Голубой огонек

— Екарный бабай, Юра, это че такое? Ты же за майонезом ходил! Юра высунул голову из-за разлапистой пушистой елки и до того искренне улыбнулся, что ругаться на него Кене резко расхотелось. Разрумянившийся с мороза, с запотевшими стеклами очков и покрасневшим носом, он выглядел лет на двадцать моложе и казался почти мальчишкой. Живая двухметровая ель, которую он с трудом удерживал в руках, лишь усиливала этот эффект. — Да ты глянь, какая красавица, — беззаботно ответил Юра и добавил как бы невзначай, — Гостям понравится… — А оливье без майонеза гостям понравится? — Сердито буркнул Кеня, вытирая руки о клетчатый передник и забирая у Юры елку. Тот благодарно кивнул и, стянув меховые рукавицы, расстегнул свою потрепанную куртку. Из внутреннего кармана он достал мятую пачку майонеза, при виде которой Кеня закатил глаза, — Тц! Все тридцать три удовольствия для этих америкашек. Давай еще при встрече в жопу их поцелуй! — Давай я тебя поцелую, и ты на этом успокоишься, — хитро сощурился Юра, и Кеня от такой наглости чуть не выронил на удивление тяжелую елку. «И как только ты ее на четвертый этаж без лифта допер?!» — мысленно возмутился он, оглядывая щуплого, тщедушного Юру. — Ты смотри при мелком такого не ляпни, — вместо того, чтоб озвучить свои мысли, строго проговорил он. Юра в ответ неопределенно пожал плечами и повесил куртку на крючок возле двери. Неторопливо разулся, протер толстые стекла очков и внимательно глянул на нервно хмурящегося Кеню. — А ты что же, хочешь делать вид, что мы с тобой «просто друзья»? Ты из-за этого всю неделю сам не свой ходишь? — Юра подошел ближе и погладил «друга» по напряженному предплечью. — Ну не изводись ты так, пожалуйста. Все будет хорошо, обещаю. В конце концов, Левий ведь сам захотел приехать, значит, он готов помириться и тебя… ну, простить, — под конец он замялся и досадливо вздохнул — понял, что снова наступил на больную мозоль. В подтверждение этому Кеня резко отдернул руку и понес елку в комнату. Юра пошел за ним. — Простить он меня готов, ишь ты, блять, ну охуеть теперь, — бубнил себе под нос Кеня, протискиваясь между сервантом и уже разложенным столом. Дальний угол маленькой, заставленной мебелью комнаты Юра расчистил заранее, пока взвинченный Кеня возился на кухне, яростно шинкуя салаты и отвечая на предложения помощи угрозами членовредительства. — Да я не то имел в виду, ты ведь понимаешь, о чем я, Кень… — попытался унять его Юра, но тот не собирался успокаиваться. — Меня простят, вот это да, щас обоссусь, блять, от счастья! — Он прислонил елку к стене, неодобрительно глянул на ворох иголок, осыпавшихся прямо на ковер, и пошел в кладовку за пылесосом. По дороге вдруг остановился и уставился на звенящий от его шага сервант, — А готов ли я этого предателя простить, никого не интересует, да? Семь лет от него ни слуху, ни духу, словно дядьки для него и вовсе не существует, а тут вдруг появляется из ниоткуда и ждет, что мы перед ним на задних лапках прыгать будем! Совсем охуел, буржуин недоделанный! «Но ты же ему сам в лицо кричал, что он для тебя умер, что ты его с этих пор знать не знаешь, что он предал Родину, предал память деда, предал лично тебя…» — подумал про себя Юра, но вслух ничего не сказал. Он не сомневался, что Кеня и так прекрасно помнит каждое свое слово и все эти годы лишь делает вид, что злится на неблагодарного племянника, а на самом деле винит во всем одного себя. Доказательством этому служила верхняя полка серванта, уставленная наградными спортивными кубками, золотыми и серебряными медалями и черно-белыми фотографиями. На каждой из них был запечатлен юный Левий Аккерман — невысокий черноволосый юноша, неизменно сосредоточенный и серьезный. На кольцах, на брусьях, на бревне и даже на верхней ступени чемпионского пьедестала он оставался хмурым и неулыбчивым. «1989 — Молодежное первенство СССР», «1994, 1995, 1996 — Чемпионат мира», «1996, 1998 — Чемпионат Европы» гласили надписи на фотографиях и кубках. Отсутствовало в этом импровизированном зале славы лишь олимпийское золото — его Левий получил в 2000, выступая за США, и к тому моменту они с дядей не общались уже два года. Шум пылесоса на время заглушил сердитое ворчание Кени, но не его болезненные воспоминания о ссоре с племянником. Об их последней ссоре, произошедшей семь лет назад, когда Левий стал двукратным чемпионом Европы и получил предложение уехать тренироваться в Штаты. У Кени от одной мысли об этом на глаза упала красная пелена — не для того его дед погиб в 42-м под Сталинградом, не для того его отец вернулся с фронта инвалидом, не для того он сам отдал два года жизни Советской армии и еще тридцать — заводам, на которых пахал во благо страны, чтобы сейчас его единственный племянник продавал Родину за пачку жвачки и бутылку кока-колы. Моментально рассвирепев от перспективы стать родственником предателя, он уже не слышал ни сдержанных возражений Левия, ни его аргументов в пользу эмиграции — все заглушали собственные крики, полные несправедливых упреков и обвинений. Чего он только ни наговорил в порыве слепой ярости: что жалеет о своем решении забрать Левия из детдома, куда тот попал после смерти матери, что зря отдал его на гимнастику, к которой у мальчика оказался настоящий талант, что напрасно покинул родной город и переехал в Ленинград, чтобы отдать племянника в школу олимпийского резерва. Сводилось все к тому, что Кеня жизнь положил на воспитание этакого Павлика Морозова, который готов был бросить родного дядьку и родную страну при виде пачки долларов в руках блядского дяди Сэма. Левий тогда спокойно выслушал поток отборной ругани в свой адрес, посмотрел на дядю с выражением смертельной обиды, собрал свои вещи и молча ушел из дома. В следующий раз Кеня увидел его лишь двумя годами позже, когда по телевизору показывали трансляцию двадцать седьмых Олимпийских игр в Сиднее. Как всегда собранный и безэмоциональный, Левий идеально выполнил свою программу и выиграл заветную золотую медаль, при виде которой Кеня позорно разрыдался и велел Юре выключить это немедленно. Юра, естественно, выключил и о случившемся ему никогда не напоминал, но думать — думал и гораздо чаще, чем Кеня мог себе представить. Тема его отношений с племянником до сих пор оставалась для них запретной — Кеня слишком остро реагировал на попытки обсудить его переживания и чувства, и Юре приходилось молчать как о своих мыслях на этот счет, так и о звонках Левия, которые тот, вдобавок, просил держать в тайне. Тайн со временем становилось все больше, и в результате Кеня даже не догадывался, что «квартальные премии» Юре выдавали вовсе не на работе, а установку кардиостимулятора, в котором Кеня нуждался уже не первый год, «субсидировало» отнюдь не государство. Все это время он искренне верил, что племянник давно вычеркнул его из своей жизни, и потому новость о его скором приезде стала для Кени настоящим шоком. Впервые услышав о звонке Левия и его намерении на новый год приехать домой, Кеня просто в это не поверил — решил, что Юра над ним смеется. Затем — всерьез испугался, задумавшись о причинах, по которым племянника потянуло на Родину — вдруг он влез в долги, связался с опасными людьми или серьезно заболел? Что, если он и вправду смертельно болен и едет к дяде лишь для того, чтобы попрощаться? Вероятно, проследив за ходом его мыслей, Юра поспешил заверить его, что беспокоиться не о чем — у Левия все в порядке, он приезжает в Россию по своим личным делам и, кстати, будет не один. Это «не один» страшно взволновало Кеню и стало главной темой их с Юрой разговоров. Изо дня в день они ломали голову над тем, кого же привезет к ним Левий, и в итоге пришли к выводу, что тот, по всей видимости, приедет вместе с молодой женой. «Хорошо бы ей быть маленькой миловидной еврейкой» — то и дело повторял Кеня, вспоминая мать и сестру и не без смущения поглядывая на Юру, лишь на две трети соответствовавшего этой характеристике. Что сказать про них Левию, он понятия не имел, потому что не говорил об этом даже с самим собой. И того, что между ними происходило, тоже совсем не понимал, знал только, что они друг друга любят, и этого было достаточно. Пока он пылесосил, Юра вытащил с балкона заранее подготовленное ведро с песком и поставил в него елку, закрепив ствол с помощью мотка бечевки. Достал из бельевого комода плотную белую простыню и обмотал ею получившуюся конструкцию. «Елочка в сугробе» — довольно прокомментировал он, замечая, как губы Кени тронула улыбка, которую тот немедленно спрятал, проворчав, что у кого-то «детство в жопе заиграло». Юра улыбнулся и пошел на кухню, куда его не пускали с самого утра и где сейчас все было заставлено мисками с салатами и тарелками с нарезкой. — Ничего не трогай, это на новый год! — Донесся из комнаты хриплый голос Кени. В нем звучало очень серьезное предупреждение, но на Юру это оказало обратный эффект — ему ужасно захотелось пошалить и подразниться, так что он подошел поближе к столу и уставился на разномастные закуски. — А новый год сегодня, — со смехом отозвался он и сцапал с фарфоровой тарелки пару кусочков сырокопченой колбасы, — К тому же, у меня ведь день рождения, мне можно, — игриво добавил он, набивая рот колбасой и включая висевшее над столом радио. — Ты все равно не праздну… — начал было Кеня, но из радиоприемника раздался знакомый женский голос, заглушивший его возмущения: «Пусть летит она по свету, Я дарю вам песню эту, Эту песенку про пять минут.» Юра прибавил звук и, совсем осмелев, потянулся за бутербродом с икрой, но тут дверь в коридор распахнулась, и в шестиметровую кухню протиснулся негодующий Кеня, разом заполняя собой не меньше трети свободного пространства. Юра тихо ойкнул и выронил бутерброд, чувствуя себя нашкодившим ребенком и слегка тушуясь под суровым взглядом Кени. Тот шагнул вперед, и Юра сделал первое, что пришло ему в голову — в одно стремительное движение забрался на стоявшую у стола табуретку и сравнялся ростом с высоченным Кеней. — «Пять минут… Пять минут… Бой часов раздастся вскоре, Пять минут… Пять минут… Помиритесь все, кто в ссоре.» — Вторя юной Гурченко, пропел Юра и, обняв за шею опешившего Кеню, крепко его поцеловал. — Сбрендил ты что ли, увидят же! — Вспыхнул тот, одной рукой задергивая занавески, а другой — прижимая его к себе, — Ты меня до инфаркта довести хочешь, да? Мне ж уже не двадцать лет, Юрочка, я и скопытиться могу. И ебись тогда сам с этими американцами как хочешь! — Не хочу с американцами, с тобой хочу, — нахально ухмыльнулся Юра, в очередной раз восхищая Кеню своей любовью к похабщине, столь неожиданной для питерского интеллигента и работника филармонии. — Пошутишь так при Левке, и… — Юра поцеловал его снова, и Кеня забыл все угрозы, которые едва успел придумать, — Колбасой воняешь, — севшим голосом проговорил он, но, вопреки своим словам, вновь потянулся за поцелуем. — А ты — куревом, но я же терплю, — приглаживая его длинные волосы, усмехнулся Юра, — Давай бриолином уложим, чтоб гости с порога поняли, какой ты у нас dandy. А уж если поприветствуешь их по-английски… Это, кстати, довольно просто. Хочешь, научу? — Еще чего, это пусть мелкий свою зазнобу русскому учит! Не буду я им жопу лизать. — Но мне же ты… — Юра, блять! — Кеня попытался вырваться из цепких объятий, но потерпел неудачу — для своего роста и комплекции Юра был невероятно силен. В этом заключалось одно из противоречий, из которых он, казалось, состоял целиком, чем каждый раз очаровывал Кеню как впервые. — Прости, — тихо шепнул Юра, прижимаясь щекой к его щеке, — Я больше не буду. Я тебя люблю, — Кеня глубоко вздохнул и положил голову ему на плечо. Он все никак не мог привыкнуть к этим словам, и они неизменно его обезоруживали. — Достанешь игрушки с антресоли? — Кеня кивнул. — И дашь уложить тебе волосы? Пожалуйста. Не для них — для меня, — Юра мягко коснулся губами его виска, и Кеня кивнул снова. — Веревки из меня вьешь, — беззлобно проворчал он и пошел переодеваться — времени оставалось мало, а встречать гостей в старой фланелевой рубашке и растянутых трениках ему совершенно не хотелось. И он мог сколько угодно делать вид, что ему на все наплевать, но вылизанная до блеска квартира, праздничный стол и заранее отглаженный костюм говорили сами за себя. Юре в этом смысле было куда проще — во-первых, он и не пытался скрыть своего волнения, а во-вторых, днем в филармонии был праздничный концерт, на который он, естественно, явился при полном параде, и по возращении выглядел не менее нарядно. И даже поход за майонезом и двухметровой елью нисколько не отразился на его безупречном внешнем виде. Пока Кеня облачался в свой единственный приличный костюм, Юра старательно обматывал елку старой советской гирляндой, круглые лампочки которой напоминали разноцветные фонари. «Раз, два, три, елочка, гори!» — с неподдельным энтузиазмом воскликнул он и вставил вилку в розетку. Одновременно с этим он кивнул Кене, чтобы тот выключил свет, и, стоило щелкнуть пластмассовому тумблеру, как в полумраке маленькой комнаты таинственно замерцали яркие огоньки. — Красота ведь, скажи? — Отчего-то зашептал Юра, поднося ладони к своим румяным щекам. Кеня подошел к нему сзади и, наклонившись, обнял за тонкую талию. — Лепота, — хмыкнул он и прижался губами к седой макушке Юры. Странно, но он бы не смог с уверенностью сказать, когда тот полностью поседел — даже в молодости Юра был таким светленьким, что его волосы казались почти белыми. Сейчас же серебристые пряди отливали то синим, то красным, то зеленым — в зависимости от цвета гирлянды, на которую Кеня смотрел неотрывно, как в детстве, чувствуя себя удивительно счастливым, будто бы способным поверить в чудо. Из этого состояния его вывел звонок в дверь. Резкий и пронзительный, он заставил Кеню подскочить на месте и громко запричитать: — Ох, блять! Блять, Юра, это они, они уже приехали, мать твою, а я… я волосы не набриолинил! — С перепугу он выдал себя с головой, вызвав у Юры едва сдерживаемый приступ смеха. — Спокойствие, только спокойствие! — Шутливо нахмурился он и, взяв дрожащего Кеню за руку, повел его в прихожую. — Значит так, я открываю, ты говоришь: «Hello, glad to see you. Welcome to Russia», понятно? И ничего не боишься, потому что это твой племянник и твоя невестка. Они — семья, с ними можно и без бриолина. Кеня судорожно кивал, повторяя английские слова и всеми силами стараясь их выучить. Он настолько сосредоточился, что остановился посреди прихожей и даже зажмурился от усердия. В следующее мгновение громко щелкнул дверной замок, и послышался звук незнакомых шагов. Двое переступили порог дома Кени, и он немедленно выпалил, надеясь, что запомнил все верно: — Хэлоу, глэдусию… Как там дальше-то, блять… Вэлкам… вэлкам… Да сука, они что, по-русски не понимают?! — Они понимают, — ответил глубокий мужской голос, и Кеня оторопело открыл глаза. Перед ним стояли двое. Двое мужчин, в одном из которых он тут же узнал своего Левия, а при виде другого чуть не заработал сердечный приступ. Высоченный широкоплечий блондин с улыбкой как в рекламе жвачки смотрел на него очень внимательно и очень дружелюбно, так, что аж кулаки зачесались заехать по холеной американской морде. — Иннокентий Яковлевич, мой дядя, — прочистив горло, начал Левий, указывая жестом на Кеню. — Юрий Михайлович, дядин хороший друг, — он кивнул в сторону замершего у входа Юры. — Эрвин Смит, мой муж, — твердо произнес он и взял блондина за руку. — Здравствуйте! С наступающим! — Лучезарно улыбнулся тот, и Кеня истерически рассмеялся.