даже не помню уже причины, из-за которой я в последний раз так страдал. Мы молчим довольно долго, и это кажется такой пыткой. Это кажется таким нереальным и глупым, что я даже не хочу верить в это. - У меня обнаружили рак пять лет назад, - тихо говорит Том, и я даже вздрагиваю. – Он был на начальной стадии. Мне сказали, что я буду жить, если удастся вовремя остановить опухоль, - мальчишка немного молчит. – Меня лечили таблетками и химиотерапией. На два года раковые клетки перестали расти. Потом почему-то началось всё заново. Мне сделали две операции, но рак возвращался снова и снова. Потом я уехал за границу, потому что там какой-то учёный проводил опыты с новыми лекарствами против рака. Они продлили мне жизнь ещё на полтора года, но так и не смогли остановить рак. Я прикусываю губу и молча умоляю Тома замолчать, но он не слышит меня. Он не останавливается. - Когда я исчезал на месяц, я был в больнице, потому что мне снова стало хуже. Но я опять справился. И уже несколько месяцев у меня не было припадков, - голос Тома тих и равнодушен. – Я чувствую, что этот раз последний. Я так устал… Я шумно вздыхаю, загоняя обратно слёзы. Это так больно. Это, наверное, будет больнее всего, что со мной было. - Не говори так, - возражаю я. – Ты справишься. Ты вылечишься и снова будешь улыбаться. Мальчишка тихо смеётся, и мне становится легче. Словно тяжёлый груз падает с моей души. - Да, конечно, - Том снова поворачивается ко мне. Его глаза улыбаются. – Чего это я. Мы ведь ещё даже не отпраздновали Рождество вместе. Я немного улыбаюсь и снова целую его руку. Какой же он всё-таки переменчивый. Это Том. Мой глупый Томми. *** Обследование Трюмпера заняло всё утро, которое показалось мне настоящей вечностью. Ещё никогда в жизни время так не предавало меня, не позволяло себе настолько сильно сбивать меня с толку. И я думал, что это настоящая пытка. Настоящее сумасшествие. Тома вернули после полудня и сказали, что результаты будут вечером. Всё это время Том улыбался и шутил. Всё это время я не отходил от него ни на шаг. И даже когда вернулся доктор и начал объяснять нам ситуацию, я держал мальчишку за руку и не отпускал. Я думал, что если сделаю это, то мир точно рухнет, не оставляя нам надежды жить. - Опухоль увеличилась, - говорит врач, и я чувствую, как острый клинок разрезает моё сердце. – Она затронула часть заднего мозга и скоро доберётся до мозжечка. К сожалению, если мы попробуем сделать ещё одну операцию, то ты можешь умереть. У тебя итак удалили значительную часть клеток, твоё тело просто не перенесёт ещё одного такого вмешательства. Ком застревает у меня в горле, и я не могу дышать. Это равносильно смертному приговору нам обоим, который Том встретил без малейшего страха. - Сколько? – Том спокоен, и его голос не дрожит. Он уставший и безразличный. – Сколько мне осталось? - Я не знаю, Том, - врач прикрывает глаза, и я вижу, как тяжело ему говорить. – Возможно, меньше недели. Если опухоль продолжит развиваться в том же духе. Если остановится, может быть, даже месяц. Я обессилено вздыхаю, понимая, что слёзы застревают где-то у меня в горле и не могут вылезти на свободу, однако отчаянно пытаются это сделать. Том умирает. А я ничего не могу с этим поделать. Насколько же я жалок. - Я поеду домой, - говорит мальчишка. – Не хочу здесь находиться. Он сжимает мою руку, и я понимаю, что если я сейчас заплачу, то ему будет куда больнее. Он же так хотел, чтобы я больше не страдал. - Уверен? – спрашивает доктор. - Да. Мужчина вздыхает и кивает. - Я дам тебе таблетки. Они стимулируют кровяное давление в мозге. Если будет приступ, выпей, должно помочь, - он прячет руки в карманы и хмурится. - Спасибо, - Трюмпер благодарно улыбается. А я не понимаю, как он вообще может быть таким спокойным? Мне кажется, что мир вокруг меня погружается в темноту и рушится прямо на глазах. Мне не хватает кислорода. Мне не хватает жизненно важного органа, чтобы жить. Мне не хватает сердца, которое отобрал у меня Том. *** Мы возвращаемся домой к вечеру, когда уже начинает темнеть. Мальчишка выглядит более-менее нормально, но я вижу, что он очень бледный и уставший, словно не спал несколько дней подряд. Всю дорогу от больницы мы молчим. Даже в квартире не разговариваем – я не знаю, стоит ли мне вообще напоминать Тому обо всём, потому что я уверен, что он не хочет, чтобы его жалели и утешали. Говорили, что всё будет хорошо. Ведь ничего уже не будет хорошо. Никогда. Я сажусь в кресло и прислушиваюсь к шагам Тома. Он подходит к окну, и я теперь могу видеть его спину. Сердце сжимается вместе с лёгкими – я достаю пачку с сигаретами и прикуриваю, пытаясь хоть немного успокоиться. Не получается. И не получится. Мальчишка оборачивается и смотрит на меня. - Дай закурить, - наконец говорит он, нарушая наше молчание. Я с подозрением кошусь на него, не зная, стоит ли отдавать ему пачку. - Ты же не куришь, - спокойно комментирую я. Трюмпер отмахивается. - Какая теперь разница? Он подходит ко мне и протягивает руку – я нерешительно отдаю ему сигареты и зажигалку, после чего Том отворачивается и снова подходит к окну. Вспыхивает пламя, и дым разлетается в разные стороны. Мальчишка кашляет – я хмурюсь – а потом снова затягивается, пока его лёгкие окончательно не привыкают к никотину. На третьей сигарете он уже просто стоит и смотрит в окно, осторожно вдыхая в себя то, чем я пытаюсь убить себя уже долгое время. Его плечи опущены, в свете заходящего солнца он выглядит каким-то печальным и одиноким. - Какая ирония, - вдруг говорит Том. – Ты бессмертный, а я умираю. Это даже смешно. Я не отвечаю, затягиваясь. Закрываю глаза и откидываю назад голову. - Ты смотрел фильм «Достучаться до небес»? – спрашивает мальчишка. Я приоткрываю веки и смотрю на него. Парень не оборачивается и продолжает стоять спиной ко мне. - Нет. Трюмпер шмыгает носом и продолжает только через минуту. - Там главные герои тоже были смертельно больны, - тянет Том. – Они никогда не были на море и решили съездить туда, пока есть время. И весь фильм они пытались добраться до него. А в фильме постоянно говорили, что на небесах только и делают, что говорят о море. И если ты там не был, то тебя окрестят лохом, - он усмехается и тихо смеётся, а потом резко замолкает. – Я тоже не был на море. Наверное, мне не о чем будет говорить на небесах. Моя рука, в пальцах которой зажата сигарета, начинает дрожать, и я чувствую, как по щекам, наконец, начинают скатываться слёзы. Они доползают до шеи и прячутся за воротом футболки. Только сейчас я по-настоящему понимаю, что лишусь Тома навсегда. Он умрёт, а я останусь здесь в одиночестве, нося в себе его образ до скончания веков. Я закрываю рот рукой, чтобы сдержать спазмы в горле, зажмуриваюсь, надеясь, что мальчишка не повернётся и не увидит, что я разревелся как девчонка. Не услышит, как мне больно. Я прихожу в себя только через несколько минут – слёзы въедаются в щёки, и спазмы проходят. - Хочешь, мы поедем туда? На море, - спрашиваю я. - Хочу. Очень хочу. Я грустно улыбаюсь, сдерживая очередную волну боли, и затягиваюсь в последний раз, а потом сжимаю в кулаке окурок, пытаясь сделать так, чтобы физическая боль перекрыла душевную, но у меня ничего не получается. Я бесполезен. Я слишком жалок…