Останься до рассвета

Он счастлив. Грешно, грешно счастлив. Кэйа не убегает от него ни на следующий день, ни на следующей неделе, и Дилюк больше не хочет думать о его ночных вылазках. Это не то доверие и не то признание, о котором он просил, но это нечто большее, и он уверен, что рано или поздно Кэйа раскроет ему всё, что его беспокоит. Тем временем они целуются в комнатах друг друга по ночам, перед сном; однажды в штабе ордена Дилюк закрывается с ним в своем кабинете посреди рабочего дня, не в силах утерпеть; Кэйа прижимает его к дубу в лесной роще вдали от поместья, куда они уходят тренироваться на мечах. Иногда Кэйа трется о него, кладет руки Дилюка себе на пах. Ему тоже хотелось бы так сделать, но они и целоваться-то до сих пор толком не умеют, что уж говорить о большем? Дилюк слышал и читал, что «большее» существует, но подробностей не знал. А их наверняка было множество. Порой он слышал грязные разговорчики рыцарей, которые хвастались перед друзьями своим опытом с девушками, но разговоры тут же стихали, когда Дилюк заходил в комнату. Даже из этих крох знаний он понимал, что всё не так просто. Можно легко ошибиться и сделать другому человеку больно, отбить у него всякое желание даже подходить к тебе. Он бы всё стерпел сам, но не хотел этого для Кэйи. Тот просто говорил, что никто из них не должен терпеть, он хочет, чтобы они оба были готовы, и он будет ждать Дилюка, сколько потребуется. Они найдут, чем заняться вместе. Вместо молнии его сразил укол желания, жгущий кожу, как электричество. Вместо бури его настиг ветер: он часто гулял в голове, когда она не была занята Кэйей. Сегодня Дилюку восемнадцать. Его поздравляет весь орден; отец снова устраивает большой праздник, приглашает друзей и знакомых — не только Дилюка, но и всей их семьи. Праздник полон шума, гама, радости и подарков, а Дилюк весь день лишь ждет момента, когда они с Кэйей останутся вдвоем, отпразднуют вместе, тихо и по-своему. Он хотел бы сходить на реку, поваляться в траве, глядя на звёзды, искупаться. Потом бы они грелись вместе у камина, укрывшись одним большим полотенцем, и играли бы в шахматы, но сегодня такого точно не будет. Какой безумец кроме него променял бы веселое застолье на тихий вечер с братом? Когда застолье кончается, и расходятся все гости, Дилюк закрывается с Кэйей в своей спальне средь глубокой ночи. Он хотел попросить, чтобы они перелезли через балкон и не возвращались до рассвета, но не может выбрать: сбежать им или остаться в их маленьком мирке навсегда. Пока не взойдет солнце, пока не послышатся первые шаги в коридоре. Они заползают под одеяло и ложатся почти как в детстве, когда они делали из него шалаш и нашептывали друг другу страшные истории про чудовищ из Каэнри'ах. Кэйа берет его за руки и спрашивает, понравились ли ему подарки, понравился ли Дилюку кинжал ручной работы из сумерской стали, который подарил ему Кэйа. Конечно, понравился. Дилюк стал бы носить его с собой, но пока хочет поставить кинжал на подставку в своей комнате, чтобы радовал глаз. На клинке даже была филигранная надпись, хоть и неизвестная: «Mi muhe ye». Кэйа тоже не знал, что это означает. Наверное, какое-то благословление на сумерском языке, который был распространен до появления тейватского. Сумерский продолжал существовать с ним бок о бок, но использовался куда реже. — К-Кэйа... — От волнения у Дилюка постыдно вспотели ладони. — Я хотел попросить о ещё одном подарке. Он ждет, что ему ответят, но Кэйа только тихо усмехается в темноте, как всезнающий демон. Он откидывает одеяло и сползает вниз, к паху Дилюка. — Только скажи, — бормочет Кэйа и целует его бедро сквозь ткань ночной рубахи. — Ваше желание закон, господин именинник. — Не такой подарок, а... другой. — Дилюк отводит взгляд. — Останься до рассвета. — Люк... кто-нибудь может заметить. — Даже если ты не успеешь вовремя ускользнуть, я скажу, что ты зашел ко мне, и мы разговорились на ночь глядя. Вспоминали истории из детства, вот ты и заснул у меня. Это не подозрительно. Скорее, это по-детски. Кэйа фыркает. — Не надо. Я чутко сплю... просто ускользну под утро. Так и быть. — Да? Л-ладно... Спасибо, Кэйа. — Это правда всё, о чем ты хотел попросить? — Кэйа мягко водит рукой по его паху, продолжает целовать бедро, и Дилюк давит стон. — Ну... я наконец н-нашел книгу, где написано... нарисовано, как это делается. — Опять Эмбер одолжила? — ...сам нашел, — с трудом признается он. — И что же интересного там написано? — Я... я хочу, чтобы ты... — Пожалуйста, шепчи хоть на полтона громче, я ничего не слышу. — Я хочу, чтобы ты с-сел на меня. Я тебя подготовлю. Дилюк в спешке приподнимается, отодвинув Кэйю, достает из прикроватной тумбочки бутылек с маслом и показывает ему. — О. Что ж... можно попробовать. У Дилюка будто камень с плеч свалился. Но такое ощущение, что это не он готовит Кэйю, а наоборот. Тот целует его щеки, успокаивает, помогает растереть масло по пальцам, а потом ведет их к своим ягодицам. Дыхание перехватывает от того, какой Кэйа горячий и скользкий внутри. Не сравнить с его прохладной кожей. Дилюк мог бы кончить только от этого. Но Кэйа просит его не останавливаться, нащупать в нем нечто, что заставит его вздрогнуть всем телом. Дилюк не понимает, о чем это он. Лишь после десятка-другого неловких движений пальцами и запястьем под разными углами он находит что-то, отчего Кэйа сгибается пополам. Он сделал ему больно? В полумраке видно только левую половину его лица со здоровым глазом, которую не скрывают волосы. Блаженства на лице Кэйи всё равно достаточно, чтобы пальцы Дилюка с утроенной силой начали толкаться в него. Кэйа хватает его за запястье и вытаскивает из себя пальцы. Не успевает Дилюк спросить, в чем дело, как Кэйа сам насаживается на него — так, как Дилюк и хотел. Он шумно дышит через нос, закрывает себе рот рукой: громкие стоны или кряхтение для них равносильны смерти. Дилюк старается аккуратно придерживать его за бедра, а сам весь дрожит. На ногах Кэйи наверняка останутся синяки. Он то и дело останавливается, чтобы выдохнуть и привыкнуть к растяжению, но наконец садится на него до упора. Дилюк даже не представляет, каково это было. Хочет узнать. В следующий раз — обязательно. — Л-люк... Двигайся, — бормочет Кэйа, откидывая пряди от потного лба. Его не надо уговаривать. После первого же толчка Кэйа утыкается лицом в подушку и закусывает её. Дилюк тут же сбавляет обороты, старается быть нежнее, но Кэйа сам наращивает темп, двигает бедрами ему в такт. Они знают ритм друг друга наизусть — что на тренировках, что на поле боя, что сейчас, в постели: разницы нет. Кэйа чувствует Дилюка всем телом, а он — его. Подушка рядом с головой Дилюка намокает от слюны, и он радуется, когда его ухо ловит совсем тихие стоны Кэйи — не громче вздоха. Сам Дилюк до боли сжимает губы, лишь бы не издавать звуков. Кэйа трется о его живот, и рука Дилюка скользит к его паху, гладит вверх и вниз. Кэйа шепчет: «не надо», но когда Дилюк спрашивает, почему, он просто давит очередной стон. Вскоре Дилюк чувствует, как в животе у него развязывается тугой узел. Дыхание учащается, и почему-то Кэйа говорит ему не сдерживаться — тогда он сжимает его плечи и замирает, будто завтра больше никогда его не увидит. — Я тебя л... — Знаю, знаю. — Кэйа целует его в лоб. — Не говори ничего. Дилюк обиженно фыркает. Ему казалось, в такой ответственный момент каждый уважающий себя джентльмен должен сказать хоть что-то. Но если для Кэйи это прозвучало слишком сентиментально, он его не винит. — А я всё равно тебя люблю, — упрямо повторяет он. Кэйа усмехается и падает на подушку рядом с ним. — Спи, Люк. Дилюк ещё ни разу не услышал слов любви в ответ — но он готов ждать Кэйю точно так же, как Кэйа ждал его. *** Ему всё-таки очень интересно, что же написано на лезвии клинка, который подарил ему Кэйа. Когда Дилюк в следующий раз заходит в библиотеку ордена, чтобы сдать на хранение старые отчеты, то спрашивает, нет ли в наличии кого-нибудь словаря на сумерском. Он ищет, как переводится «Mi muhe ye». Библиотекарь рассказывает ему, как пройти в нужную секцию, но тут их разговор слышит Эльзас Маск, любитель заседать в читальном зале с книгами о древних языках, консультант исследовательского отдела ордена. Говорят, однажды приходил сюда с дочкой, совсем крохой, когда не смог оставить её дома — подпитывал ребёнка духом лингвистики с младых ногтей. Он поправляет очки и важно прокашливается. — Милочка, куда же Вы ведете нашего капитана? — В секцию сумерской литературы. — А надо бы в секцию хиличурлской, но такой у нас пока нет. «Mi muhe ye», если я Вас правильно расслышал, капитан Рагнвиндр, это совсем не по-сумерски. Дилюк с удивлением поворачивается к нему. Боковым зрением он замечает, как библиотекарь закатывает глаза. — Хотите сказать... это фраза на хиличурлском? — Да-да, — Маск довольно кивает. — Можно перевести как: «Я повергну тебя» или «Я стану твоей погибелью». — О... грозно звучит. Это было написано на кинжале, который мне подарили. Не ожидал, что фраза на хиличурлском. — Если кинжал антикварный, это могла быть фраза на вульгарном каэнрийском. Впрочем, перевод будет примерно тот же. — Кинжал из сумерской стали. Вот я и решил, что это фраза на сумерском. — О, для кинжала она вполне подходящая, согласитесь! Дилюк кивает. Маск спрашивает, может ли помочь чем-то ещё, и лишний раз напоминает, что почти по всем вопросам древнего языковедения капитан Рагнвиндр может обращаться к нему. Кинжал с надписью на хиличурлском, ничего себе. Надо будет рассказать Кэйе: оказывается, тот знает толк в неожиданных подарках.