Сказание о кумихо, болезненном прошлом и шоколадных мишках

Жизнь одновременно вернулась в свое русло и перевернулась вверх дном. Су Джи стала вставать раньше и передвигаться по ханоку как можно тише. Научилась смотреть в левую сторону, не надеясь увидеть там постель Рана — там был небольшой старый матрас. У нее теперь было с кем поговорить перед сном. Спустя два с половиной месяца Су Джи вновь начала готовить на двоих. Первое время Ха Ныль не вставала совсем. Лежала на боку, повернувшись к стене, и плакала беззвучно, что лишь плечи содрогались. Она не ела, не пила, не выходила на улицу. Не говорила почти, лишь изредка шептала, когда Су Джи в очередной раз пыталась ее накормить: — Уйду скоро, честно уйду. — Я не гоню тебя. Можем жить вместе. Су Джи ни разу не предложила ей попробовать вернуться в город. Понимала, насколько это бесполезно: она матери нож в спину воткнула, а отцу испортила репутацию. Мать ее ждать будет, разумеется, ее материнское сердце обиду тут же простит, а вот отец едва ли на порог пустит. Отца Ха Ныль Су Джи представляла человеком вспыльчивым, прямо как господина Бо Гёна, и понимала, что он ошибку дочери никогда не простит. Су Джи жалела Ха Ныль. Жалела, что уронила тогда свою шпильку в корзину, жалела, что не отговорила ее. Ха Ныль жизнь себе разрушила, поддавшись порыву чувств, а теперь пожинала плоды: лежала на матрасе в чужой деревне, не зная, что дальше делать. Однако жизнь изменилась не только у нее. — Теперь в нашу деревню всех непутевых собирать будешь? Лихо придумала, — проворчал Бо Гён, недобро посматривая в сторону ее ханока. — Она вам чем-то мешает? — Теперь вдвое больше еды в твоем доме будет уходить. Су Джи умолчала о том, что пока что Ха Ныль почти ничего не ела. — Когда на ноги встанет, будет в деревне по хозяйству помогать. Я за нее ручаюсь. Мужчина лишь махнул рукой и пошел дальше. Но в один из вечеров, где-то спустя неделю, когда бесконечные укоры Су Джи порядком надоели, она решилась на серьезный разговор. Она села на матрас, где лежала Ха Ныль. Девушка даже не вздрогнула от неожиданности, но и не обернулась. Она продолжала сверлить взглядом стену, не говоря ни слова, и Су Джи слегка коснулась ее плеча. — Послушай, я не собираюсь лезть тебе в душу. Не хочешь рассказывать, что произошло в той деревне, пускай это останется при тебе. Но не могла бы ты, пожалуйста, выходить хотя бы раз в день из дома и помогать по хозяйству? Это не так сложно, правда. Да и с людьми новыми познакомишься. — Они ненавидеть меня будут, — безжизненным голосом ответила Ха Ныль. — Не будут. Первое время будут относиться с недоверием, а потом полюбят тебя. — Тебя полюбили? — Не все, — ответила Су Джи, вспомнив о Бо Гёне, — но мы и не должны всем нравиться. И на следующий день Ха Ныль вышла помогать по хозяйству. Су Джи приглядывала за ней, каждый час заходя в дом к одной больной старушке, и пришла к выводу, что первый рабочий день шел не так плохо. Ха Ныль познакомилась с Сын Таком: он чуть ли не сразу подбежал к ней, стоило ей выйти из дома. Су Джи видела, как девушка неприязненно скривилась, и лишь печально покачала головой. Что бы ни произошло в той деревне, Ха Ныль теперь ко всем относилась с недоверием и даже презрением. Одним взглядом она отталкивала от себя даже тех, кто был настроен к ней дружелюбно. Поговорить о ее поведении Су Джи не решалась и очень удивилась, когда Ха Ныль сама начала этот разговор перед сном. К тому моменту она уже две недели помогала жителям деревни. — Как можешь доверять им? Они же все странные. — Тебя некоторые тоже странной считают и имеют на это полное право. — Не доверяю им. Все странно смотрят, особенно мужчины. Пропустив ее последние слова, Су Джи ответила: — Доверять вообще никому не стоит. Они помолчали, и Су Джи уже начала засыпать, а девушка вдруг продолжила. — Он меня даже на порог дома не пустил, представляешь. Увидел меня и обернулся в дом, проверить, не видел ли меня кто из его семьи. А потом шепотом попросил меня никогда больше сюда не приходить и закрыл дверь. Я даже ответить ничего не успела. Когда послышался девичий всхлип, Су Джи поднялась с постели и села рядом с Ха Ныль. Обняла ее. Девушка помолчала. Погладила Су Джи по руке и слегка отстранилась. Она обхватила колени руками и уставилась прямо перед собой. И прошептала едва слышно: — Он женат. — Не может быть. Корейские мужчины не могут… — Могут, еще как могут. Уезжают на время в другой город по работе, находят себе наивную девушку и дурят ей мозги. Не все, конечно, но этот точно. — Но с чего ты… — В ханоке детские голоса были. И в какой-то момент жена позвала его. “Ён Мин, кто там?” “Никто. Ошиблись домом.” Ха Ныль заснула не сразу. Всхлипывала первое время, шептала что-то неразборчиво. А Су Джи лежала в своей постели, не в силах как-то помочь и поддержать. Су Джи не знала, что ответить на ее жалобное “чем я это заслужила”. Потому что ничем. Потому что ей просто не повезло, как когда-то не повезло ей. С таким только жить оставалось. Жить в ожидании, что когда-то боль притупится. У Су Джи боль чуть притупилась лишь через два месяца. Оставалось лишь надеяться, что Ха Ныль тоже в скором времени оправится. Но Ха Ныль была сильной, казалось, даже сильнее, чем она. Неделю провалялась в постели, а теперь в дом ее было не загнать. Постоянно что-то делала, каждый раз предлагала помощь Су Джи и с неохотой общалась с людьми из деревни. Ха Ныль старалась чаще улыбаться — не без вмешательства Су Джи — и проводить больше времени на улице. Нахмурившись, она слушала советы девушки и, пересиливая себя, старалась этим советам следовать. — На тебя смотрит искоса кто угодно, но не Сын Так. Прекрати его отталкивать от себя. Он славный малый. — Славный, как же. — Поверь, он-то уж точно никогда не станет таким же, как твой неудачный возлюбленный. Он хорошо воспитан. И Ха Ныль пыталась. Пыталась видеть в нем младшего брата, чтобы поменьше раздражаться. Пыталась реже огрызаться, чаще улыбаться ему и делать участливый вид, когда он показывал ей свою писанину. — А я тоже писать научиться хочу, — сказала она обиженно, глядя на неумелые каракули Сын Така. — Попроси Су Джи, она научит. Из меня учитель неважный. Су Джи подслушала их разговор совершенно случайно и даже немного расстроилась, что вечером, когда они обе были дома, Ха Ныль об этом не попросила. — Как тебе здесь, нравится? — Обычная ветхая деревушка, ничего особенного. В городе лучше было, — с горечью ответила она. — А в целом? Не обижает никто? — Не знаю. Я теперь не обращаю на них внимания. Су Джи перестала ходить вокруг да около. — Ты меня стесняешься? — Что? Нет, конечно! — Совсем о помощи не просишь. Я могла бы научить тебя писать, если хочешь. — А, ты об этом, — она усмехнулась. — Подслушала, значит. Я и так в доме твоем живу и еду твою ем. А тут еще и… — Мне несложно, правда! Все, что угодно, только бы Ха Ныль что-то делала, чему-то училась и отвлекалась, как могла. И они начали занятия. На дворе была ночь, а они занимались каллиграфией. Выходило у Ха Ныль на удивление хорошо. Красиво, плавно, безо всяких помарок — у нее даже руки не были чумазыми! — У отца чернила воровала иногда, — призналась она. — Рисовала всякое. Ха Ныль училась дальше. Училась писать и читать. Мечтала когда-нибудь написать свою книгу. Пока не знала, о чем именно, но верила, что вскоре придумает что-нибудь гениальное. Ха Ныль любила слушать истории Су Джи об империи и провинциях. Она забывалась, сосредоточенная на всем, кроме себя. Однако на ночь мысли об ошибке, сломавшей жизнь, возвращались, и Ха Ныль вновь начинала рассказывать о том молодом человеке, о том, как сильно она на него злилась и как сильно скучала по родителям. Су Джи слушала, поддерживала ее и из раза в раз повторяла, что жизнь на этом не закончилась. Су Джи проще было думать о чужих проблемах, чем вспоминать о собственных — к вечеру безрадостные мысли посещали и ее. А однажды на ночь, когда Ха Ныль жила в деревне уже месяц, она решила сменить тактику. Возможно, подумала, что ей будет легче, если она узнает, что кому-то хуже. — А тебя правда муж выгнал за измену? — Нет, я сама ушла, — Су Джи слегка улыбнулась. Она старалась не воспринимать эту тему так болезненно, но внутри все равно что-то переворачивалась при мысли о прошлом. — Неужели это он изменил? И ты ушла? — Нет, не изменял. Хотя иногда я задумываюсь о том, что лучше бы изменил. — И вовсе не лучше! Не понимаешь, как это больно, вот и говоришь так. — Возможно. Но поверь, поступил он очень подло. На этом их разговор закончился. Почти сразу Ха Ныль засопела. Поворочавшись некоторое время, вскоре уснула и Су Джи. Ей снился Ран. Следующее утро началось с топота, заставившего Су Джи подскочить в постели, и голоса Ха Ныль. Голоса, полного энтузиазма. — Мне нужна твоя помощь, — сказала она решительно, держа в руках старые ножницы. Су Джи вышла на улицу вслед за девушкой и зажмурилась от яркого солнца. Было около полудня. Не успела она ужаснуться тому, как поздно встала, когда в ее руках оказались ножницы. А Ха Ныль распустила волосы, которые заканчивались чуть ниже лопаток, и повернулась к ней спиной. — Режь. До плеч режь. — Что? С ума сошла?! Волосы девушки — гордость. — Гордость-не гордость, а жить с ними в такую жару вообще невозможно. Вечно что-то потеет, постоянно из пучка выбиваются. Надоело. Су Джи препирались еще некоторое время, даже ножницы на землю положила, показывая, что делать это не собирается. А потом сдалась, когда Ха Ныль взяла инструмент в руки и сказала, что обрежет волосы криво и будет ходить по деревне как умалишенная. Пока Ха Ныль представляла, как легко ей станет жить без лишнего груза, Су Джи со страданием на лице наблюдала, как длинные локоны падали на траву. — Безбашенная! Тебе не пять лет, чтобы вести себя так… необдуманно, — сказала она, а сама вспомнила, как пощекотала нервишки Рану, то и дело падая с деревьев и прыгая с утеса, при этом не умея плавать. А Ха Ныль улыбнулась радостно и покрутилась на месте, понимая, что от волос теперь осталось совсем мало. Сын Так ее прическу оценил. — По плечи… Тебе очень идёт! — восторженно сказал он. Ха Ныль неожиданно для себя растерялась. — Спасибо… Прошло три месяца. Ха Ныль прижилась. Смотрела на Сын Така уже не с презрением и не с вынужденным дружелюбием, другим людям из деревни более охотно помогала. Почти не вспоминала о своей первой любви, уже не плакала ночами. А вечерами они разговаривали с Су Джи обо всем на свете и порой даже не замечали, как наступал рассвет. Ха Ныль стала Су Джи подругой. Подругой, которой у нее никогда прежде не было. Однажды она появилась дома лишь около полуночи. Су Джи извелась вся: нескольких человек спросила уже, и никто ее не видел. А господин Бо Гён и вовсе усмехнулся и с едким “мужчину небось нашла” ушел восвояси. Но Ха Ныль нашла не мужчину. Су Джи с неверием смотрела на бутылку соджу. — Откуда это у тебя? — У Бо Гёна позаимствовала. — То есть украла? — То есть ему не повредит отдых от алкогольных напитков по выходным. С детьми больше времени проведет. И впервые в жизни Су Джи была рада этой маленькой пакости, совершенной даже не ей. И Су Джи охотно закивала в ответ на заговорщическое “хочешь?”, хотя соджу не пробовала ни разу в жизни. Они сидели на берегу реки, километрах в двух от места, где раньше так часто сидела она. Распивать спиртное дома Су Джи опасалась, поэтому и потащила Ха Ныль сюда. — Красиво тут, — сказала Су Джи, обняв колени руками и глядя вверх, на звезды. — А дома еще лучше было бы. Было бы куда потом лечь спать сразу после того, как опьянеем. — Не опьянеем мы. Мы немного выпьем. Су Джи не видела ухмылку на губах девушки. Су Джи не знала, какой неприятный соджу на вкус и даже не догадывалась, что опьянеет уже после трех глотков. Но Су Джи готова была выпить больше вопреки всем недостаткам напитка: чтобы не чувствовать ужасного запаха, можно было затыкать нос, а чтобы во рту не было ужасного привкуса, достаточно было прополоскать рот водой из реки. Су Джи то и дело забирала алкоголь из рук Ха Ныль и пьянела, медленно, но верно. — Все, хватит тебе, — сказала Ха Ныль и залпом допила полбутылки. — Даже не поморщилась. — У меня в городе были хорошие друзья. Хорошие для подпольных посиделок, но, как видишь, не очень хорошие, чтобы хоть как-то отговорить меня от ошибки всей жизни. Су Джи лежала на траве, не чувствуя ночного холода. Перед глазами все кружилось, голос Ха Ныль доносился словно откуда-то издалека, внутри было паршиво. Паршиво не только из-за соджу. — Мы там жили, — она указала рукой влево.. — Кто? — Я и Ран, — она вдруг закрыла рот ладонью, поняв, что сказала лишнего, но вскоре махнула рукой. Су Джи была пьяна. Она имела право говорить все, что хочет. — А, подлец тот? — Ага. — А если не секрет, что он такого сделал? Су Джи помолчала с секунду, а потом выпалила все как на духу. — Убил всех близких мне людей. — То есть обидел? — Убил. Су Джи сама удивлялась, с каким спокойствием об этом говорила. Смотрела на двоящиеся в глазах звезды, чуть ли не по слогам произносила это слово и уже ничего не чувствовала. — И влюбил в себя, — голос предательски дрогнул под конец. — Я надеюсь, его казнили. Если он правда убил людей, то… — А я надеюсь, что с ним все в порядке. Су Джи представляла, с каким недоумением и даже презрением смотрела на нее Ха Ныль, которая неожиданно замолчала. Она даже хотела повернуться, чтобы проверить, однако делать это у нее не было сил — алкоголь был куда сильнее — силы были лишь говорить. — Знаешь, иногда, когда совсем грустно становится, я думаю, как же хорошо, что он жив. Он все еще подлец, но приятно осознавать, что он где-то там, живой и невредимый. — Я бы на твоем месте ему смерти желала. — Зачем? — Ну или хотя бы мечтала бы, чтобы ему было так же больно, как и тебе. — Ему больно. Всю жизнь больно. Не хочу, чтобы он сильнее страдал. — А как же ты? — А мне легче. Я с тобой зато познакомилась. Ты хорошая. Су Джи почувствовала, как Ха Ныль легла рядом. — Ты тоже, — она чувствовала, что Ха Ныль улыбалась. — Когда тебя еще не было в деревне, я задумывалась о том, чтобы вернуться. Пару раз даже приходила к ханоку, где мы с ним жили. Думала: “Если будет там — останусь”. Но его там не было. Наверное, это к лучшему. — К лучшему, — эхом отозвалась Ха Ныль. — Осуждаешь меня? — Нет. Не мне тебя судить. Посмотри на меня, я беглянка, которая не думает о последствиях. А ты… — А я просто ужасна. Звезды перед глазами стали расплываться только сейчас. От внезапно накатившего омерзения к самой себе у Су Джи затряслись губы. Она всхлипнула вдруг и зажмурилась, понимая, как же сильно алкоголь развязал ей язык. То, о чем она раньше даже думать боялась, сейчас говорила вслух. — Ха Ныль, я ненавидеть его должна. Он столько невинных жизней отнял, столько судеб погубил, а я… — Что? — спросила она, пока Су Джи пыталась взять себя в руки. — А я не могу перестать думать о том, что он мог убить и меня. И Су Джи окончательно разрыдалась. Закрыла лицо руками и повернулась на бок. Она заплакала сильнее, когда почувствовала крепкие объятия. Ей оставалось последнее, самое неприятное. Если скажет это вслух, если посмотрит в глаза правде, легче станет, наверное. Но она с трудом выдавливала из себя эти слова, стыдилась ужасно. Су Джи не желудок промывала — душу. — Я… не помню их почти… давно это было. А его… его помню, помню, помню! Он всех мне заменил! Мне больно только от мысли, что он… Договорить Су Джи не смогла. Дальше была темнота. Су Джи бежит со всех ног по темному лесу. Слезы застилают глаза, руки трясутся, кровь в жилах стынет. А она все бежит, бежит, бежит. Когда-то она почти так же бежала, будучи восьмилетней девочкой, но сейчас все иначе. На этот раз она бежит не из своей деревни, усеянной трупами. Су Джи бежит от того, кто все это сделал. Она до сих пор помнит его нечеловеческий взгляд и насмешливое “даю фору в семь секунд”. Она понимает, что он не шутит, и резко с места срывается. Су Джи за жизнь цепляется крепко, бежит быстро, не оборачиваясь. А он играет с ней: то гонится за ней где-то далеко-далеко, то чуть ли не в спину ей дышит, заставляя сердце пропускать несколько ударов. Су Джи понимает, что будет, когда его игры кончатся. Су Джи бежит не раздумывая, понимает, что сейчас он ей точно не друг, и от этого лишь хуже становится. Она не видит ничего из-за пелены слез, интуитивно обегает толстые стволы деревьев, не обращает внимания на то, что ее всю трясет. В последний момент она останавливается, увидев расплывающийся черный силуэт впереди. Делает пару шагов, руки вытягивает в примирительном жесте и — падает, запнувшись о корягу. Она не чувствует боли в затылке, не чувствует ничего, кроме страха, заставляющего забыть, как дышать. Над Су Джи грозно нависает лис. Черный, недружелюбный, он скалится одновременно и будто злорадничает. Добегалась. Сейчас он все испортит. Зарычит для устрашения, вцепится острыми клыками ей в шею, и она уже не жилец. Докажет ей, что связываться с ним была изначально плохая идея, что надо было послушать его еще тогда, на берегу, и вернуться в ту соседнюю деревню. Су Джи что-то говорит ему. Не просит пощадить, не просит дать еще семь секунд, чтобы она вновь попробовала убежать. Су Джи лишь рассказывает, как ей грустно видеть его таким и как она хочет, чтобы все было как раньше. Су Джи кричит. — Ты мне все еще дорог! — Чего орешь? У самой голова не раскалывается? Су Джи резко села на месте, повернулась на голос и тут же схватилась за голову: голова действительно ужасно болела. Однако даже эта боль не могла затуманить главную мысль. Они были в ханоке. — Как мы тут оказались? — Не на улице же спать. — И ты меня сюда притащила? Но как? — Волоком. Так что если где-то ханбок порвался или синяк появился, не обижайся, — сонным голосом ответила она. Су Джи ошарашенно посмотрела на Ха Ныль. Девушка была в полудреме и, казалось, больше разговаривать не собиралась. Су Джи думала помолчать и расспросить обо всем позже, когда обе они окончательно проснутся, но появившееся чувство вины за недавние события не покидало. Су Джи жалела, что наговорила столько лишнего. — Послушай, вчера… — Если не хочешь вспоминать об этом, я тоже забуду. Буду только помнить, что с тобой пить нельзя. Надо же, сумасшедшая, ночью прямо в одежде чуть в воду не полезла! Су Джи почувствовала, как краснеет от стыда. — А еще тебя вырвало несколько раз. Так что приведи себя в порядок, я довольно чувствительна к запахам. Ха Ныль была удивительная. Су Джи не знала, как жила бы без нее. Не понимала, как раньше ложилась спать, не разговаривая с ней перед сном. Как ходила по деревне совсем одна, изредка лишь в компании Сын Така. Как думала вечно о Ране. Теперь о Ране она думала намного реже. Теперь она могла думать о ком-то другом. Ее подруга жила в их деревне уже четыре месяца. В какой-то момент Ха Ныль очень устает после тяжелого дня, когда все как с цепи сорвались и всем была нужна помощь. Она рассказывает про вредную бабку из ханока на окраине, про Бо Гёна, что вечно пытается как-то ее поддеть, и про Сын Така — он, оказывается, действительно славный малый. Ха Ныль засыпает на полуслове. Засыпает крепко, совсем забывается. Су Джи рада, что в ее жизни есть Ха Ныль. Су Джи невольно вспоминает их недавний разговор. — Простишь его? — спросила ее Ха Ныль как-то, когда Су Джи, поддавшись эмоциям, рассказывала, какой же он всё-таки подлец. — Не знаю, — стушевалась вдруг она. Чернота в душе Су Джи жизнь уже не портила, не заставляла ее вспоминать хорошее и плохое, не заставляла метаться меж двух огней, не заставляла больше злиться. Ужасное чувство внутри начало куда-то исчезать. Она смотрит на спящую подругу, что весь день не покладая рук помогала людям. Вспоминает Рана, побитого этими самыми людьми и ненавидящего их всей душой. Смотрит на девушку, что так часто ее выслушивала и никогда не бросала. И Ран не бросал. Ран наделал в жизни много ошибок, невероятно много. После одной из таких ошибок жить с Раном было невозможно, как ни пытайся забыть. Но сейчас Су Джи смотрит на ту, кто обозначил для нее начало новой жизни. Сейчас Су Джи отчётливо понимает. Она готова отпустить прошлое. Готова простить Рана. Су Джи заснула почти сразу, с легкой душой, со свободным сердцем. Су Джи оставалась неделя до прогулки по реке Сандзу.