Останься до рассвета

Взрослые сильно ругаются, когда узнают, что Кэйа и Дилюк порезали себе руки ради клятвы. Аделинда — первая, кого они замечают на подходе к поместью, и она охает при виде кровавых бинтов на их скрепленных руках. Их восторга она совсем не разделяет. Она ведет их за собой, чтобы отругать как следует и обработать раны, выслушивает историю про клятвенное братство, и снова тяжко вздыхает. Моко и Хилли сбегаются на шум, а позже обо всем докладывают папе. Сначала он хмурится, но потом ласково хлопает Кэйю и Дилюка по плечам. Они вздрагивают у порога его кабинета. — Раз теперь Кэйа твой брат по клятве... значит, у меня появился названный сын? — Г-господин Крепус... — бормочет Кэйа. Папа усмехается и не говорит им ничего плохого: только подмечает, что эту клятву очень редко дают в таком юном возрасте. Аделинда отводит взгляд. Ночью рана неприятно стягивает ладонь Дилюка, напоминает о себе даже сквозь слои целебной мази и бинтов. Но ему приятно от мысли, что Кэйа сейчас чувствует то же самое. Знак дружбы лезвием высечен у них на коже, он не дает забыть об обещании. Аделинда всё же подметила, что в рану Дилюка могло что-то попасть: весь день после ритуала он чувствовал себя неважно. Голова заболела ещё сильнее, в жар бросало даже ночью, но к утру всё прошло прежде, чем он успел пожаловаться на свое состояние. Наверное, это из-за того, что его тело не привыкло к таким ранам. Оно проходит закалку, необходимую рыцарю. Кэйа немного веселеет в последующие дни, даже боится его меньше. Они вместе наблюдают за тем, как заживают их раны, и есть в этом что-то завораживающее, по-настоящему братское. Они будто... стали больше доверять друг другу. Теперь Кэйа охотнее признается Дилюку, что втихаря таскает с кухни печенье, а Дилюк не закрывает руками обложки книг про рыцарей, когда Кэйа заходит за ним в библиотеку. Кэйа даже шепчет, что ему не нравится их учитель истории, хотя раньше Дилюк не слышал от него ни одного плохого слова о тех, чья нога ступала в поместье. Дилюк позволяет Кэйе взглянуть на фотографию его мамы, которую хранит в своем памятном альбоме — он не знает, какого отклика ждет, но ему знакома грусть во взгляде Кэйи. Ему знакома тоска по той, что подарила ему жизнь, а потом ушла из неё слишком рано. Они сидят на кровати в комнате Дилюка, альбом лежит у Кэйи на коленях. Его рука застывает, когда он переворачивает страницу. В ней запечатано перо птицы. Доказательство того, что она существовала. Это была самая обычная птица, но то, какой Барбатос нарисовал её в воображении Дилюка, и волшебные слова, которые передал через неё — сокровенное чудо. Кэйа только что прикоснулся к нему. Дилюк ждет, что ему скажут, но Кэйа лишь снова переворачивает страницу, не обратив на перо внимания, и тогда Дилюк хватает его за запястье. Он давно хотел об этом спросить, и теперь наконец-то чувствует, что они могут доверить друг другу чуть больше своих тайн. — Кэйа... скажи, тебе знакомо это перо? — Возможно. А чье оно? Его руку отпускают. — Даже Эрнест не может сказать точно, а он лучше всех на винокурне разбирается в птицах и зверях, — Дилюк отводит взгляд. — Кажется, это перо фазана, но я не уверен. — О. Я принял его за перо павлина. — Павлина? Это такая птица? Никогда не слышал, чтобы в Мондштадте она обитала. — Думаю, они много где ещё обитают. — Кэйа пожимает плечами. — Можно посмотреть альбом дальше? — Да, извини. Просто... — Мм? — Я не хотел тебе этого говорить, боялся, что ты посмеешься надо мной. — Он теребит край своей рубашки. — Но, наверное, пора признаться... — Я ни за что не посмеюсь над тобой, Дилюк! Я стараюсь смеяться только по-доброму... Дилюк глубоко вдыхает через нос. — Незадолго до того, как ты появился в нашем доме, я несколько раз видел этого... павлина. Он ходил у нашего поместья, и я даже его перо сохранил. И вот однажды он попал к нам домой в грозу, прямо как ты, и это точно был тот самый павлин! У него даже рана была на глазу, как у тебя! Я до ночи выхаживал его у нас в пристройке, и мне приснилось, будто он со мной заговорил. Во сне я дал ему почти такую же клятву, как тебе, и очень хотел, чтобы павлин выжил, остался со мной... — Дилюк... — Я долго молил архонта, чтобы он послал мне друга, и ещё дольше мечтал о том, чтобы мне было, с кем поиграть, хотя бы с домашним животным... Но на следующее утро я проснулся в своей кровати, а птица куда-то пропала, и никто не знал, куда. Днем мы с папой сходили в церковь, и я снова помолился. Буквально тем же вечером мы нашли тебя. — Ничего себе... Вот это история! — Рот Кэйи приоткрыт от удивления. — Так ты думаешь, что я — тот самый павлин? — Н-нет, конечно, это же полная ерунда, — бормочет Дилюк, чтобы его не приняли за безумца. Он и так вздохнул с облегчением оттого, что его не высмеяли, но вряд ли бы Кэйа так легко ему поверил. — Ты ведь не какой-нибудь волшебник, который умеет превращаться в птиц... Это явно была моя фантазия, но ещё я думаю, что это было послание свыше, предзнаменование. Просто... теперь ты знаешь, что такого особенного в этом пере. И знаешь, почему я так осторожничал с тобой в первые дни. Мне было не по себе, что всё повторилось один в один. — Дилю-ю-юк, — Кэйа убирает альбом с колен и тянется к нему, кладет руку на плечо. — Я рад, что ты мне рассказал, правда. Сам подумай, какое это замечательное совпадение! Нас и правда будто архонты свели! — Ты так считаешь?.. — Ну конечно. Кто ещё мог подарить мне такого невероятного старшего брата? — Он легонько толкает его в плечо, и от этого прикосновения Дилюк чувствует прилив тепла. — Если бы тогда вы не приняли меня к себе, наверное, я бы простыл и заблудился в лесу. Вряд ли бы я пошел по домам просить крова над головой, не так меня воспитали. И я правда собирался стоять под дождем до тех пор, пока папа не вернется за мной. — Но он не вернулся. — Кулак Дилюка сжимается от ненависти. Прошло уже несколько месяцев. Он больше не мог тешить надеждой ни себя, ни Кэйю: они просто не говорили об этом. — Зато я обрел кое-что другое. Кое-кого другого. — Ладонь Кэйи мягко ложится поверх его кулака, и Дилюк чувствует на ней шершавую полоску. Затянувшийся порез их клятвы. Он неловко прокашливается. — Кэйа... я хотел тебя ещё кое о чем спросить. — Ему кивают. — А ты... кем хочешь стать, когда вырастешь? В смысле, по профессии. — Ну и вопросы у тебя! Я же не все профессии знаю, я не могу выбрать. — Кэйа задумчиво барабанит пальцами по обложке альбома. — Мм... Наверное, я хочу быть человеком, который пробует за других еду и воду, чтобы она точно была вкусной. Значит, дегустатором? — С нами у тебя никогда не будет недостатка в еде и воде. Ты правда хочешь быть дегустатором? — Ну... — он отворачивается, как будто признался в чем-то постыдном, — а что ты предлагаешь? — Скоро я буду тренироваться при ордене, чтобы стать рыцарем. Один господин пообещал отцу взять меня к себе в пажи. — Дилюк заглядывает Кэйе в лицо. — Хочешь тоже тренироваться со мной? Тогда мы могли бы чаще быть вместе. Играть, гулять после тренировок... — А тренироваться... это сложно? — Не-а. Там учат владеть мечом, а ещё рассказывают, как быть настоящим рыцарем, — жарко отвечает Дилюк. — Хочешь попробовать? Взгляд у Кэйи странный, выражение лица нечитаемое. Пока Дилюк так и не научился понимать, о чем он думает. Может, Кэйе это не по душе. Может, он не понимает, что Дилюк нашел в рыцарстве, но он должен понять, почему Дилюк хочет втянуть и его в это. Почему они должны быть братьями не только по клятве, но и по оружию. Дилюк никак не ждет, что Кэйа улыбнется и тут же согласится. — Конечно. — Он сжимает руку Дилюка в ответ, и камень падает с души. — Мне правда очень нравится играть с тобой. — И мне, — Дилюк кивает. — Ты действительно хочешь этого? Наверное, у братьев бывает такое, он до конца не уверен, но когда он держит Кэйю за руку, то чувствует себя в безопасности. Дилюк вспоминает книги о рыцарях и их верных товарищах — всё в тех историях казалось слишком сказочным и идеальным, эта недостижимая преданность, нерушимая дружба. А теперь он сам приближается к ней. — Хочу. Я долго думал про рыцарство и сам хотел спросить тебя об этом, — отвечает Кэйа. Дилюк замечает, что его ладонь постыдно вспотела от волнения, а ладонь Кэйи похолодела. — Мы ведь обещали друг другу, что я буду твоим мечом, а ты будешь моим щитом, и наоборот. — Верно. Я тогда скажу отцу, что ты согласен! Тем более, раз у тебя уже есть Глаз Бога... уверен, ты добьешься больших успехов. Кэйа тут же убирает руку. — Вот и договорились. Ну-ка, что тут ещё есть в твоем альбоме... — Прости, что опять это упомянул, но тебе не стоит стыдиться своих способностей. Они ведь подарок, а не клеймо... — Тогда я надеюсь, что однажды ты получишь Глаз Бога, — резко отвечает Кэйа, и в его голосе нет ни тени надежды. — Ты талантливее меня, Дилюк. Селестия обязательно обратит на тебя внимание. Ведь однажды она уже услышала твои молитвы? — Д... да, — отвечает он и чувствует, как тепло ползет по щекам. — По-моему, это самое любимое занятие богов — наблюдать за нами и слушать наши молитвы. — Кэйа снова улыбается, но как-то по-другому, совсем не так, как улыбаются умиротворенные прихожане в церкви Фавония. Он переворачивает страницу альбома. — А я хотел бы послушать историю о том, что в твоем альбоме забыла вот эта бумажка. Выглядит странно. Странно, что Кэйа так легко соглашается стать рыцарем, переводит тему и рассуждает о Глазах Бога, а Дилюк ничего не может понять. Ему остается только поддаться и обратить внимание на альбом; объяснить, что перед Кэйей не просто бумажка, а фантик от очень дорогих и вкусных конфет из Снежной, которые однажды привезли папе. Почему-то Кэйа не знает ни о фантиках, ни о конфетах — на его родине о них ничего не слышали. Говорит, обычно они ели ягоды. Тогда Дилюк думает: надо будет обязательно угостить его. Кэйа дал ему самый драгоценный подарок, о котором только просил Дилюк, и он непременно сделает так, чтобы его брат ни в чем не знал нужды. Когда он показывает новую страницу альбома и случайно задевает локоть Кэйи, Дилюка передергивает оттого, что его укололо холодом. *** Отец соглашается, что Кэйе тоже стоит пройти испытания, присоединиться к ордену и стать пажом. Два маленьких рыцаря в доме — не счастье ли? Дилюк, наверное, счастливее него, только отец не знает. Не столько потому, что он станет рыцарем — конечно, это тоже дело очень важное и благородное, — сколько потому, что он больше не один. При ордене будут тренироваться другие дети, лучшие из лучших смогут продолжить обучение и тренировки. Там он найдет друзей, и Кэйа тоже. Будет большая и дружная компания, как у деревенских ребят, которые с неохотой пускали к себе чужаков. «Он не из Мондштадта, всех правил не знает. Проследи, чтобы его не обижали», сказал папа. «Веди себя как достойный старший брат». Когда в ордене наступает пора нового набора рекрутов, экзамены сыплются на голову градом. История Мондштадта, словесность, физическая культура, математика, богословие, этикет — высший балл. Дрожь в руках и пот на лбу перед экзаменами, но не во время них. Нельзя. Каждый результат — отцовская отрада, гордость учителей. Частные уроки у лучших из лучших — это совсем не то, что групповые занятия при ордене для тех, кто не может позволить себе другого. Он переживает за Кэйю, ведь тот занимался не так долго, как Дилюк. Ещё неясно, сможет ли он вступить в ряды ордена. На удивление, Кэйа справляется, пускай и не на высший балл. Он больно потянул мышцу в ноге во время последнего экзамена на быстроту реакции, но признался в этом лишь через два дня, когда Дилюк заметил, что он чуть хромает. — Не мог же я подвести вас, — отвечает Кэйа на его замечание и тут же меняет тему. Он многое терпит, через многое проходит вместе с Дилюком. Череда важных дат: то экзамены, то День рождения. Кэйа дарит Дилюку рисунок, где они втроем стоят на фоне дома, маленькую деревянную фигурку в форме птицы, которую ему помог высечь Хартман, и охапку травы-светяшки. Когда День рождения у самого Кэйи — никто точно не знал, даже он сам. Сказал только, что родился в последний день осени, судя по всему. Родители рассказывали Кэйе, что в тот день радовались его рождению, а на следующий страшились первого снега и начала зимы. Главный подарок Дилюка отцу — успешная сдача экзаменов. Главный подарок отца Дилюку — черепашка, которую тот называет сэр Клаус. Черепашки — существа маленькие, предсказуемые, не убегут и не поломают весь фарфор в доме, как собака или кошка, говорил папа. Дилюк думал, сэр Клаус будет очень забавной зверушкой, но через пару недель он начинает его жалеть. Клаус скукоженный и беззащитный. Панцирь у него с виду крепкий, за ним можно спрятаться от всего мира, но что толку, если Клаус такой медлительный? Убежать он может лишь от одной стенки клетки к другой, от листка салата в одном углу до кусочка яблока в другом. — Моко говорит, что у животных нет чувств и сознания, как у людей, они живут инстинктами. — Дилюк кладет в кормушку сэра Клауса ещё одну яблочную дольку, которую подал ему Кэйа. — Почему-то я ей верю. — Я думаю, они скорее... не всегда соображают, что делают. Прямо как люди. Могут напасть и ранить друг друга. — Кэйа тоже склоняется над клеткой черепашки. — Помнишь, как Клаус кусался в первую неделю? — Да, это всё потому, что я ему не сразу понравился. Хотел бы я верить, что он уже полюбил меня, но... — Дилюк потирает пальцы, на которых до сих пор не зажил укус. — Раз Клаус живет инстинктами, то всего лишь использует тебя, потому что он голодный. Ну не черепашка, а просто змея! — Пускай использует, раз он такой забавный, — Дилюк смеется. Тут у Кэйи урчит живот. — Ты тоже голодный? Только когда он кивает, Дилюк задумывается, куда же пропала половина яблока, которое чистил Кэйа. Они имеют счастье пробовать домашнюю еду в поместье каждый день, потому что не живут в казармах при ордене, как некоторые их сверстники, вступившие в ряды рыцарей. Это хорошо. Плохо то, что Дилюк и Кэйа с первых же дней чувствуют себя слишком особенными среди деревенских детей, чей дом находится слишком далеко, чтобы каждый день добираться туда после конца занятий. За ними не приезжает повозка с быстрыми лошадьми, едят они совсем другую еду в сравнении с той, что готовится в поместье, и обычно морщат нос, если слышат что-то про чтение книг. И всё же найти друзей удается. Среди них девочка из древнего рода, которая краем уха подслушивает их спор об уходе за черепашкой и делится опытом; мальчик, чья мать родом из Мондштадта, а отец — из Инадзумы, и тот совершенно не понимал желания сына стать рыцарем; девочка, чья благородная и запятнанная кровью фамилия оседает у всех на губах тяжелым шепотом. Небольшая, но дружная компания — это хоть что-то. Единственные, чья искренность выдерживает проверку временем: они приветливы с Дилюком и Кэйей не только потому, что их отец владеет крупнейшим бизнесом в городе. Есть те, кто улыбается, здоровается, выслуживается перед ними в надежде на что-то — папа предупреждал о таких людях, и Дилюк распознает их сразу же. Предупреждал и о других: есть те, кто ничего не боится. Им плевать на титулы и положение в обществе. Для них в казармах все равны. Однажды Дилюк замечает на Кэйе синяки. — Что это такое? — спрашивает он, когда невовремя заходит в его комнату. Кэйа не до конца успел застегнуть рубашку, но не предупредил, что переодевается. Стучать Дилюк разучился несколько месяцев назад. — Привет от ребят, — проговаривает Кэйа сквозь зубы. — Не беспокойся, им тоже досталось. Синяки — только полдела. Кэйа спешно прикрывает их, но не успевает прикрыть ожоги. — А это ты как объяснишь? — Факел. — Что? Это как?! — Увидели у меня Крио Глаз Бога. Обычно я стараюсь его прятать, но так уж вышло. Сначала у них появилась любимая шутка про одноглазого, мол, это мне с небес из жалости второй глаз закинули. Потом они решили, что можно на меня с факелом пойти, иначе бой будет неравным. — Он пожимает плечами, словно это что-то обыденное, словно с огнем на него бросались уже не раз, а у Дилюка аж дыхание перехватывает от ярости. — Что ж... промерзли до самых косточек. — Гарретт, Карл и Альфред, да? — Он в два шага оказывается перед Кэйей и грубо оттягивает ворот его рубашки до самого плеча, где виднеются следы драки. — Ты рассказал старшим, чтобы их наказали? — Нет, конечно. Или ты забыл, что любимая фраза командира — «ваше общение вне тренировок меня не касается, сами разбирайтесь, ваши проблемы»? — Они заплатят за это. — Дилюк, угомонись. Я уже преподал им урок. — Пускай только покажутся рядом с тобой снова, — он скалится и не отпускает ворот, даже когда Кэйа дергает за него, — закопаю в землю голыми руками, без Глаза Бога. — Я сам могу за себя постоять. Если вмешаешься, сделаешь хуже. Все подумают, будто я прячусь за спиной у брата. — Этим животным нечем думать. Мозгов нет, раз они решили, что можно безнаказанно идти втроем против одного. Кэйа всё же заставляет его разжать руку, отвлекает внимание, пока дыхание Дилюка не выравнивается. С некоторых пор Дилюк смутно замечает на себе его приемчики, но поддается, потому что это успокаивает. Это то, что ему нужно. «Кэйа остужает твою горячую голову», как говорил отец. Синяки и ожоги Кэйи проходят примерно за полторы недели, но лишь потому, что на нем всё слишком хорошо заживает, и потому, что Дилюк постоянно выпрашивает для него целебные мази у Аделинды — сам Кэйа этого не делает. А потом Дилюк видит синяки снова, снова задает вопросы. И Кэйа опять убеждает его, что со всем разобрался сам. У них произошел небольшой реванш. Не верится. После этого Дилюк сам отправляется за реваншем. Была первая драка, была вторая — будет и третья. Кэйа может за себя постоять, он верит, но и он может постоять за свою семью. После занятий Гарретт, Карл и Альфред любят играть в карты за казармами. Любят прятаться в закоулке, где не ходит караул. Они веселятся и хохочут, потому что там их никто не слышит — забрались слишком далеко. Там их и настигает Дилюк. Он не берет с собой оружие, чтобы потом его в чем-нибудь не обвинили, но в сапоге у него спрятан нож — только потому, что ножи наверняка при себе и у них. — Ой, кто это почтил нас своим присутствием? — Гарретт, как истинный лидер, замечает его первым. — Гляньте-ка, сам Рагнвиндр нарисовался. А своего безродного одноглазика почему не захватил? Он ещё отлеживается после прошлого раза? Когда Дилюк шел сюда, то заранее сказал себе, что говорить с ними не будет. Не поддастся на провокации. У них был выбор решить всё словами, но эти твари предпочли драку. — Вы его больше не тронете. — Это мы без тебя реш... Он бьет сильно и с размаху, почти вслепую, будто подчиняясь инстинкту. Кулак мажет по челюсти Гарретта, и его дружки тут же бросают карты. Дилюк никогда не дрался, потому что так нельзя. Было нельзя, пока он не нашел, что защищать. На него они тоже бросаются втроем, как свора оголодавших хорьков, и тогда Дилюк снова думает о том, как глупо поступил, придя сюда один. Он ничего не докажет. Теперь его тоже изобьют до синяков, но в придачу он получит нагоняй от отца из-за «поведения, недостойного джентльмена» и холодный взгляд Кэйи. Надо было позвать с собой хотя бы того полуинадзумца, Томаса. И вместе с тем он думает, что пошел бы один снова. Это только его дело. Только его брат, и никто не посмеет ему навредить. Гарретт придавливает Дилюка к земле, Карл и Альфред держат его руки и ноги. Он пинается и брыкается, как зверь в плену, пытается бросить им кусок земли в глаза, хватает их в ответ всюду, где достает — без толку. Гарретт снова заносит над ним кулак, а Дилюк судорожно пытается вырваться и достать нож из сапога. Альфред и Карл с криком отдергивают от него руки. Гарретт не успевает прицелиться. — Ай! Твою мать, да что с тобой?! — Парни, вы чего? Они пытаются придавить ему конечности ногами, но Дилюк весь сжимается и не позволяет им этого. — Он огнем жжётся, поди тепловую бутыль где-то припрятал! — Плевать. Гарретт замахивается снова, и почему-то Дилюк знает, что должен просто упереться ладонью ему в лицо, чтобы всё закончилось — его рука вытягивается сама. Гарретт орет и отпрыгивает назад, будто его правда ошпарили. Пока они шумят и пытаются понять, что происходит, Дилюк встает на ноги. — Вы больше не тронете ни Кэйю, ни кого-то ещё, — медленно повторяет он, и кажется, что даже его слова плавят язык огнем. — Я ясно выразился? — Да чтоб вам с братцем в бездну провалиться, — Карл плюет ему под ноги. — Разберемся с тобой и твоими бутылями в другой раз, придурок полоумный! Дилюку такой ответ не нравится, но ему нравится гримаса боли на их лицах, и поэтому он позволяет им уйти. Лишь когда они проходят мимо, он замечает, что Карл и Альфред потирают руки не потому, что слишком себя жалеют — с тыльной стороны их ладоней едва не слезает обожженная кожа. У Гарретта половина лица такая красная, будто его пришибло раскаленной сковородой. Дилюк догадывается, что произошло, но до конца не верит. Когда он делает шаг назад, о его сапог звонко стукается что-то металлическое. Он оборачивается и видит на земле огненно-красный камень в золотом обрамлении. Дилюк осторожно склоняется, берет его в руку. Кажется, камень должен быть горячее пара, но Дилюк совсем этого не чувствует. Его кожа не трескается от жара. Тут он слышит шаги, приближающиеся к узкой аллее за казармами, и снова готовится к бою — должно быть, Гарретт с компанией быстро нашли оружие или подкрепление. В одном кулаке Дилюк сжимает камень, который пробудил в нем огонь. К нему выходит Кэйа с насмешливыми аплодисментами. — Браво. — Ты следил за мной? — Почти. Я подозревал, что ты идешь сюда, но когда догнал, навстречу мне уже бежали приятели Гарретта и он сам. Плечи Дилюка расслабляются. — Кэйа... — Он утыкается взглядом в Пиро Глаз Бога на своей ладони. Ему не нужно смотреть на брата, чтобы почувствовать его приближение. — Ты не поверишь, что произошло. — Поверю. Было приятно, да? Всыпал по первое число этим животным? Обычно Кэйа так не выражался. Он усердно подражал благородной манере речи, которая была принята в их доме, которую Дилюк впитал вместе с родословной, тяжелыми томами книг и уроками словесности. Значит, Кэйа тоже не на шутку разозлился. «Живут инстинктами. Прямо как люди. Могут напасть и ранить друг друга». Дилюк называл их животными, но сам ощутил в себе что-то звериное и свирепое, когда пошел на бой. Может, об этом предупреждал отец. О том, что нельзя уподобляться им, отвечать насилием на насилие. — Знаю, что было приятно, — отвечает Кэйа за него, и Дилюк не возражает. — Тебе аж подарок с неба свалился. Ты как, рад? — Д... да, — растерянно выдавливает Дилюк. До него ещё не дошло, что это значит. Что скажет ему отец, сам мечтавший о Глазе Бога всю жизнь. Что скажет ему Кэйа. Какая разрушительная сила лежит в его ладони. Боги снова обратили на Дилюка свой взор, исполнили заветное желание, и всё это снова связано с Кэйей. — Ладно. Радуйся, — говорит Кэйа неразличимым тоном, будто сам этому не рад. — Я как знал, что рано или поздно ты получишь Глаз Бога. Теперь у нас ещё одна общая ноша. — Они... больше не тронут тебя, — говорит Дилюк, потому что эта фраза ему понятнее, чем слова Кэйи. — Конечно. — Кэйа расстегивает внутренний карман форменного жилета и достает свой Глаз Бога. — С этим мы сами растерзаем кого угодно. — Но больше я никого жечь не хочу, — бормочет Дилюк. На мгновение Кэйа прижимается к нему, чтобы похлопать по спине — это словно поздравление и насмешка в одном жесте, — и Дилюк вздрагивает, как от холода. Кэйа снова остужает его горячую голову. — Не хочешь, — почти неслышно шепчет он Дилюку в жилет, — но будешь. Хочется возразить Кэйе, но нечего. Уже нечего. Возражения кончились, когда из-за него Дилюк наплевал на наставления отца.