Останься до рассвета

Настает их пятнадцатое лето. Даже в самых просторных залах поместья стоит невыносимая жара, солнце печет головы, пот липнет к телу. Отец ругает Кэйю за то, что тот распахивает рубашку во всю грудь и ходит так по дому, смущая служанок, а Кэйа делает вид, что упадет в обморок, если застегнет хоть одну пуговицу. Дилюк тоже упал бы, если бы не гордость. В обморочном состоянии, наверное, не чувствуешь жары. Не видишь голой груди Кэйи, по которой скатывается пот. До обморока их чуть не доводит новый слуга, которого временно нанял отец. Его зовут Нагиса, он с семьей недавно переехал в Мондштадт из Инадзумы и искал работу. Совсем юный, но вроде бы хозяйственный, вполне справлялся с мелкими домашними делами в полупустом поместье. Близились выходные. Они остались здесь вчетвером с Нагисой: отец отпустил слуг и работников на время жары. Во-первых, у многих приближалось время заслуженного отпуска, а во-вторых, работать в такой солнцепек невозможно. Да и если честно, ходить по дому в расстегнутых рубашках, а то и без них, хотелось не одному Кэйе, только воспитание не позволяло. В первые же дни своей работы Нагиса нашел, чем их удивить. Точнее, Нагиса в сговоре с силами природы, пожалуй. Он никогда не жил в Мондштадте, и понятия не имел, что сейчас в разгаре сезон цветения полята. Это местная культура деревьев, известных тем, что на их ветках зреет нечто наподобие пуха. Во время цветения он разносится по всей округе, как зараза. Были даже в Спрингвейле случаи, когда полятный пух покрыл все крыши домов, четыре дня чистили. Что страшного сделал Нагиса, не знавший об этих случаях? Настежь открыл едва ли не все окна в поместье, когда почуял, что среди жары наконец поднялся ветер. Надо же было сделать доброе дело, проветрить залы. Отец в это время сидел в своем кабинете, Дилюк и Кэйа — в бильярдной комнате. Нагиса и вовсе пропал в прачечной. Когда они заметили, что что-то не так, худшее уже произошло. Пол, стены, шторы, люстры, ступеньки, ковры, картины. Всё в полятном пухе. Чтобы это убрать, понадобится не одна пара рук. Дилюк чуть штору не поджег от злости, когда увидел это безобразие. Горстку пепла не придется чистить от пуха, так? От убийства Нагису спас только Кэйа, и ещё сказал что-то вроде: «чужак всегда поймет чужака». Нагиса не знал, Нагиса не хотел, это ясно. Он уже десять раз падал на колени, вытирал слёзы с соплями и умолял не выгонять его, он всё уберет и исправит. Только они отлично понимали, что в одиночку он будет исправляться дня три. Уйдет и не меньше дня или двух на то, чтобы найти добросовестного слугу для помощи с уборкой или послать запрос в Гильдию искателей приключений. За хорошую плату некоторые искатели готовы были хоть убраться, хоть станцевать сумерскую румбу, но перед этим Гильдия должна была одобрить запрос и обнародовать его... Всё бы ничего, если бы не папина аллергия на этот пух. Из кабинета в тот день он так и не вышел. Дилюк с Кэйей сказали ему оставаться внутри, чтобы тот не покрылся волдырями, носили ему еду и воду. Отец не может сидеть по три дня в кабинете, пока они ищут прислугу. Ему надо работать, а Нагисе надо исправляться. Единственный выход сейчас, как предлагает Кэйа — наплевать на манеры аристократов и убраться всем вместе. Отцу скажут, что они как джентльмены помогли человеку выйти из трудной ситуации, не поставить себя в ещё более неловкое положение. С этой отговоркой он всё равно будет на них ворчать, но недолго. У Дилюка дергается бровь. Не в манерах дело. Сегодня у них с Кэйей выходной. Дилюк хотел полдня дурачиться с ним вместе и играть в бильярд, а не убираться. Кэйа первым закатывает рукава и сует ему в руки швабру. Он грязной работы никогда не гнушался... особенно в ордене. — Не дуйся. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Дилюк бурчит и выхватывает у него швабру, Нагиса боязливо делает шаг назад. Под руководством Кэйи они разделяют зоны уборки: Нагиса пока займется беспорядком у парадного входа, а Кэйа и Дилюк начнут с главного зала. — Ты уж не пугай парня, — говорит Кэйа, поддевая ботинком горстку пуха в углу. — От тебя аж жар пошел. — Потому что в поместье жарко. — Нет, потому что твой Глаз Бога взбесился. Мне тоже обидно, что не хватило времени выиграть у тебя партию, но ничего не поделаешь. Доиграем после. — Это я у тебя выигрывал. — Да-да, господин Дилюк, как скажете. Может, сыграем в любопытнейшую игру «чья кучка пуха больше»? Дилюк усмехается только на секунду, а потом вспоминает, что вообще-то он ужасно зол. Все его планы расстроены, дом загажен, здоровье отца под угрозой, и Кэйа... Несмотря на все замечания, он так и не застегнул рубашку. Дилюк не возражал. То есть, возражал. С одной стороны, отец прав, так себя вести не подобает. С другой стороны, стоит ли напирать на Кэйю, который почти всегда ходит в водолазках под горло, если кругом действительно стоит невыносимая жара? Служанки разъехались, и он уже никого не смущает своим видом — точно не Дилюка. Рядом с ним Кэйа мог вести себя куда свободнее, чем рядом с отцом, и взамен Дилюку позволяли те же вольности: высказаться чересчур резко, поделиться наболевшим, пожаловаться... Куда пожаловаться на его расстегнутую рубашку? Дилюк пытался сосредоточиться на пухе, потому что кучка Кэйи укрупнялась куда быстрее, чем у него, но выходило плохо. Рубашка его беспокоила ещё до уборки, когда они играли в бильярд. Может, поэтому он начал проигрывать. Он даже не понимает, в чем дело, почему он постоянно оборачивается и не может взять себя в руки. О, с какой довольной ухмылкой будет ходить Кэйа, если Дилюк проиграет. А потом, как они закончат уборку под ночь, он предложит ему доиграть в бильярдную партию, если Дилюк захочет взять реванш. И Дилюк устало пойдет за ним, задразненный и проигравший, но будет доволен тем, что они... — Господин Дилюк, господин Кэйа, могу ли я трогать эту вазу? — Нагиса так неожиданно выглядывает из-за колонны, что Дилюка передергивает. — Пух и в неё забился... — Оставь, мы сами вычистим, — отвечает Дилюк. — Это любимая ваза моей покойной мамы. — О... Как скажете. Нагиса уходит. Казалось бы, можно вздохнуть с облегчением, но тут к нему сзади подходит Кэйа. Он шумно дышит через нос — устал, опирается на его плечо и жмется к спине грудью. Полуголой и слегка потной. — «Сами вычистим»? Значит, я могу забрать пух из вазы в свою кучу? Дилюк не слышит вопрос. — Делай, что хочешь. Кэйа смеется. В волосах у него тоже маленькие пушинки: на свету они почти кажутся маленькими звёздами, и Дилюк с трудом отворачивается. Ещё пятнадцать минут он усердно орудует шваброй, а потом берет с собой тряпки и говорит, что пойдет убираться на второй этаж. Кэйа кричит ему вслед, что кучки пыли на каждом этаже они сравнят отдельно. Он заходит к себе в комнату и тяжко вздыхает. Конечно же, Нагиса открыл окна и здесь. Пух свисает даже с люстры. Дилюк чистит всё от пола до комода, на всякий случай подметает и под кроватью — для этого пришлось вытащить оттуда пару книг. Сверху лежал недочитанный трактат епископа Корнелия «О природе влечения и духовной связи». Он видел, как Эмбер читала его в перерыве, и заговорил с ней об этом. Она страшно смутилась, что он проявил к этому интерес, но сказала, что трактат в принципе дочитала и может одолжить — сунула Дилюку в руки, когда он кивнул, и убежала. Он думал, если возьмет её книгу, то сможет хоть немного понять этих странных созданий — девушек, с которыми у них так мало общего. Некоторые дамы проявляли к нему излишнее внимание — просто потому, что Дилюк был с ними вежлив. Папа говорил, что Дилюк тоже должен проявлять внимание. Тот отвечал, что его цель — стать достойным рыцарем, а не гоняться за юбками. Ни разу в жизни он не встречал девушку, с которой хотел бы сблизиться. У него и так есть близкие, разве нужен кто-то ещё? Казалось, в трактате должно быть написано что-то девчачье про любовь, но с точки зрения церкви Фавония. Анемо Архонт подарил своему народу свободу жить и любить, но неужели его учение в самом деле дозволяло любить кого угодно?.. Трактат в целом был посвящен этой теме. Одно место в тексте Дилюку особенно запомнилось, и он часто его вспоминал. Там говорилось: «Вы были призваны к свободе, братья. Только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу. Любовь долготерпит, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не ищет своего, не мыслит зла, не радуется неправде; все покрывает, всему верит, все переносит. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил; а как стал мужем, то оставил младенческое». Дилюк бережно стряхивает пух с книги, находит страницу с этим фрагментом. Почему-то он чувствовал, что это относится к нему, отвечает на его вопрос, который он не смел озвучить даже про себя. Дверь резко открывается. Он успевает только вскочить и уронить книгу на кровать. — Скажи, Дилюк, я могу протереть портрет над камином, или... О. Он надеется, что если не станет подбирать книгу, то не выдаст себя, и Кэйа не обратит на неё внимания. — Только чур перьевой метёлкой, — невозмутимо отвечает Дилюк. — «Не переживай, Кэйа, я уберусь на втором этаже, доверься мне, Кэйа»! Мы с Нагисой трудимся не покладая рук, а ты зачитался книжкой? «О природе вле...» Когда он пытается приблизиться к кровати и прочесть название, Дилюк тут же убирает книгу подальше. — На ней тоже был пух. Сейчас буду чистить от него люстру. Поможешь? Кэйа не слушает. — Погоди-ка, знакомая обложка... Разве это не любимое чтиво Эмбер в перерыв? Как оно к тебе попало? — Она сказала, что мне интересно будет почитать, и одолжила книгу. Невежливо было бы отказаться. — Хм... И давно ли ты интересуешься Эмбер? — Кэйа, я не... — Шучу. — Он машет рукой. — Не думаю, что ты ей интересен. — Шутки у тебя дурацкие. — Прямо как твой вкус на девчонок. — Нет у меня вкуса на девчонок, — огрызается Дилюк. Он не сразу понимает, как это прозвучало. — А?.. — Мы будем обсуждать чепуху или убираться? — Он зло хватает перьевую метёлку и пытается достать ей до люстры. — Чепуха мне любопытнее. Дилюк только фыркает в ответ и больше не обращает на Кэйю внимания. И так сказал слишком много. Тут он чувствует, как к нему снова подходят сзади. — Давай подсажу. Это не вопрос — Кэйа тут же подхватывает его, как мешок, и помогает достать до люстры, хотя Дилюк мог бы просто снять ботинки и встать на стул. Да и Кэйа сам мог бы смахнуть оттуда пыль, раз уж так гордился тем, что он самую малость выше. Дилюк хочет возмутиться, но решает, что смахнуть пух и покончить с этим будет быстрее. Хотя... он не чувствует, что сейчас упадет — Кэйа крепко держит его за пояс. Всегда стоял за его спиной, был поддержкой и опорой. Пух Дилюк смахивает явно медленнее, чем стоило бы. — Мне кажется, или ты стал легче? — Кэйа решает заговорить в момент, когда ставит Дилюка на пол, и слова жаром ударяются ему в шею. — Смотри, не превратись в перышко. — Тебе работы мало, что ли? — Уже ухожу. Он правда уходит, но явно недалеко. Дилюк вздыхает и потирает лицо. За что ему все эти... странные происшествия? Папа говорил, они сейчас в том возрасте, когда организм быстро растет и меняется, а разум порой за ним не поспевает. Нужно просто дать себе время. С уборкой они заканчивают чуть ли не к ночи. Дилюк убирает западное крыло, Кэйа — восточное, Нагиса помогает с большими комнатами, где в одиночку убираться тяжелее всего, и именно он выигрывает соревнование «чья кучка пуха больше». После этого они устало оттаскивают набитые пухом мешки в пристройку. Кажется, всё чисто, и отцу не грозят последствия аллергии. Завтра с утра он отбудет на деловую встречу, и Нагиса ещё раз проверит, не забился ли пух в самые труднодоступные места. Кэйа отбывает ко сну первым. Дилюк желает ему спокойной ночи, а потом перекидывается парой слов с отцом в коридоре — после этого тот быстро заходит в свою спальню, прикрыв рот и нос платком. Нагиса ещё возится на кухне. Дилюк заканчивает готовится ко сну и идет к себе. Прежде, чем он тушит в коридоре последнюю лампу, Дилюк замечает какую-то грязь прямо под дверью Кэйи. Вот так повод подколоть господина чистюлю. Отец не обрадуется, если случайно увидит это утром, когда будет спешить на встречу. — Ай-яй-яй, Кэйа, кто же так убирается? А ещё на меня наговари... Дилюк нарочно говорит погромче, но когда подходит к двери и видит, что это была за «грязь», то замолкает. Под дверью Кэйи лежит перо и немного пуха. Это явно не пух полята. — Кэйа? Дилюк стучит в дверь, но ответа нет. Закрыто. Через замочную скважину он глядит на пустую постель, где нет даже обманчиво скомканного одеяла. Кэйа снова ускользнул? Расстроился, что их... его планы сорвались, и хотел сходить куда-то ещё? Или... не зря же он сегодня упоминал девчонок? Бред какой-то. С ним же ничего не случилось? Дилюк сказал бы отцу, но не хочет стучать на брата — беспокоиться будут, если тот не заявится под утро. Он склоняется и дрожащими руками подбирает перо. Последняя лампа в коридоре гаснет. По дороге в свою комнату Дилюк вспоминает многочисленные разговоры из детства: «Кэйа, помнишь, я рассказывал, как до твоего появления в нашем доме встретил во сне птицу, и принял это за знак? Будешь смеяться, но иногда мне кажется, что ты волшебный... что ты и есть та самая птица». «Ха-ха, Дилюк, вот так раз! Это я всегда считал тебя волшебником. Всё-то у тебя получается!» Или в другой раз, когда Дилюк только получил Глаз Бога: «Скажи... а Глаз Бога позволяет обладателю превращаться в кого-нибудь?» «Не слышал о таком. Почему ты спрашиваешь?» «Я до сих пор уверен, что ты умеешь превращаться в павлина». «Хм. Крио павлин, так и запишем. Ты тогда попробуй, превратись в сову, или в кого там, тебе бы пошло. Сердитая-пресердитая огненная сова... Или ты у нас феникс? Нет, погоди, можно ведь и в черепашку превратится, а то ты всё переживал, что сэру Клаусу совсем одиноко». «Я серьёзно спрашивал, вообще-то...» «А я серьёзно ответил!» Год назад черепаха умерла от болезни. А может, всё же от одиночества. Дилюк сам страдал от него в детстве, пока не нашел спасение в Кэйе. Он садится за письменный стол, включает лампу и достает из ящика свой памятный альбом, листает страницы в начало. «Маленькие павлины напоминают фазанов своим коричневым, скучным оперением. Повзрослев, они распускают пышный синий хвост, похожий на веер с рисунком тысячи зелёных глаз». Перо в его руке почти идентично тому, что покоится на одной из первых страниц альбома. Разница в том, что на новом пере начал проступать узор глаза. *** Утром от болезненного на вид Кэйи снова пахнет пеплом, но на все вопросы он лишь отшучивается или уходит от ответа. В этот раз Дилюк уверен, что дело точно не в пепельном коньяке из Фонтейна. Только доказательств у него нет и никогда не было.