Останься до рассвета

Папа предупреждал Дилюка, что он и Кэйа всё будут делить на двоих, но Дилюк никак не может привыкнуть. За обеденным столом они теперь сидят втроем; Кэйе отдают часть старого гардероба Дилюка и докупают кое-что ещё — в том числе глазных повязок; в ванной появляется новая зубная щетка; на занятиях с учителями ставят второй стул, чтобы Кэйа тоже мог заниматься. А вот задания ему дают проще. Он хорошо умел считать, но читал очень неуверенно для его возраста, всё время коверкал тейватские слова на свой лад. Дилюк помогал ему с заданиями, где надо было много читать или писать. От уроков он теперь уставал сильнее, но это пустяки по сравнению с тем, каким важным и полезным делом он занимался: помогал Кэйе освоиться в их доме. На сегодня учитель задал им на дом параграф по истории старого Мондштадта. Нужно было прочитать про Арундолина, великого магистра ордена Фавония в те древние времена, и про то, как он возглавил поход в королевство Каэнри'ах против чудовищ, порожденных страшной катастрофой. Создания бездны вот-вот готовы были наводнить их край. — Пока всё правильно рассказываете, господин Дилюк. — Учитель одобрительно чешет свою короткую бороду и откидывается на спинку стула. Кэйа ёрзает рядом с Дилюком. — Что было дальше? — А можно вопрос, учитель? — Дилюку кивнули. — Я слышал, что сейчас в нашем краю тоже полно чудищ... этих, хиличурлов. Но откуда они появились, если никакой страшной катастрофы у нас не происходило в последнее время? Или это объявились потомки тех чудовищ, которые жили много веков назад? Учитель задумчиво барабанит пальцами по столу. — Хороший вопрос, господин Дилюк. Многие учёные современности ищут на него ответ. Никто достоверно не знает, как выглядели чудовища Каэнри'ах, и невозможно определить, связаны ли с ними хиличурлы... Хотя, должен сказать, недавно я прочел нашумевший труд одного языковеда по этой теме. В своем труде он описывает скупые данные о языке каэнрийцев и хиличурлов, а затем приходит к выводу, что хиличурлский язык едва ли не идентичен каэнрийскому. Точнее, тому, что от него осталось на старых каменных табличках в заброшенных руинах. — И... какой из этого вывод? — спрашивает Кэйа. — Даже если хиличурлы жили в Каэнри'ах, это не значит, что они и есть те самые чудовища. — Вполне возможно, они являются потомками каэнрийских чудовищ, о которых мы с вами читали. Поэтому вам, как будущим рыцарям... — на Кэйю он смотрит с куда меньшей уверенностью, чем на Дилюка, — важно знать, откуда происходит угроза. Продолжите пересказ, господин Кэйа? — Кхм... Да, конечно. — Он украдкой смотрит в книгу за подсказкой, и тут же отводит взгляд, когда учитель морщится. — Во время похода до Арундолина дошла весть: его друг, его правая рука и названный брат по оружию, Ростам, пал в битве с чудовищами. Смерть Ростама стала настолько тяжелым ударом для магистра, что после экспедиции он навсегда сложил оружие и... От обсуждения чудовищ у Дилюка скрежетали зубы. Однажды он надеется овладеть мечом так искусно, чтобы ни у одной твари на его пути не осталось шанса на выживание. В последнее время Кэйа начал говорить громче, увереннее, и учителя всё реже переспрашивали, что он сказал. Это радует. Зато вместо этого Дилюка теперь спрашивали, почему он неуместно улыбается посреди занятия. Успехами Кэйи он гордился едва ли не так же сильно, как и собственными, потому что приложил к ним руку. Приятно видеть, как Кэйа раскрывается с его помощью. Его всё чаще хвалили за прилежность, а не ругали за незнание. Учителя подмечали, что он способный, быстро соображает и схватывает на лету, но начальной подготовки ему недостает, основы основ он не знает. Главное наверстать. Втайне Дилюк побаивался, что однажды Кэйа начнет читать быстрее него. Но до этого далеко, и пока чтение интересовало Кэйю не так уж сильно. Библиотека в их доме считалась знаменательным местом, полным сказок и баллад, художественных и исторических книг о приключениях. Здесь хранились и подарочные издания, которые достались папе от партнеров по бизнесу. Кэйа не обращал на библиотеку внимания, а Дилюку нравилось читать истории о героях и злодеях, о справедливости и мести, узнавать из книг что-нибудь новое, чего он никогда не узнал бы сам — от этого чувствуешь себя намного умнее. Если в их библиотеке появлялась новая интересная книжка, папа обязательно рассказывал Дилюку об этом. Ну, так он думал, пока после урока истории, последнего на сегодня, не застал интересную картину: папа как раз шел по коридору с какой-то новой книжкой, о которой Дилюку ещё не сказали ни слова. Аделинда на ходу советует папе, в какую секцию лучше поставить книгу, а папа вздыхает и идет дальше. У входа в библиотеку он обращает внимание на Дилюка. — Папа, папа! Что это у тебя такое? Дилюк тянется к нему на носочках, чтобы получше рассмотреть новинку, но папа отшатывается и мрачнеет. Ответ он дает не сразу. — Это... — папа машет рукой, пытаясь подобрать слова, — труды твоей мамы. Он отодвигает руку с обложки, и Дилюк видит, что в руках у него скорее не книга, а большая и толстая записная книжка. — Мамы? Откуда это у тебя? Я думал, тебе отдали все вещи с её работы. — Кроме этого. — Папа оглаживает обложку. — Думал, они никогда мне её не отдадут. В ордене сказали, что им нужно снять копии с оригинала, ведь там содержатся все ценные сведения об исследованиях Авроры. Уж сколько времени прошло, я почти забыл об этой записной книге... Делать копии они явно не торопились. — Ясно, — протягивает Дилюк и покачивается с пятки на носок. Он не совсем понимал, как работает орден, и почему они так долго не отдавали записную книжку мамы после её смерти. Может, поймет, когда сам станет рыцарем. — Или... они просто хотели проверить её записи и подстраховаться, чтобы я не смог предъявить обвинение. Ублюдки. — Папа почти никогда не выражался так грубо, особенно при Дилюке. Значит, это и правда его задело. — Но ведь ты сам говорил, что это была случайность... Папа поджимает губы и резко толкает дверь в библиотеку. Дилюк едва поспевает за ним следом. — Да, сынок, от ордена не было никакого приказа, — папа шел меж книжных шкафов яростным, широким шагом. — Никто не одобрял ей одиночную экспедицию в ущелье Дадаупа. Якобы она сама пошла туда на встречу, и совершенно случайно чудовище бездны заразило её неизвестной болезнью. Совершенно случайно даже лучшие алхимики и целители ордена не смогли найти лекарство. Совершенно случайно её должность мигом заняла эта Хильда, которая всю жизнь не могла ей простить, что мы с твоей мамой поженились. — Наконец папа останавливается у книжной полки, чтобы выдохнуть. — И у меня нет доказательств. Только протоколы расследования. Дилюк утыкается взглядом в его вздымающуюся от злости спину. О такой версии он слышит впервые. Он знал про чудовище, про заражение, про мамину вылазку, которая стоила ей жизни, но это... неужели всё подстроено? — Ты... так ты думаешь, что тётя Хильда как-то виновата в том, что мама..? — Нет, нет. Не знаю. И не знаю, кто ещё это мог бы быть. — Папа устало проводит рукой по лицу. — Не уверен, что Хильда стала бы рисковать своим положением, лишь бы отомстить, у неё самой семья и дети... но до сих пор мне тяжело поверить, что твоя мама погибла из-за глупости. А я её даже не остановил. Ком встает в горле, и Дилюк обнимает папу со спины, потому что больше ничего не может. Смерть оказалась сильнее них, она победила. Она сделала маму бледной и слабой, с почерневшими руками, а потом забрала насовсем. — Папа... ты не виноват! Ты же не знал, что она собирается сделать. Думаю, никто не виноват, кроме чудищ. — Он хватается за ткань его жилета. — Однажды они получат по заслугам. Я всё для этого сделаю, слышишь? Дилюк не видит, как папа кивает — чувствует. — Так и будет. Прости, что вываливаю на тебя всё это. — Папа сжимает руку Дилюка, и тот отстраняется. — Хотел бы я изучить записи твоей мамы... вдруг это поможет хотя бы понять, о чем она тогда думала, почему так поступила. — Папа бережно пробегается пальцами по корешку толстой записной книги. — Но рана ещё... слишком свежа. Даже если начну копаться в записях, это не вернет её. От папиных слов раскрывается и рана на сердце Дилюка. Перед ними целая книга с воспоминаниями. Не так давно мама ходила по их дому, смеялась, пела Дилюку на ночь колыбельные, вечерами сидела вместе с ним и папой у камина. Она дышала, она была, существовала — не только в строчках на бумаге или на надгробии. Не только в памяти Дилюка, где её мягкое лицо, полное жизнелюбия и света, тускнело и менялось с каждым днем. Он не видел его в закрытом гробу. — А мне... интересно, что она написала, — выдавливает Дилюк дрожащим голосом и трет глаза. — Может, она придумала, как победить ч-чудовищ. Или записывала свои приключения. Это как книга про героев и злодеев, только с настоящими событиями. — Полистай, если хочешь, — папа треплет его по волосам. Рука у него тоже дрожит. — Наверное, там сплошь сложные формулы и описания биоалхимии хиличурлов, в которых мы с тобой ничего не поймем, но... это всё равно память о ней. Дилюк сглатывает и кивает. Папа аккуратно ставит книгу на полку пониже, чтобы он мог дотянуться, если захочет, и оставляет Дилюка у книжного шкафа. — Только не сиди здесь до ужина, — говорит папа, выходя из библиотеки. — Лучше поиграйте с Кэйей на свежем воздухе. — Хорошо, пап. Он думает, что сейчас услышит, как закрывается дверь, и потянется за книгой, но его окликают. — Дилюк. — Да? — У вас же с Кэйей... всё нормально? Вы правда ладите? — Конечно. Мне нравится с ним играть. Сначала он вел себя совсем тихо, но теперь часто шутит и болтает. — Дилюк всё же достает мамину книгу с полки и прижимает к груди. — Думаю, мы подружились, просто... у меня никогда не было хорошего друга. Может, у него тоже. Папа долго не отвечает. Приходится повернуться и подойти к нему, чтобы разглядеть его лицо с приподнятыми бровями и круглыми глазами. — Пап, ты чего? — Просто удивляюсь. Приятно удивляюсь, — он улыбается. — Я боялся, что вы будете ссориться. Береги друзей, сынок. Берегите друг друга. — Папа хлопает Дилюка по плечу и виновато опускает взгляд. — С каждым днем у меня всё меньше надежды на то, что отец Кэйи вернется за ним... но ты не позволяй ему терять надежду, хорошо? Пускай чувствует себя как дома, потому что... может, он обретет здесь дом надолго. Дилюк кивает, хоть это и звучит как-то... неправильно для Кэйи. Неужели отец и правда его бросил? Папа Дилюка бы никогда с ним так не поступил. — Знаю, папа, знаю. Я стараюсь Кэйе во всем помогать, и он всегда отвечает мне тем же. Я и сам не ожидал от него, и это... это очень странно, что я так быстро доверился чужому человеку, а он — мне. Кэйа и правда мне почти как младший брат. — Ах вот как. И после этого ты всё равно хочешь черепашку или сокола? — Папа игриво задевает его плечо. — Э! Я... я на День рождения хотел попросить! — Сдашь вступительный экзамен в орден и станешь пажом — непременно будет тебе черепашка, — он треплет Дилюка по волосам. — Согласен? Значит, папа не против? Всё-таки можно хотя бы черепашку?! Сокола уж как-нибудь потом выпросит... — Д-да, конечно! — Дилюк хватает папу за запястье. — Я сдам так хорошо, что тебе придется купить двух черепашек! — Одну тебе, одну Кэйе? — Он вроде бы не особо их любит... Папа смеется. — Как скажешь. Ну, отдыхай, а я пойду работать. Да, точно, папа ведь только что вернулся из штаба ордена и наверняка ничего не успел сделать. Дилюк провожает его взглядом, усаживается с книгой за стол. Сидеть слегка неудобно: его ноги не достают до пола. Книга большая, тяжелая, с гладкой темной обложкой, которая лоснится в лучах света. Сколько лет мама вела эти записи? И какими же тайнами она наполнила эти страницы, если орден так долго не хотел выпускать их из рук... Дилюк аккуратно открывает книгу и тут же впадает в ступор. Почерк вроде бы мамин, но он до ужаса небрежный. Похоже, записи она вела для себя, не заботясь о том, кто ещё может их прочитать. Даже когда ему удается разобрать слова, он не может понять текст из-за нагромождения алхимических терминов. Порывает позвать папу, чтобы тот объяснил, но ему ведь нужно работать, а то он совсем ничего не успеет и будет ходить злой. Да и он предупреждал, что в маминых записях они оба мало что поймут... Сначала Дилюк правда пытается вникнуть в смысл, но потом к терминам прибавляются формулы, сокращения, обрывки мыслей, едва похожие на осмысленные предложения, и он начинает листать страницы просто так. Каждый лист, каждая запись — мамин след; каждую разборчивую фразу в книжке Дилюк мысленно читает её голосом, и от этого только больнее. Где-то в середине книжки формул становится меньше, и появляется больше записей о повседневной работе. Мама пишет о разработке зелий, снадобий, хитроумных устройств... и о помощи кому-то? Речь о лекарстве? Мама писала, что во время путешествий наткнулась на одну семью в беде. Она ходила к ним несколько раз и решила, что сможет изобрести зелье, которое непременно им поможет. Оно было почти готово. Мама долго думала, как же его протестировать, чтобы оно было безопасным, но так и не смогла придумать... а та семья всё равно согласилась принять зелье? Беда их была в том, что они заболели страшной болезнью, от которой чернело тело, больной увядал на глазах, терял человеческий облик и рассудок. История у них очень грустная, они долго путешествовали и немало страдали... Тут вообще много чего об этом написано во всех подробностях. Приводится вся история этой семьи и мамины разговоры с ними, расписаны формула и состав лекарства с комментарием к каждому этапу создания, но Дилюк с большим трудом понимает мамин почерк и её витиеватый научный язык. Он старается поскорее пролистнуть в конец — как-то не по себе такое читать. Зелье всё-таки помогло или нет? Что стало с той семьей? Ответа нет, страницы заканчиваются на самом интересном. Описано только, как мама пошла к этой семье в ущелье, и больше ничего. — Э-эй, опять вышел погулять в книжный мир на пару часов?! — Дилюк чуть не роняет книгу на стол, когда кто-то врезается ему в спину. Это Кэйа подбежал сзади, а Дилюк даже не слышал, как он вошел. Руки ложатся ему на плечи и тут же исчезают — Кэйа заметил, что Дилюк вздрогнул. Кэйа все ещё боялся его трогать: наверное, к этому он будет привыкать даже дольше, чем привыкал к тому, что Дилюка можно называть Дилюком, а не «господином». — Прости, я не... — Кэйа вскидывает руки и делает шаг назад. — Ты мне не мешаешь, — говорит Дилюк заранее. — Всё нормально. Тогда Кэйа снова приближается. Выражение лица у него теперь куда увереннее, чем в дни, когда он только-только объявился в их доме. — Ладно... А что ты такое читаешь? Опять про Арундолина и Ростама? Дилюк вспыхивает и закрывает руками книгу, хотя она даже не про Арундолина и Ростама. Кажется, Кэйа заметил, как ему нравятся рыцарские романы и легенды, особенно времен старого Мондштадта. — Да так... тут м-мамина записная книжка нашлась. — А, госпожи Рагн... Рагнвиндр, да? — Кэйа недолго кружит над ним как сокол, с любопытством глядит, что же такое Дилюк закрывает руками, и наконец садится напротив него за стол. — Кстати, а почему её портрет сначала вернули, а потом опять убрали? — Да, папа захотел вернуть его... но потом сказал, что всё-таки слишком рано. Я хочу, чтобы мамин портрет висел в доме, но не хочу, чтобы папа грустил. — А у тебя нет её маленькой фотографии? Ты бы мог поставить её к себе в комнату. — Есть. Я храню её в памятном альбоме, чтобы вспоминать только хорошее. — Он переходит на шепот. — Может, мама однажды вернется с Селестии. Мне её очень не хватает. Кэйа мрачнеет, опускает взгляд, но не отворачивается. Ему это горе знакомо, Дилюк знает. Кэйа признался, что его мама умерла ещё давным-давно, когда он был совсем маленьким: так давно, что он её почти не помнит. Ни лица, ни голоса. — Это её не вернет, но... господин Крепус всегда рядом с тобой. — Кэйа смотрит на него. — И я буду с тобой. Дилюк немного рад, что Кэйа не сказал «всегда буду с тобой» — значит, ещё не потерял надежду, что за ним может вернуться отец; и вместе с тем Дилюку грустно. Почему?.. Он так хочет, чтобы Кэйа остался с ними? Разве это не жестоко по отношению к нему?.. — Спасибо, Кэйа. — Мы с тобой точно Арундолин и Ростам. Почти неразлучны. — Кэйа усмехается, а у Дилюка снова теплеют щеки: он тоже думал об этом. — Поэтому тебе так нравится про них читать? — Н-не знаю, — выпаливает он, — мне нравится их дружба. Пишут, будто они были так дружны, что стали братьями по клятве. — Я тоже об этом слышал, — Кэйа задумчиво касается подбородка. — А хочешь так же? — Что? Поклясться? — Ну да. — Кэйа кладет свою руку на стол и пристально глядит на неё. — Я знаю, как это делается. — И как же? — Ой, это почти всё равно, что мизинцами сцепиться. Нужно сделать своему будущему брату маленький порезик на ладони, а потом пожать руки и поклясться в верности друг другу. Кэйа пожимает плечами, будто это совершенно обыденный и бескровный ритуал, а сердце Дилюка колотится быстрее. На крови! Ещё и порез какой-то надо сделать! Наверное, будет больно... но настоящие рыцари боли не боятся! И... Кэйа сам предложил это. Он хотел, чтобы они стали братьями. Хотел остаться здесь, по-видимому. Неужели он привязался к Дилюку так же сильно? — Так это клятва на крови?.. — А ты как хотел! Разве бывают какие-то ещё клятвы? — Например, волшебные, а ещё... — Это сейчас всякие разные клятвы придумали, а во времена Арундолина и Ростама наверняка всё делали по старинке. Так что скажешь? — Неужели ты хочешь... чтобы я стал твоим братом по клятве? Это же на всю жизнь. — Ты хороший, Дилюк. Я точно не пожалею. Архонты, он это серьёзно? Не так давно Кэйа боялся к нему даже подойти, а потом они как-то незаметно сблизились, стали гулять и играть вместе, даже если началось всё с подачи Аделинды и отца. Им правда было весело вдвоем. Дилюк никогда особо не грустил из-за того, что он единственный ребёнок в семье, но грустил из-за того, что ему не с кем было играть, и тут... Кэйа. Непонятный, но добрый мальчишка: никого не обижал, старался угодить, не шумел и не зазнавался, поначалу вел себя тихо, но не боялся сделать первый шаг, если чувствовал себя уверенно. Раз уж Кэйа в лицо сказал Дилюку, что думает о нем... надо ответить тем же. Только так будет честно, даже если стыдно в этом признаться. Дилюка завораживала идея клятвенного братства, как у Арундолина и Ростама, но сам он ни за что не предложил бы это Кэйе. Вдруг его отвергнут? — Ты тоже очень хороший, К-Кэйа... Мне нравится с тобой играть. И как нам стать братьями по клятве? Они не так давно знакомы, чтобы становиться братьями по клятве. Наверное, для этого надо дружить много лет, но... Дилюку не хочется много лет ждать момента, когда ему снова предложат такое. Когда это предложит Кэйа. Для него это важно: уж слишком пылко тот рассказывает о ритуале. Им лучше пойти куда-нибудь в сад, подальше от поместья и поближе к деревьям. Ещё понадобиться острый предмет. Хм, что же легче стащить: нож для писем из кабинета господина Крепуса или нож с кухни? Наверное, второе. Горничные сейчас как раз слишком заняты стиркой, пропажу не заметят. Бинты и мази для ранок можно взять там же, в аптечке. Мази и бинты... но им нужно будет сделать всего по два маленьких пореза, так?.. Для мальчика, который только что стеснялся его тронуть, Кэйа слишком смело хватает Дилюка за руку — наверное, от радости, — и ведет на кухню. Кэйа крадется, как настоящий вор, а Дилюк напротив, старается вести себя как ни в чем не бывало. Иначе горничные что-нибудь заподозрят, если внезапно решат зайти на кухню. Нож лежит в ящике, чистый и готовый, холодная сталь сверкает в лучах заходящего солнца. Его стащить проще, чем бинты и мази: Кэйе приходится подсадить Дилюка, чтобы тот смог дотянуться до шкафчика и забрать всё необходимое. Неужели они правда делают это... Потом Кэйа уводит его прочь от поместья, позволяет Дилюку выбрать дерево, у которого они совершат ритуал — согласно поверью, чем крепче ствол дерева, тем крепче будет клятва. Дилюк выбирает большой дуб рядом с рекой. Они садятся на траву друг на против друга, и Кэйа достает нож — будто любуется им. Дилюк вздрагивает и не знает, чего ожидать. — А мы будем вырезать с-свои имена на дереве? — сдуру спрашивает он. — Что? Это ещё зачем? — Деревенские дети так делали, я видел. Мальчик подошел с девочкой к дереву и вырезал на нем буквы. Было похоже на клятву дружбы. Кэйа крепче сжимает рукоять ножа. — Ой, это несерьёзно. У нас будет своя клятва... Боишься? — Н-нет... — Здорово. Верно господин Крепус говорит, надо тебе стать рыцарем, они ничего не боятся. — Кэйа слабо улыбается. Ветер, дующий со стороны реки, треплет его пряди. — Я вот немного боюсь, но всё равно очень хочу стать твоим братом по клятве. Дилюк сжимает в кулаке ткань своих шорт. Кэйа борется со страхом ради него... Значит, и Дилюк не должен бояться. Он не может подвести их с папой. — Я т-тоже. А какую клятву надо произносить? — Сейчас будем учить. Постарайся запомнить, что я скажу, а потом повтори за мной. — Кэйа прокашливается и нарочно заговаривает медленнее. У него очень важный вид. — Брат мой названный, клянусь, мы всегда будем вместе, несмотря ни на что. Всегда будем связаны, словно кровью, никогда не отвернемся друг от друга ни в горе, ни в счастье. Покуда ты будешь моим мечом, я буду твоим щитом. Покуда ты будешь моим щитом, я буду твоим мечом. Жизнью клянусь защищать тебя, и да будет так до моего последнего вздоха. Ч-чего?! Клятва-то какая серьёзная! И знакомая. У Дилюка перехватывает дыхание: почти такую же клятву он дал птице, только Кэйа об этом не знает. Только Кэйа до ужаса напоминает Дилюку эту птицу, как бы смешно ни звучало. Он стал для него сном наяву, услышанной молитвой, благословением Селестии. Птица сказала Дилюку в видении, что они «скрепят клятву позже». Так вот, что имелось ввиду? Это Барбатос так проверяет его, прежде чем подарить Дилюку верного друга? — Ты чего замер? — Я... клятву про себя повторяю, — говорит Дилюк. — Где-то я это уже слышал. Откуда ты её знаешь? — У моего отца был названный брат, они разрешили мне понаблюдать за ритуалом их клятвы. Потом папа помог мне выучить клятву на случай, если я однажды захочу стать чьим-то названным братом. Я сказал ему, что такого не будет, и я всегда буду полагаться только на себя... — Он поднимает голову. — Но ты и господин Крепус показали мне, что принимать помощь — это не слабость, и это не стыдно. Так что я передумал. У Дилюка сбивается дыхание. — Кэйа... — Он касается его плеча, руки и пальцев, сжимающих нож. — Давай сделаем это. Он кивает. Дилюк ещё пару раз повторяет клятву, чтобы точно ничего не перепутать в самый ответственный момент, а потом говорит, что он готов. Дилюк порежет его руку, Кэйа — его. Затем они скрепят окровавленные ладони, чтобы перемешать кровь. Кажется, он слышал, что так можно занести в рану заразу, но нож они хорошенько вымыли, и аптечные принадлежности захватили. Если что, позовут взрослых. Всё должно быть нормально. Кэйа начинает первым. Дилюк просит, чтобы он сделал всё быстро, но умения им обоим недостает — порез выходит слишком глубоким, раскрывается настоящей раной посреди левой ладони. Горящую руку слабо обдает ветром, и Дилюк шипит от боли. Затем он режет Кэйю. Его рука дрожит — то ли от страха, то ли от боли, и его порез тоже выходит слишком глубоким. Дилюк в испуге извиняется, когда видит, что из раны Кэйи течет слишком густая, пугающе темная кровь. Так не должно быть! — Всё в порядке, — шипит Кэйа. Голос у него уверенный. — На моей родине у всех такой цвет крови. — Ах, вот оно что... Т-точно, у тебя ведь и кожа темнее, чем у многих мондштадтцев... Дилюк выдыхает с невероятным облегчением. Он-то думал, что сделал больно Кэйе, который так хотел стать его названным братом... Со стороны даже можно было подумать, будто он пытается отомстить за неровный порез на своей руке. Они скрепляют ладони, и Кэйа склоняется к нему близко-близко, касается своим лбом его, словно хочет соединиться ещё и разумами — Дилюк позволяет ему. Когда Кэйа только заговорил об клятве, он был не уверен, но теперь понимает: он правда хочет этого. У него никогда не было такого друга, и, может, уже не будет. Он тоже хочет показать, как Кэйа важен для него. Тот произносит свою клятву первым, медленно, тягуче, и слова будто отдаются эхом у Дилюка в голове. Он внемлет каждому слову, готовиться повторить его, прочувствовать сердцем. Кэйа заканчивает, и он открывает рот. — Брат мой названный, клянусь... Брат. Он обрел нечто большее, нежели друга. Так обретали друг друга Арундолин и Ростам. — ...мы всегда будем вместе, несмотря ни на что. Всегда будем связаны, словно кровью, никогда не отвернемся друг от друга ни в горе, ни в счастье. То же самое он обещал птице, и от своего слова он не отступит. Кэйа цепляется за его руку, больно касается своей раной его. Их братство становится кровным капля за каплей. — Покуда ты будешь моим мечом, я буду твоим щитом. Покуда ты будешь моим щитом, я буду твоим мечом. Жизнью клянусь защищать тебя, и да будет так до моего последнего вздоха. Он выдыхает. Только сейчас, когда грубая хватка Кэйи отпускает его руку, Дилюк замечает, как же ему больно. Рука не просто горит из-за пореза: кровь Кэйи будто просочилась в рану, как отрава, легла на неё слоем соли. От этого даже кружится голова, и нутро обдает жаром, как при болезни. Они точно себе не навредили? Надо будет сразу после этого всё-таки рассказать взрослым, те помогут, если они что-то не так натворили... Не хочется остаться без руки из-за своей прихоти. Пока он пялится на свою ладонь, Кэйа хватает его за запястье и достает бинт, чтобы остановить кровь. Но перед этим он раздвигает кожу вокруг раны пальцами, раскрывая её сильнее — словно хочет убедиться, что их кровь как следует перемешалась. — Да, — протягивает он, — ты отлично справился, братец. Дилюка приятно передергивает, и он отводит взгляд. Тяжелая листва дуба шуршит у них над головами. — С-спасибо... ты тоже, брат. Жгучая боль в его руке — ничто по сравнению с правом называть так мальчика, который спас его от одиночества, и слышать то же самое в ответ; ничто по сравнению с мягкой улыбкой Кэйи — улыбкой его брата.