Останься до рассвета

В начале лета отец собирается в деловую поездку на месяц. Снова будет договариваться о поставках вина, на этот раз в Снежную, и уже лично. Аделинду как главную горничную он берет с собой, чтобы не заскучать в дороге. Взял бы и Кэйю с Дилюком, но ждать отца с деловых переговоров, по его же мнению — не самое приятное занятие в их грядущие отпуска. Он уедет, они отдохнут от отцовского контроля... только бы дом не разгромили. Компромисс для всех. Дилюк тоже так считает, поэтому после отъезда отца предлагает слугам и работникам взять оплачиваемые выходные. Моко и Хилли — единственные, кто не соглашаются сей же час, а принимают предложение с некоторой осторожностью. Они знают Кэйю и Дилюка дольше и лучше прочих, уступая в этом только Аделинде, и поэтому чувствуют за них ответственность. Но в конце концов они тоже соглашаются: приговаривают, что их господа уже взрослые юноши со светлыми головами на плечах, уважаемые и достопочтенные рыцари. Глупостей не натворят. А если и натворят, отведают отцовской кары. Кэйа спрашивает, как они поступят, если отец вернется и поймет, что за виноградниками целый месяц никто не ухаживал. Дилюк отвечает, что они и сами могут за ним поухаживать, не зря же учились. На крайний случай скажут, что во время отцовского отъезда в Мондштадт снова пришла невыносимая жара, и работать было невозможно. С них не убудет. В ответ Кэйа уж слишком довольно улыбается. Так улыбался магистр Варка, когда видел, что Дилюк неумело пытался освоить какой-нибудь прием с мечом из его арсенала. — Это будет самый лучший отпуск, — говорит Кэйа и целует его прямо у виноградников, средь бела дня, когда их может увидеть кто угодно. А потом Дилюк вспоминает, что отпустил всех работников, и чувствует невероятную свободу. Должно быть, такими же свободными себя чувствовали жители старого Мондштадта после падения Декарабиана. Только Дилюка и Кэйю всё ещё могут увидеть деревенские и все, кто проходит мимо поместья. Лучше оставаться внутри: им предоставлен весь дом. Внутри, думает Дилюк, но не в одной же комнате. Он хочет выбраться на природу, устроить пикник, сходить на реку, отправиться за грибами и ягодами. Правда, намерения не совпадают с делом. Вместо этого он временно переезжает в комнату Кэйи: они засыпают и просыпаются вместе, по полдня валяются в кровати; Кэйа и вовсе ходит по дому голый или полуголый, никого не стесняясь. Эти картины до сих пор не вяжутся у Дилюка с образом прилежного юноши в форме, застегнутой на все пуговицы — такого он каждый день видел в ордене. Идеальный сын, во всем угождающий отцу. Идеальный младший брат, во всем дополняющий старшего. И этот юноша делит с ним постель. Только Дилюку позволено видеть Кэйю таким. Он принимает все его стороны, все его тайны, какими бы они ни были, и уже не задает лишних вопросов, чтобы не расстроить Кэйю. Одной запретной темой больше, одной меньше, какая разница. Это всё равно, что нелюбовь Кэйи к расспросам о его детстве и родителях. — Скажи, чего ты хочешь? — бормочет Кэйа ночью, когда они остаются одни в его постели; говорит с ним так вкрадчиво и нежно, что Дилюк признается во всех своих фантазиях. Его хватают за бедра, гладят по животу. Снова открывается бутылек с маслом, сминаются простыни. Он хочет знать, каково это — Кэйа в нем, и тот ему не отказывает. Пальцы растягивают Дилюка так медленно и дразняще, что он едва не кончает только от этого. Кэйа повернут к нему против света, блеклое сияние очерчивает края его силуэта, и Дилюку опять кажется, что он загнан в угол. Кэйа входит в него чересчур аккуратно. Дилюк просит быть грубее, и тогда в него толкаются до упора: с такой силой, с какой человека пронзают мечом. Дилюк по привычке топит стоны в подушке, но Кэйа отбрасывает её. Он разворачивает его к себе спиной, хватает за руки и насаживает на себя, то замедляясь, то ускоряясь. Дилюк никогда не видел Кэйю таким, и ему это нравится: образ идеального юноши снова дал трещину. Дилюк сам устал от него. Устал быть во всем первым, командовать и подчинять — и сейчас, когда Кэйа подчиняет его себе, он может лишь сладко изнывать от жара внизу живота. Кэйа касается его там, гладит вверх и вниз, слегка царапает чересчур длинными ногтями, но Дилюк всё прощает за толику боли среди наслаждения. Пальцы Кэйи перемещаются к его шее. Ему нравилось так делать, когда они целовались, и Дилюку нравилось. Лёгкий нажим. Власть над дыханием и жизнью друг друга. Доверие, которое больше никому не окажешь. Стенки горла сокращаются в такт с биением сердца. Оно едва не выпрыгивает из груди, когда ноготь царапает шею Дилюка, чересчур сдавливает, пока Кэйа жмется к нему. Он на пределе, дышит как зверь, толкается так же, и от этого Дилюк сжимается только теснее, будто от страха. Он почти слышит рычание у уха, когда Кэйа кончает. Дилюк хочет посмотреть на него, но Кэйа не позволяет. Он тут же приникает холодными губами к его и продолжает гладить Дилюка, пока тот сам не содрогается от удовольствия. Они лежат так, потные и переплетенные, и дыхание Кэйи долго не выравнивается — за ним словно гонятся. Лишь когда Дилюк кладет его голову к себе на грудь и гладит Кэйю по волосам, тот успокаивается. Той же ночью Дилюк просыпается от кашля и резких движений. Сначала кашель совсем тихий, но потом Кэйа заходится им так, что вскакивает в постели. — Кэйа? Что с тобой? — Горло саднит, — выдавливает он в перерывах между кашлем. — Наверное, простыл на сквозняке. Кэйа уходит в ванную, чтобы прокашляться, и его хрипы разносится по всему поместью. На сквозняке? И правда, погода сейчас не пойми какая. Жарко, они часто открывают окна — благо, полят ещё не цветет, — но ночью то и дело дует холодный ветер. Дилюк бежит закрывать окно. Какой же он дурак, что не уследил! Наверное, Кэйа с его Крио Глазом Бога и не сразу заметил, что ему слишком холодно — с ним такое часто бывает... Его долго нет. Дилюк стучится в ванную, и Кэйа отвечает, что всё в порядке, он взял в аптечке микстуру от кашля и полощет ей горло. Делает всё по инструкции: там написано, что нужно полоскать, пока приступы кашля не стихнут. Одновременно он меряет себе температуру. Если что, выпьет жаропонижающее. Дилюк спрашивает, чем он может помочь, и что надо принести Кэйе, но тот отнекивается, уговаривает его вернуться в кровать. Дилюк долго и упрямо стоит под дверью, пока его не прогоняют: «Да дай ты прокашляться спокойно, имей совесть!» Лишь тогда он возвращается в постель. Кэйи всё нет и нет. Страшные звуки то возобновляются, то стихают. Он кашляет с надрывом, будто внутри у него засело нечто гадкое, что он не желает выпустить наружу, и оно наказывает его за сопротивление. Дилюк вспоминает, как в последний раз слег с больным горлом: так же кашлял, пока вся гадость не вышла наружу; только тогда дышать стало свободнее. Он верит Кэйе, но уже не верит, что это обычный кашель. Дилюк лежит в полудреме, не давая себе заснуть, и ждет, ждет, ждет. Наконец Кэйа объявляется — проходит не меньше получаса, а то и час. Дилюк притворяется спящим. Даже с закрытыми глазами он слышит и чувствует, как Кэйа долго стоит у двери — наверное, вслушивается в его дыхание, а потом снова уходит, но уже не в ванную. В коридоре скрипнула другая, дальняя дверь. Дверь в комнату Дилюка? Кэйа не хотел его будить и решил поспать в другой комнате, если на него снова накатит приступ кашля? Или всё это предлог для новой ночной вылазки? Он верит Кэйе, правда, но Кэйа не верит ему — даже несмотря на то, что недавно они стали ближе, чем когда-либо. Минут через десять Дилюк тихонько встает и незаметно выбирается в коридор, прямо по заветам наставников-разведчиков. Он останавливается у двери в свою комнату, когда снова слышит страшные звуки. Они похожи уже не на кашель, а на кряхтение, на сдерживаемый крик, стон боли. Его первая мысль — позвать Кэйю, наверняка ему совсем плохо, но Дилюк останавливает себя, и сам не знает, почему. С Кэйей что-то не так, и уже очень давно, только он об этом ни за что не расскажет; узнать правду у Дилюка нет никакой возможности — вот она, наконец. Он не может её упустить. Он затыкает себе рот рукой, а потом опускается на колени, чтобы подглядеть в замочную скважину. Дилюк едва не вскрикивает вместе с Кэйей. Он ждал чего угодно: несчастного случая во время вылазки на балкон; судороги при лихорадке; болезненного превращения в маленькую птицу, но не этого. Кэйа сидит на ковре весь скрюченный, сжав колени и уставившись в пол — видно его спину. Она вздымается так часто, что кажется, будто Кэйа готов заплакать: он уже всхлипывает. Всхлипы превращаются в тонкий, звериный звук, который человек неспособен издать. Кожа на его спине трескается и преображается, белеет в лунном свете, словно поглощая его, и покрывается перьями. Они ровным рядом прорезаются из его спины. У него уже и нет спины, только чудовищно побелевшее туловище, как у крупной птицы со сложенными крыльями. Перья всё множатся. Они ползут по нему, словно паразиты, живущие своей жизнью, покрывают тело от хвоста до хохолка, пока от Кэйи ничего не остается. Перед Дилюком устрашающий, огромный белый павлин. Он был готов увидеть, как его брат чудом умеет обращаться в птицу. Он не готов увидеть, как Кэйа — адская тварь, сменившая его — расправляет во всю ширь павлиний хвост, который едва не заслоняет всё окно. В каждом из перьев проступает красный глаз с черным, змеиным зрачком — Дилюк почти слышит, как незримые обладатели глаз шипят. Их десятки, сотни, кажется даже, что тысячи, и все они смотрят прямо на него сквозь замочную скважину. Его передергивает, и лишь невероятным усилием воли он не издает ни единого звука. Бесценное умение, полученное в засадах во время опасных экспедиций ордена. Только в засадах он смельчак и капитан, владеющий ситуацией. Сейчас он глупый мальчишка, которому так нравилось спать с братом-чудовищем, что он отпустил из поместья всех слуг и рабочих. Некому прийти на помощь. Павлин долго и вальяжно расхаживает по его комнате, по-царски переставляя лапы: глаза в его перьях будто осматриваются. Некоторые глядят спокойно, а у некоторых глазные яблоки бешено вращаются или вовсе закатываются. Птица встряхивает перья, складывает и расправляет хвост до тех пор, пока все глаза не начинают страшно вращаться. Потом они разом закрываются, сливаясь с белыми перьями, словно у них произошло замыкание, словно их и не было. Черные глаза павлина тоже наливаются кровью, и он валится набок. Его трясет. Перья врастают назад в кожу. Расправляются конечности, крылья сменяются руками, уменьшается хвост, хохолок исчезает. Птичья морда обретает человеческие, знакомые черты. Клюв растягивается в губы, глаза синеют: точнее, один глаз, здоровый. Второй глаз со шрамом, которого Дилюк никогда не видел раскрытым, светится красным на фоне черной склеры. Вот, почему Кэйа чуть ли не спал в повязке. Вот, почему наотрез отказывался показать Дилюку, что под ней, даже когда они сблизились; даже когда тот просил об этом. Кэйа пытается сесть на полу, он не может отдышаться. Лоб покрыт испариной. Кажется, превращение отняло у него много сил, либо же он изо всех сил пытался сохранить человеческий облик. Ни одно чудище не может скрываться вечно. А чудищ Дилюк ненавидит больше всего. Это его истинный облик? Это отродье столько лет жило с ними бок о бок, посмело назваться сыном и братом, посмело заслужить признание, уважение, любовь — и всё это под личиной «Кэйи»? Существовал ли он вообще, или просто послужил вместилищем для той тысячи глаз, что наблюдали за миром будто из самой Бездны? Он ничего не понимает, и его захлестывает слепая ярость. Дилюк вскакивает и открывает дверь нараспашку — она почти впечатывается в стену. — Какого черта здесь происходит? Да что ты такое?! Кэйа испуганно вскидывает голову, глаза широко раскрыты. Его бьет дрожь. — Дилюк... — Голос снова звучит потусторонне, как у мага бездны или твари из подземелий, которая лишь неумело подражает человеческой речи. Кэйа тянет к нему слабую руку с длинными птичьими когтями, будто хочет, чтобы ему помогли встать, но Дилюк отшатывается. — Демон, — бормочет он, не смея подойти ближе, — ты выглядишь, как демон. Не понимаю... я годами подозревал, что с тобой что-то не так, но это... Что это такое?! Рука Кэйи с потрескавшейся кожей сжимается в кулак. Он прикладывает её к груди и снова содрогается. Только закричав, Дилюк понимает, что явно не так стоит разговаривать с братом, который только что бессильно корчился в муках на полу. Дилюк почти готов одернуть себя: может, зря он так набросился, может, Кэйе нужна его помощь, вдруг его захватил этот демон, а он боялся рассказать все эти годы, не знал, что делать, и... Он мнется до тех пор, пока не понимает, что Кэйа дрожит от смеха. Тот звучит слишком клокочущее, неестественно: люди так не смеются. Единственное, что в его смехе есть человечного — это истеричность. — Ха-ха-ха... Ха. Да уж, дьявольское отродье! Ты раскрыл меня. И что ты теперь будешь с этим делать? Сейчас Кэйа не очень похож на ослабшего человека, которому нужна помощь. Неужели... — Раскрыл?.. Так ты всё-таки... — Я, как он есть. С моего рождения и по сей день. — Кэйа почти шипит. — Про такое ведь не пишут в церковных книжках, а, милый братец? — Не... не называй меня так, — Дилюк скалится. — Братом мне был мальчик, с которым я поклялся на крови, который стал моей правой рукой и половиной души. Но ты им никогда не был, верно, демон? Что это за тысяча дьявольских глаз спрятана у тебя в теле? Ты просто врал нам все эти годы? Притворялся человеком, чтобы тебя не изгнали?! — О, ты прав, — с ледяным спокойствием отвечает оно, — бесконечно прав. Спрошу ещё раз: и что ты собираешься с этим делать? Это правда? Почему... почему Кэйа даже не пытается ничего отрицать? Почему он не скажет, что Дилюк всё неверно понял, почему он так спокоен, почему не объяснит, что всё это — ужасное недоразумение? Про демонов Дилюк читал в церковных трактатах, внимал притчам о них на мессах, и иногда слышал истории о том, как маги ордена изгоняли злых духов, подобно экзорцистам из Ли Юэ. Он бы в жизнь не подумал, что один из этих злых духов мог жить с ним в одном доме. — Я... я... — Рука инстинктивно хватается за пустоту, но в ней нет меча. «Убью тебя», сказал бы Дилюк, но у него язык не поворачивается заявить такое созданию с лицом Кэйи, в объятиях которого он тепло лежал час назад. — Убирайся, пока можешь. Я больше не хочу видеть тебя в этом доме. Кэйа застывает так, будто всю жизнь незаметно жил в ожидании этих слов, но в конце концов поверил, что никогда их не услышит. Дилюку кажется, что он только что разорвал эту веру голыми руками. — Что ж... это был вопрос времени, — шепчет оно, жалко переворачиваясь на спину. Волосы у создания спутались, они закрывают ему глаза, но Дилюк знает, что оно смотрит прямо на него. Плачет, может быть. Он не в силах ему посочувствовать. — Получается, ты просто использовал нас? Ты даже с этим не споришь! Если ты правда не хотел нам зла, у тебя была сотня возможностей во всем признаться! Его голос тоже срывается на крик, звучит истерично, но Дилюку плевать. Часть него хочет броситься к Кэйе, обнять, прижать к себе и утешить. Другая часть боится, что тварь перережет ему горло одним движением когтя, а затем Дилюка заживо растерзает тысячеликий легион демонов, запертый в теле павлина. Пока Дилюк говорит, он медленно приближается к комоду. На нем стоит подставка с кинжалом, подарком Кэйи. Надпись на хиличурлском или древнем каэнрийском, покрывающая лезвие. Какой же он дурак. Но ещё большие дураки — его учителя, и авторы всех тех прелестных статей, учебников истории. Нет, отродья Каэнри'ах не канули в прошлое. Одно из них сидит прямо перед Дилюком. — ...ясно. В самом деле, спорить тут не с чем. Как я и сказал, ты во всем прав. — Кэйа слишком уверенно поднимается на ноги для обессиленного. — Жаль, что ты не подумал об этом в детстве, до того, как принял в себя часть моей зараженной крови. — Ч... что? Перед глазами мелькает тот прекрасный день, который он вспоминал столько раз. Слишком глубокие порезы на их детских руках. Слишком темная кровь Кэйи, почти черная. Проклятая. Головокружение, усталость, сонливость. Заражение, но страшнее, чем он мог представить себе тогда. Дилюк хватает кинжал не глядя и идет с ним на Кэйю, надеясь оставить ему лишь один выход — через балкон, прочь от его дома. Каково же его удивление, когда Кэйа не отходит назад, а едва ли не бросается на кинжал. Лезвие глубоко входит в предплечье левой руки, а когтями на правой Кэйа больно режет предплечье Дилюка — ничем не хуже кинжала. Он орет и пытается ударить Кэйю, или хотя бы отпихнуть его от себя, но тот держит его нечеловечески крепко, будто остатки сил он хранил лишь для этого мига. Его темная кровь горячо хлещет прямо на глубокие раны Дилюка. Он пытается разглядеть лицо Кэйи против света и жалеет об этом. Оно снова теряет человеческие черты. Губы вытягиваются в клюв, меняется форма черепа, но на этот раз всё происходит куда быстрее. Вдруг Кэйа сам с силой отпихивает его, взмахнув окровавленным крылом перед лицом Дилюка. В падении он успевает увидеть, как Кэйа вновь обращается павлином, но уже самым обычным, с сине-зелеными перьями, и улетает через балкон в ночь. Дилюк хочет крикнуть ему вслед, но в этот момент его затылок ударяется о что-то твердое. Он бессильно валится на пол, истекая кровью.