Останься до рассвета

В шестнадцать лет Кэйю повышают до офицера кавалерии. Отец предлагает устроить праздник, какой когда-то устраивали в честь назначения Дилюка капитаном кавалерии, но Кэйа наотрез отказывается. Говорит, что хочет тихо отметить с семьей. Для него это праздник в первую очередь потому, что его повышению рады отец и Дилюк. Теперь Кэйа официально переведен под командование брата. Они скромно отмечают его успех в «Доле Ангелов». С ними все, кого Кэйа знает и не знает, в том числе ребята из кавалерии, но никого, кто неприятен Дилюку. Пришли Джинн, Эола, Эмбер. Томас, к сожалению, не здесь. Недавно он последовал за отцом в его родную Инадзуму, бросив всё, и с тех пор о нем ничего не слышно. Пахнет едой и алкоголем; чужой смех звенит в ушах вперемешку с песнями бардов — то и дело просят сыграть что-нибудь новенькое; их компания пьяно пляшет под гитару на втором этаже и заказывает всё новые порции фруктовых шашлычков. Повара только и успевают готовить, а официанты — подавать. И всё равно Дилюк чувствует, что ему достается едва ли не больше внимания, чем Кэйе. Когда люди подходят к их столу, чтобы поздравить Кэйю с повышением, то обязательно поздравляют и его: «Ваш брат такой молодец! Наверное, Вы очень им гордитесь». Он держится подальше от шумных обсуждений и плясок, но толпа не оставляет его в покое: когда рыцари напиваются вдрызг, то пытаются всей гурьбой поднять Дилюка и Кэйю вверх. Он хочет отказаться, но Кэйа заверяет, что это повышает командный дух у подчиненных. Хитрец. Обставил всё так, чтобы его сразу же приняли на новом месте. Оно и правильно. Но он устал, и это видно. Когда под ночь они отправляются домой в кэбе, Кэйа едва не засыпает у Дилюка на плече. Он пропах одуванчиковым вином. Они предупредили, что будут поздно — отец и слуги уже спят, наверное. Дилюк думает, что по возвращении и они с братом завалятся спать, но стоит ему отвернуться, и Кэйа исчезает. Он ищет его на втором этаже, но спускается на первый, заслышав шаги на кухне. Там уже никого, только шкафчик с алкоголем приоткрыт, и след от грязных сапог тянется к запасному входу. Дилюк выходит наружу и натыкается на Кэйю в пристройке. Тот лежит в сене и прикладывает холодную бутылку ко лбу. — А помнишь... — заговаривает Кэйа, даже не взглянув на него: узнал по шагам, — помнишь день, когда ты стал капитаном? Я тогда ещё думал, почему это ты не шибко обрадовался. Такая должность, такие почести. Теперь, кажется, понимаю. Много шума из ничего. Я всё думал о том, что же со мной будет... — его тон меняется, словно он уже говорит не о повышении. — Вот, попробовал запить грядущее. Может, не так тяжко будет меняться, подстраиваться... делать вид, что ты такой же, как и вчера, даже если это вранье. Ну, мне не привыкать. Закончив пьяные рассуждения, он хлопает по сену рядом с собой. Почему-то Дилюк ложится рядом вместо того, чтобы отругать брата и отвести в его комнату. — Зато будем чаще видеться. — Дилюк рассеянно стряхивает солому с его плеча и заговаривает тише. Кэйа остался в одной рубашке, как и он. — Я давно этого жду. Плечо Кэйи дергается под его рукой. — Да, наконец-то. Я соскучился по твоему утреннему ворчанию. Теперь и в ордене послушаю. — Молчал бы... — Бутылка над головой Кэйи неприятно задевает макушку Дилюка. — Эй, тебе что, в таверне не хватило? — Это я у тебя должен спрашивать. Не я целый вечер пил виноградный сок. — Даже не начинай. — Глоточек за меня, а? Мы же одни, позориться не перед кем. Завтра выходной, отоспишься, даже если тебе поплохеет. — Или я просто могу не пить. — Ну Лю-ю-юк... — Неожиданно Кэйа отпихивает бутылку и сгребает Дилюка в охапку, бормоча ему в плечо, — Дилюк-Дилюк-Дилю-ю-юк, не вредничай... Он так ошеломлен, что не может пошевелиться. Кэйа горячий, слишком горячий для того, кто владеет силой Крио — или это от Дилюка исходит жар? Ему душно, но он не пытается высвободиться. Пальцы путаются в рубашке Кэйи. На ум приходит картинка: так он когда-то обнимал дорогое ему существо и молил, чтобы оно не покидало его. Желание исполнилось. — Попался. Теперь ты должен сделать глоточек за брата, — его дыхание обжигает ухо, а слово «брат» будто обдает ледяной водой. Кэйа нависает над ним, чтобы достать пробку из уже открытой бутылки. Он подносит горлышко к губам Дилюка, но тот не открывает рот. — Знаешь, как я тебя после этого буду называть? — Кэйа склоняет голову. — Неоткрывашка. Сегодня он не слышал шутки глупее, но Дилюк смеется, и вино проливается ему в рот: его так много, что он едва успевает глотать, лишь бы не задохнуться. Когда Дилюк начинает брыкаться в его хватке, Кэйа убирает бутылку, пока тот не оплевал вином всю пристройку. — Доволен, чтоб тебя? — Он раздраженно вытирает рот. Алкоголь обволакивает горло, оседает в животе. Дилюку ещё жарче — и так казалось, что его опьянил душный вечерний воздух, но теперь он пьян в самом деле. После этого Кэйа убирает бутылку и просто падает на него, будто перепутал Дилюка с кроватью. Он думает, что Кэйю просто прихватило, или голова закружилась, сейчас эта пьяная выходка закончится. Только она никак не кончается, а Дилюку всё сложнее приказывать телу не отзываться на происходящее. — Эй... не лежи на мне, — бормочет он и упирается ладонью в лицо Кэйи, задевая повязку. Странно, но почему-то кажется, что жар исходит даже от его глаза. — Я же не девчонка. Кэйа приподнимает голову. — А это тут причем? Ты красивее. Дилюк аж теряет дар речи о такой наглости. — П-притом, что с братьями так не лежат, и не нависают над ними вот так. Ты... должен делать это с девушками. Или с кем-то другим. — А ты никогда не хотел потренироваться? Нет, не хотел, только не так. Кэйа пьян. В стельку пьян. Один лишь Дилюк мыслит трезво — мыслил, пока и его не напоили. Губы Кэйи в сантиметре от его губ, медленно двигаются всё ближе. Дилюк не отталкивает его. Запах вина с новой силой ударяет в нос, волосы Кэйи лезут в глаза, и Дилюк едва не отплевывается от поцелуя. Кэйа робко лижет его нижнюю губу. Дилюк открывает рот случайно — скорее оттого, что ему щекотно. Язык касается его зубов, нёба, и должно быть противно оттого, что перемешивается их слюна, но Дилюку слишком жарко, чтобы думать об этом. Рука ложится ему на пояс, и он больно хватает Кэйю за волосы на затылке. Дилюк-то считал, что его поцелуя достойна только прекрасная и благородная дама, которую он сначала должен спасти от ненастья, затем коснуться губами её руки, как бы спрашивая разрешения, и уж потом она вправе подставить ему щеку. А после, если в ней взыграет большое чувство — губы. Вместо этого он целует своего пьяного брата в стоге сена средь глубокой ночи. Он удивлен, что Кэйа не умеет целоваться. Дилюк сам не умеет, все его знания о поцелуях — из книжек и сплетен, но он не чувствует в движениях Кэйи умелости дамского угодника. Лижется тот до смешного щекотно, их зубы стукаются, струйка слюны противно стекает по подбородку. Неужели Кэйа только строил из себя любимца девушек? Ведь мог бы выбрать любую... но нет, он по пьяни предложил Дилюку «потренироваться», даже не осознавая, что это значит. Кэйа отстраняется, когда у них кончается воздух, и утыкается лицом ему в шею. — Ты никогда не целовался, — бормочет Дилюк. — Тогда к кому столько раз уходил среди ночи? — На охоту, — кряхтит Кэйа. Очередная остроумная отговорка, вторая по частоте после «на встречу с ночными фуриями». — Говорю же, во всем тренировка нужна. Мы ж р... ик... рыцари. Кому как не нам знать. А, капитан Люк? Они только что натворили такое, за что отец мог бы снести им головы, а Кэйа говорит с ним почти так же обыденно, как за обеденным столом, будто всё это игра. Дилюк закусывает губу чуть ли не до крови. — Капитан приказывает встать. — Он сам выкарабкивается из-под пьяного Кэйи, пока злость не пробрала до костей, и тот валится на бок. — Ну Лю-ю-юк... Ты чего такой вредный? Не понравилось? — Иди ты... — Он встает и потирает переносицу. — Просто иди спать, Кэйа. Вставай немедленно. Он насильно хватает его за руку, притягивает к себе, и Кэйа шатко встает, но будто нарочно падает к нему на грудь. — Ах, капитан, я совсем новенький в Вашем подразделении. Боюсь, не найду спальню сам. Кэйа виснет у него на шее и на спине, зажав в руке бутылку, и Дилюк практически дотаскивает его от пристройки до дома. Он уже не обращает внимание на дыхание у своего уха и на губы, будто случайно задевающие его шею. Это ничего не значит — не для Кэйи. Он не доводит Кэйю до ванной, а сразу тащит его к двери. Напоследок Кэйа пытается схватить его за ворот и прошептать что-то слащавое, но Дилюк просто заталкивает его в комнату и закрывает за ним дверь. Пускай Кэйа рухнет на кровать и наконец отрубится. Если повезет, наутро он найдет свою совесть. В ванной Дилюк так сильно и зло орудует зубной щёткой, что кровоточат десна. Их только что касался чужой язык, и Дилюк уже спешит изгнать воспоминание из памяти. Будь всё по-другому, он бы не посмел так скоро стереть след от поцелуя Кэйи. Он идет к себе, но вместо того, чтобы лечь в кровать, падает коленями на коврик у неё. — О Семеро, если я согрешил... прошу, поразите меня сейчас. Дилюк не обращается к маме, и надеется, что она его не видит — иначе пришла бы в ужас. Он надеется, что его не видят и боги, но это невозможно. Они везде, видят всё и всех, и обращают свой взор не на жалких грешников, а на по-настоящему достойных людей. Именно им они даруют Глаз Бога. Разве он всё ещё достоин после такого? Дилюк смотрит на свой подарок небес, оставленный на прикроватной тумбочке. Ничего не происходит. Разгневанные ветра не стучатся в его окно, стекло не разбивается. Глаз Бога не гаснет и не трескается. Анемо Архонт подарил своему народу свободу любить. Дилюк не знал, что она может зайти так далеко. Кажется, о высоком думал только он, а Кэйа — лишь о том, чтобы подурачиться. Но чего Дилюк ожидал от него в таком состоянии? Признания в том, что Кэйа такой же грешник и извращенец? Обещаний о светлом будущем? Да чего угодно, только не плевка в душу. Или Кэйа так спокойно относился к этому потому, что они не были связаны кровью, и он не считал его братом взаправду? А как же усыновление — разве это не значило, что они семья? А их клятва — разве она не заменила кровную связь? Братьев любить нельзя, только не так, но Кэйа — его брат, и им быть не перестанет. Клятву не отменить точно так же, как и родство. Её можно только предать. Он собирается с духом, чтобы встать и постучаться к Кэйе — вдруг тот ещё не спит. Ясность нужна Дилюку прямо сейчас: кажется, он самую малость протрезвел. И он хочет спросить напрямую, что это значило для Кэйи, а не додумывать всё из-за обиды. С минуту он стоит у двери и наконец стучит в неё. Ответа нет. Храпа или сопенья — тоже. Кэйа мог бы приводить себя в порядок в ванной, но там не горел свет. Сквозь замочную скважину виден ком одеяла на кровати. Дилюк убирает от двери руку, когда замечает, что дерево под его ладонью вот-вот запылает, и возвращается к себе. В ту ночь ему снится ночная охота рыцарей на фазанов. Разведка ордена сообщила, что это и не фазаны вовсе, а обращенные разбойники, сведущие в искусстве биоалхимии. Днем они невинные птицы, желанные гости в любом дворе, а под покровом ночи превращаются обратно, грабят дома и убивают детей. Дилюк с детства мечтал уничтожить всех чудовищ Тейвата, а эти разбойники явно хуже любого чудовища. Всю ночь напролет кавалерия скачет по лесу, нагоняя злодеев, которые к полуночи должны разорить ещё одну деревню. Рыцарям удается поймать всех фазанов-разбойников, кроме главаря. Его отличительная черта — шрам и повязка на правом глазу. В самой темной чаще леса его встречает Дилюк. В нем он узнает старого друга, ту самую птицу, что подарила ему надежду в детстве. Фазан с раненным глазом сидит в траве, сложив крылья, но Дилюк знает: тот пришел отомстить за товарищей. Дилюк слезает с лошади и обнажает меч. В свете луны темная фигура встает и распрямляется в человеческую. У неё наготове оружие более страшное, чем меч: в тени он не может разглядеть, что это, но от него исходит незримая и невероятная мощь. Последнее, что фазан слишком знакомым голосом говорит Дилюку перед его смертью: «Я не шутил про ночных фурий». *** — Где ты был вчера ночью? — спрашивает Дилюк у Кэйи после завтрака, когда они остаются одни в бильярдной. Ему уже плевать, звучит ли он как ревнивец. — Под одеялом, конечно, — отвечает тот с широкой улыбкой и толкает кием шар. Промазал. — Тебя там не было. — А ты, полагаю, всю ночь дежурил у моей двери? Дилюк, отдохни уже, на караул мы выходим только завтра. — Если ты так напился, что уже ничего не помнишь, то напомню: я отвел тебя в твою комнату и пошел к себе. Минут через двадцать захотел с тобой поговорить, но в комнате тебя уже не было. — Стоп, стоп. О чем же ты хотел поговорить? — О том, что было вчера. — А... и только? Ты о моем повышении? Дилюк чувствует, как дерево кия слишком нагревается в его руке. Он делает ход и тоже промазывает. — Я о том, что было в пристройке, когда мы вернулись домой. Не притворяйся, что не помнишь. Кэйа изображает такое искреннее удивление, что Дилюк почти верит. — Я правда не понимаю, о чем ты. Наверное, не стоило мне ту огненную воду из Снежной заказывать. Но если я сделал что-то не так... прости меня, пожалуйста? Был не в себе. — Не в себе, значит, — Дилюк показательно вытирает рот рукой. — Ну да. — Просто перебрал, получается. Ничего не помнишь. Себя не контролировал. — Верно, — взгляд у Кэйи всё более непонимающий. Когда он прицеливается в следующий раз, шар закатывается прямо в лунку. — Мы же не подрались? Рука сжимает кий до того зло, что у Дилюка белеют костяшки. — Самую малость, — отвечает он и так сильно бьет кием по шару, что тот врезается в противоположный бортик стола. Кэйа отскакивает назад. Он бы рассказал ему, как они подрались губами, но боится, что такой разговор действительно приведет к ссоре. Было и было. Чтоб его, Кэйе шестнадцать, а у него уже все задатки будущего пьянчуги. Больше Дилюк не говорит с ним об этом.