Останься до рассвета

В четырнадцать лет Дилюк становится капитаном кавалерии. Годы в ордене летят незаметно. Раньше от него требовалось показывать высшие результаты лишь на экзаменах, а теперь — постоянно. Кэйа и отец говорят, что его назначение заслуженное, злые языки — что не было иного пути для сынка винного магната, на котором держалась половина казны. Назначение происходит неожиданно, в экспедиции под руководством верховного магистра Варки. Предыдущий капитан кавалерии отбыл в отставку за неделю до того. Дилюк командует небольшой группой, и по итогам экспедиции магистр решает, что он достойно проявил себя. Его желание «быть как все» забыто с тех пор, как он оказался в ордене. Про него разное говорили, Дилюк знает: «что с него взять, это же Рагнвиндр, круглый отличник и во всем молодец». «Ну сама святость, знает Кодекс ордена наизусть и никогда не пропускает воскресные мессы». «До того холеный джентльмен, что аж здороваться с ним противно». Что он слышал про Кэйю — и вспоминать не хочет. Сам Кэйа старался ничего не слышать; Дилюк же старался делать так, чтобы о них больше не говорили. Но были и другие. «Маленькая, но преданная публика», как называл их Кэйа: десяток-другой ребят, в основном девчонок, которые восхищались ими уж слишком неискренне. Это не утешало в годы, когда он был равен им по положению, и ещё меньше утешает теперь, когда Дилюк официально стал их командиром. Он не до конца верит, что с ним это происходит в четырнадцать. Ему выделяют кабинет, делают ему отдельную печать для документов, выдают блестящий новый значок для униформы. На церемонии посвящения Дилюк снова повторяет клятву рыцаря, слегка измененную. Товарищей, что вверены ему по долгу службы, он клянется вести лишь по праведному пути, во благо свободы, народа Мондштадта и ордена. Меч Варки ложится сначала на одно его плечо, а затем на другое, скрепляя обещание. На секунду Дилюку кажется, что его снова попросят порезать ладонь, чтобы доказать свою преданность. Такова была его первая в жизни клятва. Кэйа стоит там, в толпе, не сводя с него глаз — Дилюк чувствует на себе его взгляд, — и наверняка на губах у него самодовольная улыбка. Ему свой меч и щит Дилюк пообещал раньше, чем рыцарям. Кэйа странно реагирует на его назначение. Может, вовсе не знает, как реагировать, или Дилюк просто не может его понять, и всё же он убеждает его, что между ними это ничего не изменит. Для всех он впредь капитан Рагнвиндр, но для Кэйи — ещё и Люк, просто Люк. Так было и будет всегда. Они не успевают нормально поговорить об этом: ни по окончанию экспедиции, ни по возвращению в Мондштадт, ни после церемонии. Дилюк занят, занят, занят, и они почти не видятся. Варка с характерным напором готовит его к новой должности. В день церемонии отец устраивает пиршество в поместье. Новости о повышении он обрадовался больше всех, тёр глаза и долго обнимал Дилюка, трепал его по волосам. «Самый юный капитан в истории ордена, это же надо! Мой мальчик, я и не сомневался, что придет этот день...» Кэйа стоял в дверях и улыбался, глядя на них — по-доброму или с иронией, неясно. Он первым спросил, как они отпразднуют, и не разрешат ли им распробовать отборнейшее вино по такому случаю. «Так и быть», с неохотой ответил отец. Все они знали, что пить будет только Кэйа. Уж когда дело касалось вина, они находили с отцом общий язык: тот обожал рассказывать ему о дегустации, оттенках вкусов и способах изготовления алкоголя. «Может, это Кэйе стоит унаследовать винокурню и бизнес, а тебе — родовое поместье», шутил он. Когда Дилюк и Кэйа возвращаются домой под вечер, приготовления к празднествам уже завершены. В украшенном зале со столами, ломящимися от яств, их встречают гости во главе с отцом и Аделиндой. Пришли Джинн и Барбара, Томас с друзьями, Эола и её подруга Эмбер. В толпе гостей Дилюк замечает и тех, кого знал с первого дня в ордене, хоть и нечасто с ними общался. Видимо, отец позвал всех, кто смог бы оценить приглашение. Кэйа сам не свой. Какой-то неспокойный, вертлявый — то ли думает, куда от всего этого деться, то ли предвкушает праздник и «официальную» пробу вина (знал бы отец, сколько раз Кэйа залезал в его личные запасы). По виду не скажешь — он у брата самый что ни на есть праздничный. Под форменным рыцарским плащом на нем зеленый жилет, вручную расшитый узорами, и темно-синяя рубашка из сумерского шёлка. Волосы в кои-то веки аккуратно уложены, туфли начищены до блеска. У Дилюка весь день на уме фраза: «разоделся как павлин». Кэйа её изобрел, и поэтому, наверное, она так точно его описывает. Павлин, та самая птица, чье перо хранилось в памятном альбоме, если верить Кэйе — Дилюк с тех пор больше не видел павлинов, но его описанию верит. Настоящие пижоны среди птиц. Маленькие павлины напоминают фазанов своим коричневым, скучным оперением. Повзрослев, они распускают пышный синий хвост, похожий на веер с рисунком тысячи зелёных глаз. Дьявольски красивые, должно быть. Под стать его брату. Все внимание гостей обращено к ним. Приглашенные музыканты играют негромкую праздничную мелодию, и она разносится по всему залу, но не заглушает разговоры. Отец объявляет об их прибытии, приобнимает обоих за плечи. Все взгляды прикованы к ним, и Дилюк даже не успевает опомниться. Слуги тут же услужливо подают бокалы с вином или сидром. Отец заводит торжественную речь: благодарит гостей за то, что те согласились разделить с ними радость этого дня. Дня, когда его сына официально назначили капитаном кавалерии ордена Фавония. Он говорит о большой чести и ответственности, о долгом пути и упорном труде. Дилюк не смеет дрогнуть в его руках, но его плечо прижато вплотную к плечу Кэйи, и почему-то у Кэйи оно трясется, будто от смеха. Троекратное ура. Пьем до дна. Дилюк и Кэйа принимают поздравления, обмениваются приветствиями со всеми, присоединяются к празднику. Когда-то Кэйа боялся праздников и шумных пиршеств, а сейчас сливается с толпой не хуже умелого шпиона. Дети аристократов ведут себя уверенно и сдержанно, по всем нормам этикета. Другие же общаются с ними, зажавшись и сгорбив плечи, боятся сказать неверное слово. Разговоров с каждой минутой всё больше, они гулом стоят в ушах и едва не заглушают музыку. По правде, Дилюк так устал сегодня, что празднику радуется через силу. Он хочет к себе в комнату, подальше ото всех, хочет поговорить с мамой. Сейчас он научился говорить с ней, как с ушедшей, а в детстве каждый день болтал о чепухе, на которую мертвым уже всё равно: об оладьях Аделинды, о солнечной погоде, о котенке, залезшем на дерево. Тогда Дилюк ещё надеялся, что она его слышит. Рано или поздно архонты смилостивятся и вернут её. «Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира; ибо таков конец всякого человека. Живой приложит это к своему сердцу. Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни её. Ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за всё это Селестия приведет тебя на суд небесного порядка». Слова дьякона Далия на воскресной мессе врезались в память. Дилюк рассказал бы маме о своем назначении. О большой ответственности. О празднике, который устроил для него отец, и... о Кэйе? Почему-то он беспокоил больше всего. Больше, чем ответственность, больше, чем оправданные надежды. Мама, заслуженный алхимик ордена, гордилась бы им не меньше отца. В исследовательском подразделении её труды ценились на вес золота. Мамина записная книжка осталась в фамильной библиотеке, но другие её записи, исключительно рабочие, держались в самой охраняемой секции орденской библиотеки. Когда в первый год своего обучения Дилюк заглядывал в корпус алхимиков по надобности, он то и дело слышал о «наработках госпожи Рагнвиндр». Только не знал, как часто они использовались. Многое изменилось с тех пор, как госпожа Хильда сменила маму на должности главы подразделения. Дилюк помнил, что говорил о Хильде папа, даже пытался следить за ней — просто потому, что его встревожили эти слова. В итоге пришел к тому же выводу, что и отец: маму уже ничто не вернет. Ни архонты, ни их запоздалое самоуправство, ни слежка за тётей Хильдой, которая когда-то была частым гостем в их доме. Когда она говорила с Дилюком, то всегда смотрела ему не в глаза, а куда-то поверх головы — будто притворялась, что его нет, и говорит она с ожившей статуей. Он и сам не лучше. Стоит посреди оживленной толпы и хочет заговорить с потолком. Кэйа куда-то делся. Наверное, решил оставить его в задумчивости и обществе Эмбер. Она увлеченно рассказывала ему и Эоле, в какое умопомрачительное приключение однажды ввязался её дедушка вместе с подразделением скаутов. Дилюк даже слушал, но стал оглядываться по сторонам, когда почувствовал, что за столом опустело соседнее место. Его брат там, у колонн, жестом искусного винодела вертит в руке бокал — научился у отца — и обворожительно улыбается Джинн и Барбаре. Барбара на два года младше сестры, учится в воскресной школе при церкви. Рыцарей она видит редко, и поэтому глядит на Кэйю во все глаза. Судя по их жестам, она сделала комплимент его жилету, а Кэйа принялся объяснять, из чего он сшит. Джинн умилительно смотрела на... на него или на свою сестру? Мышца невольно сжимается у Дилюка в щеке. Кэйа, Джинн, и Барбара устроили свой маленький праздник на троих. Он не приглашен. Ерунда какая-то. Кэйа имеет право идти, куда вздумается, и говорить, с кем хочется. Он его правая рука лишь в переносном смысле, а не в прямом. Ему тоже надо вливаться в общество, учиться манерам, общению с гостями... Тогда почему от этого так неприятно? Просто оттого, что рядом с Кэйей девочки — хорошие девочки, — и они ему улыбаются. Дилюк не совсем завидует, не хочет, чтобы девочки улыбались ему. Только бы Кэйа к нему вернулся. — ...а потом — не поверите — оказалось, что у них анемо слайм в аэростате сдулся! И плакали, и смеялись! — В конце истории Эмбер широко машет руками, и на этот раз Эола позволяет себе легкую улыбку. — Дилюк? — Надо было катить аэростат на гео слаймах, — невпопад вставляет он. — А-ха-ха, вот это ты придумал! Закинуть бы эту идею нашим алхимикам и снабженцам! — Я отойду ненадолго. — Хорошо... Эмбер тут же принимается расспрашивать Эолу, что она думает про аэростаты с гео слаймами. Не заскучают. Дилюк направляется к Барбаре, Джинн и Кэйе. Тот будто спиной чувствует его приближение. — О, Дилюк! Решил сменить круг общения? — Кэйа подкалывает с улыбкой, как и всегда, но на миг Дилюк приятно вздрагивает оттого, что теперь эта улыбка предназначена ему. — Господин Дилюк, праздник достоин всяческих похвал! — говорит Барбара, округло раскрыв рот. — Я очень рада за Вас! — Да, ваш отец постарался на славу, — добавляет Джинн. Непривычно видеть их с сестрой не в форме ордена или церкви, а в вечерних платьях. — Спасибо. Кэйа... Следом он хочет спросить, есть ли у Кэйи минутка. Надо поговорить, об этом Дилюк думает весь день. Надо понять, почему Кэйа рядом с ним, но не мыслями; почему он суетиться и язвит больше обычного; что он думает о празднике и назначении Дилюка. Не рад за него? Злится? Завидует? Решил, что это что-то изменит между ними, и Дилюк станет задирать нос, отдавать ему приказы? Всё не так, и он должен это объяснить. Что бы Кэйа ни думал, Дилюк хочет его выслушать и понять. Только им всё никак не удавалось побыть вдвоем в последние дни, либо беседа уходила в другое русло. Вызвать его на разговор Дилюк не успевает. Кэйа слишком быстр. — Ну же, Дилюк, ты выглядишь так, будто уже хочешь позвать меня к себе в кабинет и отчитать. Расслабься немного, день был тяжелый. — Его рука хватает со столика бокал с темной жидкостью. Похоже на вино, но это не оно. — Мы с дамами хотели бы услышать твое мнение по поводу этого напитка. — Вино не пью и пить не буду, уж извини. — А это и не вино, — обиженно парирует Кэйа. — Отборнейший пепельный коньяк из Фонтейна. Соглашайся. Не каждый же день становишься капитаном кавалерии. — Мне ничего этого ещё пока нельзя, — вставляет Барбара, скромно сжав руки, — но очень хотелось бы послушать, что Вы думаете. Дилюк уже говорил, что она может обращаться к нему на «ты», но Барбара всё никак не привыкнет. Кэйа подмигивает ему, подталкивает плечом. Он наконец согласится пойти и поговорить с ним, если Дилюк выльет в себя полбокала алкогольной дряни? Очередной спор о спиртном точно не приведет его к желаемому. Он забирает бокал и молча выпивает жидкость, но не рассчитывает дозу, потому что вовсе не собирался пить. Дилюк хотел сделать пару маленьких глотков, но случайно вылил себе в рот почти весь бокал. Выплюнуть коньяк перед гостями он не мог, только проглотить. Противно, ещё противнее, чем вино — спирт обжигает язык и горло. Джинн обеспокоенно смотрит на него: наверное, он скривился. — Ну как? У самого Кэйи лицо слишком красное, зажатое, будто ему плохо. Уже перебрал? А может, злится оттого, что Дилюк подошел к ним? — Хорошо согревает. Такой коньяк бы пить темными вечерами у камина, пока за окном идет дождь... смаковать легкую ноту горечи на языке. — Он силится не закашлять. Дилюку не нравится вот так описывать мерзость, прокатившуюся по его горлу, но этой вычурности их с Кэйей приучил отец. Сейчас именно такого ответа ждала Барбара, для которой мир алкоголя ещё под запретом. — Ух ты, я прямо представила картинку! Вы здорово описываете вкус, господин Дилюк! — Спасибо. Кэйа, я пойду... подышать свежим воздухом, — говорит он с нажимом и надеется, что его поймут. — Хорошо. Я бы тоже проветрился. Скоро присоединюсь к тебе. Удивительно, даже не стал от него отмахиваться. Так Кэйа всё-таки тоже хочет с ним поговорить? Его взгляд почти ощутимо упирается в спину, когда Дилюк направляется к запасному ходу, чтобы выйти во двор. С каждой секундой коньяк всё сильнее греет его изнутри, и Дилюк понимает, что это он перебрал. Такое бы не у камина пить, а вообще не пить, особенно ему. Опять поддался на провокацию Кэйи... только бы он уже пошел за ним, чтобы они могли всё прояснить. Сначала он шатается меж деревьев и кустов, позволяет прохладному ветру хоть частично согнать с него опьянение, а потом ноги ведут его к пристройке. Здесь никого. Хорошее место для разговора, а? Они с Кэйей частенько тут прятались. Наверняка он догадается, куда пошел Дилюк. Он бесцеремонно плюхается на стог сена, как совсем не подобает аристократу и капитану кавалерии, потому что устал. Хотя бы в пристройке он хочет на миг лишиться титулов. Когда они прятались здесь с Кэйей в последний раз, всё было так просто, без званий и посвящений. Только они, их игры, их тайны. Он не хочет лишиться этого. Не хочет со дня, когда он так усердно выхаживал в этой пристройке раненного павлина, что заснул, заговорил с птицей во сне, дал клятву... «Маленькие павлины напоминают фазанов своим коричневым, скучным оперением. Повзрослев, они распускают пышный синий хвост, похожий на веер с рисунком тысячи зелёных глаз». Он ни разу не думал об этом в таком ключе, но когда Дилюк очнулся, ему сказали, что птица улетела — был ли это знак? Мог ли Кэйа точно так же покинуть его, расправив крылья? Не буквально, вряд ли бы он вдруг ушел из их дома, но... мог ли он затаить на него обиду? Коньяк так мягко обволакивает нутро, что кажется, будто Дилюк лежит на ковре у камина, а не на сене. Веки тяжелеют, мысли путаются. Ему снятся мама и Кэйа в райском саду Селестии. Кэйа говорит, что не должен здесь быть, это запрещено, а она всё равно приглашает его поиграть с райскими птицами. Дилюк смотрит на них словно из-за толщи стекла: ему тоже туда нельзя. Всё потому, что он с подачи брата усомнился в божественном происхождении сада. Кэйа сказал, что их место там, где не видывали солнечного света, но Дилюк всё равно хочет к ним, хочет для них и рая, и сада, и он готов погнаться за... — ...люк. Господин Дилюк, проснитесь, пожалуйста. Он вскакивает в стоге сена. Архонты, он действительно заснул, а Эрнест пришел его будить. Он отдергивает руку от плеча Дилюка. — Мы Вас обыскались... Господин Кэйа сказал, что Вы либо вышли подышать свежим воздухом, либо ушли спать пораньше, но в комнате Вас не было. Мы волновались. — Что? — спрашивает он сонным голосом. — Где Кэйа? — Тоже пошел спать, наверное. Гости давно ушли, все готовятся ко сну. Дилюк недовольно встает. Кэйа так и не пришел за ним, значит... Вот же врун. Избегает его? Эрнест провожает Дилюка до поместья — на ногах он стоит не очень уверенно, — отдает его в заботливые руки Аделинды. Забота отца на сегодня кончилась: он сдержанно ругает Дилюка за своенравие, а тот просто молча кивает, не в силах ответить. Перед гостями его прикрыли, сказали, что он почувствовал себя нехорошо и отбыл ко сну пораньше, но на деле Эрнест почему-то нашел его пьяным в стоге сена. Позор. Нельзя же вот так пользоваться тем, что все они были заняты гостями и верили в его благоразумие — думали, если уж Дилюк отошел, значит, в том была надобность. Он снова кивает как болванчик, и отец наконец отпускает его. Аделинда помогает снять часть костюма, и за это Дилюк ей очень благодарен. Он смотрит на свою постель и понимает, что пока заснуть не сможет. Кэйа. Он должен его увидеть, даже если ноги заплетаются. Должен хотя бы постучать в дверь его комнаты и услышать ответ. Должен знать, что у них ещё будет и завтра, и послезавтра. Огромными усилиями Дилюк доходит до его двери, пока никто не увидел, и тихо стучит. Ответа нет. Кэйа уже заснул? Может, всё-таки не стоит его будить... Что-то заставляет Дилюка сползти чуть ниже — то ли усталость, то ли интуиция — и его лицо приближается к замочной скважине. Он заглядывает в неё. Кэйи нет в комнате, его постель пуста. Там только обманчивая гора из одеяла, которую его научил делать Дилюк. В детстве эту гору они делали на случай, если хотели поиграть или почитать в комнате Дилюка, а сейчас... Напился и ускользнул. Куда — неясно. Только бы не с Джинн или другой девчонкой. А то что? Дилюка так колит злость, что он отскакивает от скважины, как ошпаренный, уж слишком живо мчится к себе и камнем падает на кровать. Обманщик. Лжец. Предатель. Хотя бы мог не давать надежду. «Если ты себе что-то запрещаешь, это не значит, что и Кэйе тоже нельзя», возражает другой голос. «Этим он никому не причиняет вреда». Не причиняет, как же. Тогда почему на душе так гадко? Дилюк бьет кулаком подушку, до боли сжимает веки и просто ждет, когда его вырубит, когда наступит рассвет и Кэйа вернется домой. Вернется к нему. *** Наутро Дилюк спускается к завтраку с раскалывающейся головой и с благодарностью принимает от Моко настойку, которая должна облегчить ему жизнь. Кэйа там, за столом, уже щебечет с отцом, как ни в чем не бывало, обсуждает с ним статью из местной газеты. Дилюк упорно сверлит его взглядом, пока жует свою яичницу, но Кэйа будто не замечает. После завтрака Дилюк врывается к нему в комнату и закрывает за собой дверь. Кэйе не убежать — суббота дарит передышку от рыцарского долга. — Где ты был вчера? Ему самому смешно от вопроса: будто спрашивает не брат, а ревнивая жена, но что ещё он мог спросить? С Кэйей нельзя по-другому. Только напролом, или он снова найдет, как извернуться. Тот перестает рыться в вещах и поворачивается к нему. Сегодня он без расшитого жилета и шелков, в обычных брюках и рубашке. Она застегнута под самое горло. — О, Дилюк, необязательно вот так врываться. С удовольствием помогу тебе вспомнить события прошлого вечера. Я был на твоем празднике, разумеется. — И ты обещал найти меня, когда я сказал, что ухожу, — он приближается, — ты знал, что я давно хочу с тобой поговорить. Почему не пришел? — Я пришел, но ты так очаровательно спал, что я не нашел в себе сил разбудить тебя, а в спальню отвести не мог — гости бы нас не так поняли. Дилюк почти рычит, но сдерживается, чтобы не схватить Кэйю за ворот и не прижать к комоду. — Сам споил меня, и сам же этим прикрываешься. Молодец. — Я не думал, что на тебя и коньяк так повлияет! — Он всплескивает руками. — Зато теперь мы знаем, что... — Куда ты ходил ночью, пока все спали? — А? С чего ты это взял? — Я не дурак, Кэйа. Я видел, что тебя не было в комнате. Ну так что? — Дилюк заранее пытается найти ответ на его лице. — Продолжил попойку? Ходил к девчонкам? Он думал, Кэйа засмеется, захлопает глазами, отведет взгляд. Вместо этого он поджимает губы и смотрит на него уж слишком пусто. Как будто ответ убил бы Дилюка. — Ну... Чего уж скрывать, вино в голову ударило. — И всё же вот она, его коронная улыбка. Выражение лица вмиг становится привычным. — Шатался по городу и вернулся в постель под утро. Залез через балкон. Излюбленный прием, ничего нового. Но есть что-то новое в болезненном виде Кэйи, в его покрасневших глазах и в том, как он нервно сжимает дрожащие пальцы — будто противится чему-то сильному и необратимому, сродни лихорадке. Дилюк делает шаг назад. — Ты... злишься на меня? На всё то, что произошло? — Что? Нет, конечно. Ты о чем вообще? — Про праздник, про мое назначение капитаном. Что ты думаешь об этом на самом деле? Кэйа почти смеется. Над ним? — О, Люк, — он кладет холодную руку ему на плечо, — я думаю, ты будешь замечательным капитаном. Давно пора показать нашим закостенелым командирам, что мы можем. Ты станешь для всех символом перемен. А я буду рядом, что бы ты ни решил. Моя клятва ничем не хуже той, что ты дал на церемонии. — Ты... ты это искреннее говоришь? — А с чего ты решил, что неискренне? — Ты так себя вел, что я подумал... может, тебя это расстроило... Я просто хочу знать, ладно? Мне не всё равно, что ты чувствуешь. Ты же мой брат, и я л... л-люблю тебя. Ну он и выдал. Это «люблю» прозвучало как-то неправильно, уж слишком откровенно, как и всё, что он сказал. Да на него до сих пор коньяк действует, не иначе! Чем ещё взять Кэйю, если не откровенностью? Подставиться самому и надеется, что в ответ не плюнут в душу. Играть в его психологические игры Дилюк никогда не умел. — Лю-ю-юк. — Он склоняется ближе. Его покрасневший глаз немного пугает: сосуды потрескались так, что кажется, будто Кэйа не спал ни минуты. — Ты тоже мой брат. Как я могу расстроиться? Только ты был достоин занять этот пост. Или ты сам не рад? — Я рад... Отец этого хотел. — Отец, значит. — Речь не обо мне, а о тебе. Кэйа приобнимает его, утыкается лицом ему в плечо. Его волосы пахнут чем-то похожим на... пепел? Это едва заметный запах, необъяснимый и нечеловеческий. Словно благовоние для колдовского ритуала. — Боишься ответственности, да? — шепчет он. — Но кроме тебя некому. Не потому, что так надо, а потому, что это не мог быть никто другой. Я не знаю человека способнее и талантливее, Дилюк. Тебя назначил не магистр — в душе ребята давно избрали тебя своим ориентиром, как и я когда-то. И ты приведешь нас к чему-то замечательному. Он немного сжимает Кэйю в ответ. Ему тепло почти так же, как и вчера, когда его обдало жаром от коньяка. Они стоят у окна, и спины им греют утренние лучи солнца. Даже если Кэйа что-то скрывает, ему невозможно не верить. — Подлиза, — подкалывает Дилюк. — Но почему-то я тебе верю. И... сделаю всё, чтобы не подвести. — Скорее уж я подведу тебя, чем наоборот, — Кэйа пытается ущипнуть его за бок, а Дилюк неловко уворачивается в его хватке, но его плечи крепко сжимают. Кэйа будто когтями вцепился. — Я с учебой не всегда в ладах. Будем прикрывать друг друга. — Да... — Правда? Как же круто, когда твой брат капитан. — Поблажек не жди, — предупреждает Дилюк. Кэйа усмехается, и на минуту они замолкают. — Почему-то ты пеплом пахнешь... — Ха-ха. Пепельный коньяк из Фонтейна дает о себе знать. Неужели запах такой стойкий?.. Неважно. Дилюк больше слышать ничего не хочет об этом коньяке. Кэйа вел себя так радушно и дружелюбно, что казалось, будто вчера его подменили. Только запах и его болезненный вид напоминали о том, что вчера всё было: его обман, беспокойство, нервный смех невпопад. Засуетился перед праздником, распереживался за Дилюка? Между ними всё по-прежнему? Он правда говорил искренне. За долгие годы Дилюк лишь немного научился распознавать, когда Кэйа врет — хоть и никогда не мог понять, в чем была ложь, — но его искренность ни с чем не спутаешь. На душе всё ещё неспокойно. И правда, может, не в Кэйе дело, а в страхе перед новой ответственностью. Страхе не оправдать надежды отца, надежды Кэйи. А ему, кажется, всё равно, он примет его любым и пойдет за ним до конца. Это знание стирает любой страх перед неизвестностью. Они стоят в неловком объятии так долго, что Кэйа шутит, как бы кто-нибудь из них не заснул — Кэйа так точно может. У Дилюка проскальзывает мысль, что он и не против. В следующие две ночи он снова не застает Кэйю в постели, но отговорки у него прежние — гуляния продолжаются. Он остается только в третью ночь, и наутро его болезненный вид сменяется обычным. Дилюк отступает.