Голубой огонек

— «Город-герой Ленинград»! — С нескрываемым восторгом произнес Эрвин, глядя на крупную надпись, украшавшую здание гостиницы «Октябрьская». — Не могу поверить, что мы наконец приехали. А ты веришь, Леви? — Он повернулся к сидевшему рядом мужу в ожидании ответа, но тот лишь угрюмо цыкнул и сильнее нахмурился. — Волнуешься, — тихо проговорил Эрвин, скорее утверждая, чем спрашивая, и осторожно взял его за руку. Леви вздрогнул и поднял на него напряженный взгляд. — Да, — ровным голосом произнес он, крепче сжимая ладонь Эрвина в своей. — Все будет хорошо, знаю. Спасибо. — Смит мягко улыбнулся и поднес его руку к своим губам, оставляя на костяшках едва ощутимый поцелуй. — Люблю, — добавил он то единственное, что сейчас осталось невысказанным, хотя и было известно им обоим уже не первый год. Леви в ответ почти улыбнулся, но громкий вздох водителя, раздавшийся с переднего сидения, спугнул его робкую улыбку. Эрвин вопросительно глянул на чем-то недовольного таксиста и в зеркале заднего вида увидел его бородатое лицо, искаженное гримасой отвращения. Тот покачал головой и пробормотал слово, которое Эрвин едва разобрал, а понять так и вовсе не понял — «педики». — Faggots, — перевел для него Леви, моментально мрачнея и отдергивая руку. — Told you. — Эрвин нахмурился и вновь накрыл его ладонь своей. Почувствовал, как соприкоснулись их обручальные кольца и вызывающе посмотрел на водителя. — Повторите, пожалуйста, громче. Я вас не расслышал, — ледяным тоном произнес Смит. Водитель пугливо зыркнул на него через узкое зеркало и отрицательно помотал головой: — Я… я ничего не говорил. — Значит, моему мужу показалось, что вы позволили себе гомофобное высказывание в наш адрес? — Уточнил Эрвин, игнорируя недовольное шипение Леви и переплетая свои пальцы с его. Тот ненавидел любые формы выяснения отношений, особенно с незнакомцами, особенно в случае, когда причиной конфликта служила его ориентация. Осознав ее еще в отрочестве, задолго до того, как узнал о существовании сексуальной идентичности как таковой, Леви быстро научился казаться незаметным, обычным, нормальным. И даже повзрослев и вступив в брак с другим мужчиной, он все еще пытался замаскироваться под такого же, как все, и стать частью традиционного гетеронормативного общества. Эрвин же вел себя совершенно иначе и наотрез отказывался прятаться и притворяться. До Леви он никогда не интересовался мужчинами и встречался исключительно с девушками, однако, обнаружив в себе влечение к человеку своего пола, принял это на удивление легко, как нечто абсолютно естественное. Он и не думал скрывать их с Леви отношения, любые выпады в их адрес пресекал жестко и решительно и неизменно повторял, что не видит разницы между их парой и любой другой. Леви это одновременно восхищало и пугало — такая открытость казалась ему по меньшей мере безрассудной, если не сказать больше — опасной и рискованной. А рисковать он, в отличие от Эрвина, очень, очень не любил. — Да, показалось. Просто включите радио и смотрите на дорогу, — отрывисто произнес он и выразительно глянул на возмущенного Эрвина, — Пожалуйста, — с нажимом прошептал Леви, и тот нахмурился, но кивнул, соглашаясь оставить водителя в покое. «Счастье вдруг в тишине постучалось в двери, Неужель ты ко мне — верю и не верю. Падал снег, плыл рассвет, осень моросила, Столько лет, столько лет где тебя носило?» — громко запело радио, и Эрвин улыбнулся, узнав песню из смешного советского фильма, который Леви зачем-то пересматривал каждый Новый год, хотя сюжет был совершенно не праздничным, а действие и вовсе происходило летом. Эрвин неоднократно пытался выяснить причины столь необычного выбора, но на все его вопросы Леви лишь пожимал плечами и коротко отвечал, что это традиция. Вероятно, другого объяснения попросту не было, ведь, помимо этой комедии, в его личном списке новогодних фильмов присутствовала история про работника детского сада, участвовавшего в поимке советского мафиози, мюзикл из 50-х, где коллектив Дома культуры боролся с директором-бюрократом, и совсем уж странное драмеди, в котором пьяный мужчина бросал свою невесту ради незнакомки, в чью квартиру вломился по ошибке. Эрвину было ужасно интересно, по каким критериям была составлена эта подборка, но Леви, по своему обыкновению, в подробности не вдавался и просто говорил, что смотрит то же, что и его дядя, о котором он также почти ничего не рассказывал. Леви в принципе был неразговорчивым. Сдержанным, угрюмым, неулыбчивым — типичным русским в представлении любого американца. Любого, кроме Эрвина. Того образ сурового злого русского нисколько не пугал и не отталкивал. Смит с самого начала смотрел на Леви иначе — внимательнее и глубже, чем другие, интуитивно ощущая, что никогда прежде не встречал таких, как он. Позже Леви нередко удивлялся, как это Эрвин «влюбился с первого взгляда», находясь на шумной трибуне олимпийского стадиона. Тот всегда отвечал, что просто его почувствовал. И пусть это звучало странно, но так оно и было — стоило Леви выйти на арену, и у Эрвина тут же замерло сердце, как случалось лишь перед стартом самых важных соревнований в его жизни. На финише он обычно получал золото, но никогда победа не была для него такой желанной, как сейчас. Леви выступил идеально. Каждое его движение, каждый элемент, каждый взгляд и каждый вздох были поистине безупречны. Ему аплодировали стоя, его имя кричали с трибун, восхищаясь его силой и мастерством, а Эрвин молчал и пытался заново научиться дышать. Выступление Леви было потрясающим, сам Леви был невероятным, но дело было совершенно не в этом. Эрвина поразила не его красота, не смелость и даже не профессионализм, а та небывалая самоотдача, с которой он выступал. При виде него создавалось впечатление, будто единственным смыслом его существования была эта самая минута, и даже последовавший за ней триумф был лишь ее последствием, а не самоцелью. И когда программа была выполнена, высший балл получен, и победа объявлена, Эрвин убедился в своей правоте — на большом экране крупным планом показали бледное лицо Леви, и в его глазах не было ни намека на счастье, лишь опустошение и растерянность. Будто он многие годы только и делал, что ждал наступления сегодняшнего дня, а теперь, когда все было позади, просто не знал, что делать дальше. И, считав это, Эрвин больше всего на свете захотел взять его за руку и повести за собой, повести туда, где есть цель, свет и смысл. Леви отстраненно смотрел на яркий экран со своим результатом, с лучшим результатом из возможных, и, вопреки логике и здравому смыслу, совсем ничего не чувствовал. Он тогда думал, что все дело в банальной усталости, в нервном перенапряжении, в царивших вокруг шуме и суматохе, но очень скоро понял, что это не так. Просто только что Леви достиг того, к чему шел с самого детства, на что потратил восемнадцать лет своей жизни, ради чего оставил Родину и разорвал отношения с дядей, и прямо сейчас осознавал, что это того не стоило. Звучал американский гимн, на его шею надевали заветную золотую медаль, а он ощущал себя таким жалким и никчемным, словно олимпийское чемпионство было не победой над всем миром, а проигрышем самому себе. Оставшиеся дни в Сиднее Леви безвылазно просидел в номере, ни с кем не общался и почти не вставал с постели. По возвращении в Штаты так же заперся в своей квартире и не отвечал даже собственным тренерам, которым уже не терпелось обсудить его планы на будущее. Но планов у Леви не было, как и мыслей о том, что ждет его впереди. Продолжать выступать на соревнованиях он точно не хотел — не видел в этом никакого смысла. Тренировать других — не мог, поскольку не верил больше ни в спорт, ни в победу, ни в себя. И ему ничего не оставалось, кроме как лежать перед работающим телевизором, не имея сил даже на то, чтобы переключить канал. А переключить хотелось, ведь в это время показывали только что стартовавшую паралимпиаду. Тот же Сидней, те же спортивные объекты, то же напряжение и азарт, но, помимо этого — совсем другие, отличные от Леви, люди. По-настоящему сильные, способные преодолевать невообразимые преграды, живущие с постоянной болью и ощущением, что они не такие, как все. Во всяком случае, так их представлял себе Леви — похожими на его деда, что потерял на фронте обе ноги, но не поставил на себе крест и продолжил жить, работать и бороться. Сам Леви его не застал, но много слышал о нем от дяди Кени, для которого тот был настоящим героем и абсолютным авторитетом. Он умер, когда Кене исполнилось одиннадцать, а его сестре Кушели не было еще и года. Обо всем, что происходило дальше, Кеня рассказывал мало: мать привела в дом другого мужчину, тоже фронтовика, тоже увечного — однорукого. Вот только он от отца Кени отличался разительно — не работал, пил, бил мать, его самого и даже маленькую сестру. Кеня вытерпел шесть долгих лет такой жизни, а потом ушел в армию. Когда он вернулся, в их квартире уже жили чужие люди — отчим нашел работу в другом городе и увез семью Кени с собой. Ни мать, ни сестру Кеня больше не видел, а об их смерти узнал только через двенадцать лет, получив извещение из детского дома — он оказался единственным близким родственником мальчика по имени Левий. Племянника Кеня, конечно, забрал, и нередко говорил, что своими чертами он очень напоминает деда. А еще — что, если бы только тот прожил подольше, для их семьи все сложилось бы совсем, совсем иначе. Глядя на соревнующихся паралимпийцев, Леви чувствовал себя еще более ничтожным — эти люди не останавливались ни перед чем, а он безнадежно раскис после того, как получил свое долгожданное золото. Быть может, случись это на предыдущей олимпиаде и выступай Леви за свою страну, ощущения были бы другими. Во всяком случае, тогда им гордился бы Кеня. Тогда все было бы не зря. «Если бы да кабы, во рту выросли б грибы, и был бы не рот, а целый огород» — проговорил про себя Леви одну из любимых дядиных присказок. Думать о несуществующих альтернативах настоящему он совершенно не собирался, так что предпочел сосредоточиться на телетрансляции, тем более что в этот момент в кадре появился готовившийся к выступлению пловец, внешность которого впечатлила Леви не меньше, чем его история. Некий Эрвин Смит, высокий мускулистый блондин с глазами цвета ясного голубого неба, смотрел в камеру и ослепительно улыбался, пока воодушевленный диктор зачитывал телезрителям его спортивную биографию. Дважды чемпион мира и олимпийский чемпион 96-го года, он родился и жил в Нью-Йорке, рос в семье преподавателей Колумбийского университета и с детства занимался плаванием. Чемпионом мира он впервые стал в 1991-м, в 94-м — повторил свой успех, а в 95-м победил на Панамериканских играх. Год спустя он получил золото на олимпиаде в Атланте и вскоре после этого в его жизни произошла трагедия — он попал в аварию и потерял правую руку, но от спорта не отказался. Пройдя длительную реабилитацию, Смит стал готовиться к участию в паралимпиаде и начал работать в Олимпийском комитете США, где занимался популяризацией спорта среди людей с ограниченными возможностями. «Лишившись руки, я обрел новый смысл жизни, — приводил диктор цитату из недавнего интервью Смита, — После победы на олимпиаде мне казалось, что я достиг своей главной цели и больше ни на что не гожусь. Теперь же я вижу для себя столько новых задач и вызовов, сколько прежде не мог и вообразить. Раньше я побеждал для себя, теперь же хочу, чтоб мои победы вдохновляли других людей — тех, кто отчаялся, запутался, потерялся. Одним словом, таких же, каким был и я, пока не оттолкнулся от дна, на котором оказался. Теперь для меня нет иного пути, кроме пути наверх, и если хоть один человек захочет пойти за мной, это будет моей самой главной и самой ценной победой». — Леви, — прервал его размышления тихий голос Эрвина. Голос, зовущий его новым именем, которым до Смита Леви не называл никто. Дома, в России, он был исключительно Левием — так к нему обращался даже дядя, редко употреблявший уменьшительно-ласкательные. В Америке его имя произносили иначе — Левай, и со временем он привык к этому. Эрвин поначалу звал его так же, но в какой-то момент они стали так близки, что окончания имен исчезли за ненадобностью, и так появилось короткое, но звучное «Леви». — Леви, ты меня слышишь? Скажи, а это Невский проспект? — Лиговский, — откликнулся тот, взглянув в окно вместе с Эрвином. — Тут сплошь доходные дома — памятники архитектуры ХIX века. — Похожие друг на друга старинные здания быстро сменяли друг друга, но одно из них Леви все же узнал и чуть заметно улыбнулся. — В этом доме жил дядя Юра, — со светлой грустью произнес он, — Он нас с Кеней к себе пустил, когда мы только в Ленинград переехали. Хорошее было время. — Wow, — выдохнул Эрвин, — Вы жили прямо в центре города! Наверное, это очень дорогое место. Дядя Юра до сих пор живет здесь? — Нет, он… это мутная история. У него брат большой шишкой стал в 90-е и хату эту отжал. Ну, то есть на две однушки в жопе мира обменял. Вот Кеня как раз в одной из них живет. Ему, кстати, так даже удобнее — к фарфорке ближе. — Фарфорке? — Беспомощно глянул на него Эрвин. Из сказанного Леви он не понял почти ничего, но переспросить решил только о последнем, так как знал, что тот очень не любил повторять дважды и что-либо объяснять. Для Леви было принципиально важно быть понятым при минимуме слов, и это было одной из причин, по которым он отказывался встречаться с американцами. Не зная русского, его было невозможно понять. К счастью для них обоих, Эрвин русский знал. — Императорский фарфоровой завод, — закатил глаза Леви. — Туда Юрин брат Кеню устроил — дядька же в нашем зажопинске на стекляшке работал, — поймав на себе еще один недоуменно взгляд, Леви недовольно цокнул, — Тц! На стекольном заводе. На том, самом, где… — … где сделали кремлевские звезды, — закончил за него Эрвин, чем заслужил улыбку и одобрительный кивок. Об этом факте из дядиной биографии Леви упоминал не раз, и было ясно — он гордился. Гордился почти так же, как своим дедом — ветераном Второй Мировой, которого тоже вспоминал довольно часто. Эрвин это замечал и по тому, как Леви говорил о своей семье, понимал, насколько тот дорожит родственными связями и как страдает от разрыва с Кеней. Именно поэтому Смит так настаивал на том, чтобы в их поездке в Россию Леви обязательно встретился с дядей. Это было для него важно, особенно сейчас, после заключения их неоднозначного брака и накануне очередного важного этапа в жизни. — Все-то ты знаешь, — проворчал Леви и прислонился виском к его плечу. Эрвин на это только улыбнулся и снова уставился в окно. В свете ночных фонарей он задумчиво разглядывал заснеженные улицы незнакомого, странного города, центр которого так напоминал европейские столицы, что даже казалось, будто это и не Россия вовсе. Но вот особняки XIX века сменились зданиями фабрик и футуристичными советскими постройками, а затем и вовсе спальными районами, застроенными однотипными панельными многоэтажками. И такой пейзаж уже больше походил на представления Эрвина о Восточной Европе. «В пять минут решают люди иногда Не жениться ни за что и никогда, Но бывает, что минута Все меняет очень круто, Все меняет раз и навсегда» — заиграло неугомонное радио, и Эрвин краем глаза заметил, что Леви быстро шевелит губами, вторя веселой песенке из того самого новогоднего мюзикла. Его привычку подпевать русским песням Эрвин подметил уже давно и находил ее очень милой, хотя сам Леви ее безумно стеснялся и всячески пытался скрыть. Забавно, но так случалось со всеми чертами и склонностями Леви, которые он особенно хотел спрятать — их Эрвин любил больше всего. И сейчас он незаметно следил за бормочущим знакомые слова мужем и думал — а когда для него настала та самая минута? Когда он задумался о возможности их брака и впервые осознал, что хочет быть с ним? В тот ли день, когда увидел победу Эрвина на паралимпиаде? В тот ли час, когда Смит, отыскав Леви через Олимпийский комитет, позвонил ему и предложил встретиться? В тот ли миг, когда они впервые пожали друг другу руки, и Эрвин представил Леви свой проект, предложив работать над ним вместе? А может, это произошло лишь после их первой ночи, когда наутро Леви поежился и спросил, не хочет ли Эрвин сделать вид, что ничего не было, а тот ответил, что ни за что на свете на это не согласится. Он слишком долго ждал этой спонтанной близости, слишком долго хотел Леви, но не решался сделать первый шаг из страха испортить их партнерские отношения. Однако накануне вечером, отмечая подписание контракта с очередным спонсором, готовым поддержать его проект спортивной школы, Эрвин все же не выдержал. Он и сам не понял, как это произошло — в один момент они сидели в их гостиничном номере, пили красное вино и обсуждали подробности сделки, а в другой — Леви уже сидел у него на коленях и целовал его так жадно и горячо, как в самых смелых фантазиях Эрвина. Непослушными руками он судорожно расстегивал пуговицы на своей рубашке и терся вставшим членом об ответную эрекцию Смита. Шептал что-то сумбурное про то, как сильно его хочет, и охотно подставлялся под ласкавшую его широкую ладонь, что нетерпеливо оглаживала его живот, бедра и ягодицы. Эрвин и представить не мог, что неизменно сдержанный и спокойный Леви в постели окажется таким — податливым, чувственным, вызывающе откровенным. Что он будет с упоением заглатывать его член, стоя на коленях и похотливо хлюпая стекающей по подбородку слюной. Что он схватит Эрвина за галстук и опрокинет на узкую кровать, забираясь сверху и прижимаясь к нему всем телом. Что будет растягивать себя, упираясь истекающим членом в напряженный живот Смита и прикусывая его чувствительные соски. И уж тем более — что он позволит опрокинуть себя на спину, закинет ноги ему на плечи и будет сам насаживаться на его член, подмахивая бедрами и повторяя, что ему нужно «еще, еще, еще». — Приехали, — хрипло выдохнул Леви и напрягся всем телом, сверля взглядом одну из типовых пятиэтажек, к которой подъезжало их такси. — Может, лучше сразу в гостиницу, а? — Неуверенно спросил он, уже зная ответ Эрвина. — Гостиница — это на крайний случай, ты же знаешь, — спокойно ответил тот. — Не бойся, вспомни мой coming out, в конце концов! — Леви на секунду нахмурился, а затем прыснул от смеха и закрыл лицо ладонями. Эрвин познакомил его с родителями на День Благодарения, и те сперва приняли Леви за чересчур маскулинную девушку, а потом настолько опешили от новости об ориентации сына, что не заметили, как их лабрадор пробрался в кухню и стащил уже приготовленную индейку. Обнаружив это, они кинулись отнимать у него добычу, а тот носился по всему дому с распотрошенной тушкой в зубах и забрызгивал пол и стены густым жирным соусом. После Эрвин полчаса отмывал вырывавшегося из его рук чумазого пса, а Леви ликвидировал последствия его бесчинства. Когда они закончили, мама Эрвина уже подала традиционный тыквенный пирог, а папа пошутил, что это их первый День Благодарения без индейки, но с сыном-геем. Закончили они на том, что если Эрвин счастлив, то их все устраивает. От дяди Кени такой реакции ждать не приходилось. Более того — Леви не удивился бы, если бы тот еще с порога влепил ему пощечину и выгнал на улицу с криками о том, как он опозорил семью. — Все будет хорошо, обещаю, — погладив его по спине, тихо проговорил Эрвин. — Дядя будет тебе рад. Он тоже тебя любит.