Останься до рассвета

— ...пора бы. Вам уже семнадцать, — говорит папа в ответ на возмущение Дилюка. — И? Всё ещё не понимаю, почему мы должны танцевать с дочками твоих бизнес-партнеров, — бурчит Дилюк и без удовольствия засовывает в рот картофелину. Надо же было отцу испортить ужин разговором про грядущий светский прием. — Приличия ради. Или уже есть та, что могла бы тебя приревновать? — Папа... — Отлично. Я только хочу сказать, что тебе пора присматриваться к людям... к девушкам. Особенно из хороших семей. — Мне? А Кэйе, значит, не пора? — За него я переживаю меньше. — Папа подмигивает Кэйе, и тот усмехается. Дилюк фыркает. Кэйа замечает его недовольство, старается перевести тему — за это он ему благодарен. Он не благодарен ему за всё остальное. Девушки, как же. Какие там девушки, если Дилюк вот уже год как отмаливает на воскресных мессах грешные сны, где его брат предстает в совсем небратском свете. Больше всего на свете Дилюк ненавидел чудовищ, а в итоге сам стал одним из них. Наутро после таких снов ему противно видеть собственное отражение в зеркале. Он бы тоже спросил отца, что ж тот сам не обращает внимания ни на одну женщину, но его горе и его ответ Дилюк знает слишком хорошо. Другая женщина им в поместье и не нужна, если честно. Для них обоих мама была единственной на всем белом свете, и второй им не найти. С тех пор отец с головой ушел в работу. И вот опять — очередная успешная сделка о расширении поставок, на этот раз в Инадзуму. Папа привлек к переговорам лучших посредников и юристов Мондштадта. Теперь они хотели отпраздновать успех в компании своих жен и детей. Кэйа более чем готов к светскому приему — он как никто другой умел влиться в толпу и светские разговоры, — а Дилюк никак не может взять себя в руки. Готов костюм, заготовлены вежливые фразы и темы для обсуждения. Походка галантная и изящная, позабытый вальс выучен заново — раз-два-три, поворот, раз-два-три. Перед выходом в люди Аделинда в последний раз поправляет ему ворот нарядной белой рубашки и лацкан серебристого жилета. — Вам так идет светлое, — ласково говорит она. Дилюк благодарит её. Он — весь в серебристо-белом, а Кэйа — в темно-синем камзоле, расшитом золотыми нитками. Когда они выходят к гостям, на целую минуту прерываются все обсуждения о том, у какой дамы сегодня лучшее платье. Вечер тянется медленно, полный ленивых разговоров, классической музыки и звона бокалов. Отец знакомит Дилюка и Кэйю то с одним партнером по бизнесу, то с другим, обязательно представляет их сыновей, дочерей и жен — запомнить всех почти невозможно, поэтому имена они вызубрили заранее. После того, как они обходят всех по кругу и говорят с каждым не менее двадцати минут, отец отводит Дилюка в сторону и шепчет: — Тебе больше понравилась Изольда или Марианна? Дилюк еле вспоминает, кто это. Девушка в салатовом платье и девушка в сиреневом. У него на уме только расшитый золотом темный камзол. — Никто. — А жаль. Сейчас будут танцевать вальс, я считаю, надо пригласить Изольду. — Папа... — Давай, давай. Я же не прошу на ней жениться. Ты ничего не теряешь. — Вообще-то... — Ради меня, а? Он у Кэйи этому приемчику научился, что ли? Дилюк просто кивает, лишь бы эта тема больше не поднималась. Так и быть, один танец из приличия. В самом деле, негоже хозяйскому сыну строить из себя недотрогу, надо выказать гостям радушие. Довольный его кивком, отец направляется к Кэйе, и тоже отводит его в сторону. Дилюк не слышит, о чем они говорят, но уверен, что Кэйе предлагают Марианну. Музыка сменяется на более ритмичную, вальсовую, гостей приглашают к танцу. Краем глаза Дилюк видит, как Кэйа склоняется перед Марианной и протягивает ей руку. Она принимает её, но почему-то сжимает в своих ладонях и кивком указывает на остальных, куда-то в сторону Дилюка и Изольды. Кэйа кивает и становится рядом с ней. Марианна захотела посмотреть, как её сестра будет танцевать с Дилюком? Изольда ждет его ещё до того, как он приближается к ней и приглашает на танец, и это чувствуется в каждом её движении. Он берет её под руку, аккуратно кладет ладонь на талию — немного выше, чем положено. Пары рядом с ними становятся так, что они оказываются почти в центре зала и всеобщего внимания. Отсюда хорошо видно Кэйю и Марианну в толпе. После того, как станцует первая партия гостей, их сменит вторая. Зал у них в поместье хоть и большой, но всё же не бальный. Звучит музыка, гости кружатся в такт мелодиям скрипки. Дилюк сжимает руку Изольды, но старается не прижиматься к ней, и отчего-то думает: да вальс — это совсем несложно, всё равно, что держать поводья. Коня же тоже ведешь, направляешь, задаешь ему темп, когда скачешь, тот ему повинуется. С конем он справлялся — значит, и вальс с дамой переживет. Когда в танце они с Изольдой проносятся мимо Кэйи и Марианны, Дилюк отчетливо видит его поджатые губы и опущенный взгляд. Он ждал чего-то другого: ироничной улыбки, кислой мины, закатывания глаз — ведь это Дилюк танцует с девушкой первым, а Марианна попросила Кэйю подождать... но Кэйа просто выглядит грустным, словно не хочет смотреть на них с Изольдой. Тут к нему поворачивается Марианна, и его лицо снова озаряется фальшивой радостью. Ему больше понравилась Изольда, или..? Бред. С чего бы ему расстраиваться из-за Дилюка? Из-за его брата, товарища по «тренировкам», о которых можно забыть под утро? На секунду Дилюк теряет самообладание, сжимает руку Изольды едва не до боли. Она выдергивает ладонь и тут же снова берет его руку. Изольда не знает, что под перчаткой у него на ладони шрам, которого он касается губами по ночам. — Вы как будто не здесь, господин Дилюк, — бормочет она себе под нос, но он слышит. — Голова немного закружилась. Изольда хихикает так, как умеют хихикать только дочки богачей. — Не я ли Вам её вскружила? — Может быть, — говорит он и бросает взгляд ей за плечо. Музыка ненадолго стихает, одни танцоры сменяют других. Теперь Дилюк и Изольда отходят в сторону. Когда Изольда предлагает Дилюку взять по бокалу вина, он окликает слугу и просит принести ему «как обычно». Тот возвращается с отдельным бокалом, и Изольда отчего-то думает, будто это не сок, а особое вино из личных запасов. Они наблюдают за танцем Марианны и Кэйи. Дилюк сдерживается, но ему тоже хочется поджимать губы и смотреть в пол, когда Изольда восхищается тем, как они кружатся, как галантен господин Кэйа, и как нежно развиваются в танце юбки её сестры. Кружатся они долго. Марианна уговорила Кэйю на ещё один или два танца — Дилюк теряет счёт, потому что его заболтала Изольда. На разговор ни о чем он отвлекается охотно: наблюдать за Марианной в объятиях Кэйи нет никакого желания. Когда все темы для разговора исчерпывают себя, а Изольда отправляется поговорить с Марианной, Дилюк начинает искать Кэйю. Марианна говорит, что не видела его уже больше получаса. Он ушел, как только они закончили танцевать. В излюбленной пристройке Дилюк не собирается его искать. Или собирается? Он ищет в толпе Аделинду, чтобы расспросить её, но и она куда-то пропала. Вместо этого он натыкается на отца, который тоже ищет Кэйю, или хотя бы Аделинду. Они находят их на втором этаже. Аделинда с взволнованным лицом стоит у входа в ванную и будто чего-то ждет. Отец спрашивает, что случилось, и Аделинда рассказывает, как проходила мимо ванной и услышала страшные звуки, будто кого-то рвало. Она подумала, что кому-то из гостей поплохело, но это оказался Кэйа. — Он говорит, что съел какой-то экзотический деликатес с инадзумской рыбой, и ему стало плохо. Но от других гостей жалоб не поступало. Может, он просто не переносит это блюдо... Я предлагала ему целебное снадобье, но он боится, что в желудке оно смешается с алкоголем, и станет только хуже... — Кэйа, ты как? — Отец стучит в дверь. Ответ раздается не сразу. — Уже лучше. Понемногу... прихожу в себя, — слышен слабый голос из-за двери. — Просто не хотел портить праздник. Наверное, этого не заметил никто, кроме Дилюка, но на последнем слоге его голос срывается, звучит потусторонне. Затем Кэйа заходится страшным кашлем. Отец просит Аделинду присмотреть за Кэйей и сообщить, если ему станет хуже. Дилюк хочет остаться вместе с Аделиндой у ванной, но отец уводит его прочь — они больше ничем не могут помочь. Вся помощь у Кэйи под рукой, но нужно оставить его в покое, чтобы он пришел в себя. Как протрезвеет — выпьет снадобье. Если это обычное отравление, он должен оправиться через несколько часов. Теперь Дилюку приходится в одиночку увеселять Марианну и Изольду. Отец с двумя партнерами отправляется переговорить к себе в кабинет, и Дилюк врет, будто Кэйю они взяли с собой, чтобы тот поучился искусству деловых переговоров. Вечер подходит к концу, гости начинают расходиться. Все прощаются, отбывают кэбы, музыканты пакуют свои инструменты, слуги убирают грязную посуду и подметают пол. Дилюк еле находит силы стащить с себя все вычурные предметы одежды и подготовиться ко сну. Он идет в ванную. Конечно, Кэйи там уже нет. Кажется, Аделинда сказала, что примерно через час ему стало чуть лучше, и он ушел к себе. Может, впал в сонливость после снадобья — Аделинда оставила его в комнате Кэйи, пока тот был в ванной. После всего она как следует убралась там. Даже в ванной пахнет пеплом. Всё чисто: ни следа, ни пятнышка. Ни перышка. Дилюк оглядывает пол, раковину, ванную — на первый взгляд ничего необычного. Только в углах плитки за раковиной остался пух, похожий на птичий. Он умывается, чистит зубы и думает: долго это будет продолжаться? Сколько бы он ни пытался поговорить с Кэйей о его... волшебной особенности, тот всегда всё отрицал, уходил от ответа, поднимал Дилюка на смех... Действительно, кому рассказать — не поверят, посчитают сумасшедшим. Дилюк и сам бы поверил в свое безумие, если бы оно не повторялось наяву раз за разом. Но главное, что сам Кэйа страдает от своей «особенности». Почему он просто не может во всем признаться — хотя бы Дилюку, который сохранил не одну его тайну? Им надо поговорить. Он выходит из ванной и натыкается на Аделинду в коридоре. — О, господин Дилюк... Всё в порядке? Вы так застыли... — Ты сегодня не находила в доме перья? — Нет, что Вы... Откуда же им взяться? — ...да так. Я слышал, как одна дама жаловалась, что перья с её шляпки куда-то подевались. — Ах, боюсь, даже если бы они отыскались, мы не смогли бы вернуть их хозяйке. — Или хозяину... — Что? — Я тебя понял, Аделинда. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, господин Дилюк. Ваши брат и отец уже спят. Ещё бы. Значит, перья Кэйа унес с собой? Дилюк дожидается, когда Аделинда уйдет, чтобы прошмыгнуть к комнате Кэйи. Если его опять там нет... На этот раз дверь открывается почти сразу после его стука, и он теряется. — О, Дилюк. Чего не спишь? — ...тебя пришел проведать, — выдавливает он. Ночная рубаха немного сползла с плеча Кэйи. — А. Мне уже лучше, спасибо. Ты тоже отдохни. Спокойной но... Его пальцы цепляются за приоткрытую дверь. — Поговорить надо. Дай мне зайти. — Может, завтра? Я так устал... — Это не подождет до завтра, Кэйа. «Завтра ты снова сделаешь вид, что ничего не было, будешь шутить и выдумывать предлоги», недоговаривает он. Его нехотя впускают внутрь. Кэйа тут же надевает глазную повязку, оставленную на тумбочке, и садится на кровать, а Дилюк не находит себе места. — О чем ты хотел поговорить? Он не видит лица Кэйи в полумраке, но тот снова кажется ему маленьким и болезненным, словно раненный птенец. Они не зажигают свет. — Ты странно вел себя сегодня. Ты уже давно странно себя ведешь. — Ещё бы. — Кэйа хрипло усмехается, будто у него болит горло. — Давно меня так не выворачивало наизнанку. Надо быть осторожнее. Надо обыграть его в словесную игру — только тогда Кэйа расколется, если повезет. — Я не об этом. Каждый раз, когда у тебя... что-то случается, ты прячешься ото всех. Ты избегаешь меня, и это уже не впервые, Кэйа. Я просто хочу тебе помочь. — Помочь с чем? — Со всем, что тебя гложет. Бывают дни, когда ты просто сам не свой. Ускользаешь в ночи, делаешь глупости, напиваешься... — Дилюку сложно подобрать слова, и он разглядывает узор на ковре, лишь бы не смотреть на Кэйю. — Как известно, рану промывают спиртом, — хрипит Кэйа. Дилюк не понимает, о чем он. — Я тоже хочу тебе помочь, Дилюк, поэтому и избавляю от ненужных подробностей. Я не хочу быть обузой. — Хочешь сказать, ты только поэтому убегаешь по ночам? Каждый раз, когда не хочешь «быть обузой»? — Иногда мне просто нужно привести мысли в порядок, вот и всё. — Так отчего же они у тебя в беспорядке? Кэйа пожимает плечами. — Любимый брат постарался. — Я? — Ты слишком беспокоишься. Или я беспокоюсь за тебя... Работа у нас непростая, согласись. — Он обнимает свои колени и кладет на них голову. — Семейный долг иногда давит камнем. Думаю, можно не продолжать. Порой мне просто нужна передышка. Если бы он сказал что-то внятное — разумеется, можно было бы не продолжать, но это не так. — Значит, сейчас бы ты тоже не отказался от передышки? — О, ещё как. Но мне слишком плохо. Дилюк поджимает губы. Он не знает, как прервать этот спектакль, что возмутительного сказать в ответ, и не придумывает ничего лучше: — Ещё скажи, что тебе из-за Изольды поплохело. — А? — Почему ты просто не можешь признаться? Я единственный, кто бы понял тебя, не оттолкнул. Мы поклялись на крови быть опорой друг друга. Ты сохранил моих тайн не меньше, чем я твоих, так почему ты продолжаешь... Речь у него была замечательная и пылкая, взывающая к совести — наконец-то он нашел верные слова, — но она прерывается смехом Кэйи. — Ха... ха-ха-ха. Ха. — Он прижимает руку к глазной повязке. — Так ты меня раскусил. Тогда, может, и правда пора перестать? Кэйа медленно подходит к нему — так двигается не больной человек, а хищник, который знает, что жертве некуда бежать, но почему-то Дилюк и не пытается; лишь замечает, как лунный свет путается в волосах Кэйи. Брат совсем близко. Только отчего-то взгляд у Кэйи такой, будто это его загнали в угол, и сейчас он должен сделать последний рывок, чтобы избежать смерти. — Не испугаешься ещё одной тайны, Дилюк? — Не на того напал, — бездыханно отвечает он. — Тогда слушай... — Его руки замком сцепляются у Дилюка на шее. — Конечно, меня выворачивает наизнанку от этой Изольды, этой Марианны. Ото всех выворачивает. Я сам виноват, только всё никак не наберусь смелости попросить у тебя прощения. Я до сих пор жалею о дне, когда оттолкнул тебя. Вот и вся тайна. Голос Дилюка будто немеет. — Ч... что? Ты о чем? — О дне, когда я сделал вот так, — Кэйа коротко жмется своими губами к его, и Дилюк не отпрыгивает лишь потому, что его держат за шею. Лицо у него пылает. — А потом сказал, что ничего не помню. Я просто испугался... и того, что почувствовал, и за твое будущее. Твой отец убил бы нас обоих. — Н... наш отец... — поправляет Дилюк. — Да, к сожалению. Но я уверен, что от меня ему отказаться будет легче, чем от тебя. Дилюка уже не слушаются ни голос, ни тело, ни разум. — К-Кэйа, что за бред ты несешь... я думал, ты просто сглупил по пьяни, дурачился... — Я люблю дурачиться, но тебя... тебя я просто... Архонты, Дилюк, если бы ты только простил м... Он не выдерживает и целует Кэйю — неумело, но крепко, лишь бы не слышать этих ужасных слов, его сожалений и самобичеваний. Дилюк давно бы ему всё простил, стоило только сказать, но так всегда: он не находит слов, а Кэйа находит их так много, что в них же тонет; сам путается в витиеватом кружеве намеков, пока пытается запутать других. Рука на шее Дилюка зарывается ему в волосы. Ладони ложатся Кэйе на пояс, скользят по его спине, касаются затылка. Молнии или ветра бурь так и не сражают их на месте. Наоборот, теперь Дилюк чувствует, что всё правильно. Они не пьяны, Кэйа не пытается убежать ни от него, ни от себя, он говорит правду — и Дилюк ему верит. Кэйа делает шаг назад. Дилюк продолжает напирать, пока они не падают на постель. Он не собирается ничего делать с Кэйей, лишь подсознательно хочет воспроизвести миг, когда тот точно так же залезал на него. Дилюк целует его шею и голое плечо, жмется своим шрамом от клятвы к его. — Мы не закрыли дверь, — выдавливает Кэйа, когда ему позволяют вдохнуть. — Если я её закрою, ты исчезнешь. — Я же не могу нарушить обещание, — он сжимает потную руку Дилюка в ответ. — «Всегда будем вместе, несмотря ни на что». Дилюк дрожащими пальцами подносит его ладонь к губам и продолжает: — «Никогда не отвернемся друг от друга ни в горе, ни в счастье». Они заканчивают вместе: — «Да будет так до моего последнего вздоха». Кэйа усмехается. — Звучит так же приторно, как и много лет назад. Я только сейчас подумал: как же всё-таки эта клятва напоминает ту, что в церкви Фавония вечно произносят на свадьбах. — Не напоминай о церкви, — бормочет Дилюк и утыкается ему в шею. Его голос совсем стихает. — Неужели то, что мы делаем... грех? Кэйа думает недолго. Его пальцы рассеянно рисуют на спине Дилюка круги, будто чертят какую-то древнюю руну. — Есть грехи куда страшнее. Он не видит лица Кэйи, но его голос снова звучит потусторонне, в самых ушах, словно глухое эхо старого и разбитого колокола. Такие звенят не на свадьбах, а на похоронах. Дилюк не слышал ничего прекраснее. Он целует Кэйю везде, где может дотянуться, боится, что тот всё же исчезнет с рассветом. Целовать его Дилюк тоже готов хоть до рассвета, но не может — он едва не засыпает у Кэйи на плече. В конце концов они оба соглашаются, что Дилюку лучше вернуться в свою комнату, пока их не застали. А ведь он снова не узнал главного, не получил ответа ни на один вопрос. Его снова провели, но всё это уже неважно, ненужно, бессмысленно. Только оказавшись у себя в постели, Дилюк понимает, что произошло. Кэйа сам стал его тайной вместо того, чтобы доверить ему свою.