Голубой огонек

В неловкой тишине Юра наконец отыскал запропастившийся пульт и включил их старый пузатый телевизор. «Войско взбунтовалось! Говорят, царь — ненастоящий!» — закричал бородатый боярин, грозя ему пальцем с выпуклого экрана, и зазвучала задорная музыка, сопровождавшая сцену погони. Юра отошел от телевизора и робко глянул на сидевших на диване Левия и его — как же трудно было произнести такое даже в мыслях — молодого мужа. Оба они выглядели до крайности смущенными и с преувеличенным интересом разглядывали огоньки на еще не наряженной елке. С кухни доносилось бормотание включенного радио — там Кеня уже минут двадцать чистил картошку и разделывал курицу. Гостей бедному Юре пришлось взять на себя. — А чего не нарядили? — Не поворачивая головы, сипло спросил Левий. — А тебя ждали, — Юра кивнул на лежавшую под елкой коробку с игрушками и несмело улыбнулся, — Ты в детстве очень любил наряжать елку, помнишь, Левий? — Леви, — поправил его тот. — Меня так называет… кхм, муж. Будет удобнее, если вы с дядей будете звать так же. — Да? О, ну, ладно, — поспешно согласился Юра, переминаясь с ноги на ногу. — Я тогда за ножницами схожу, чтобы веревку перерезать. Я это, быстро, я сейчас, — он нервно поправил очки и засеменил к выходу. В кухне его ждал сидевший на табуретке Кеня. Он держал над мусорным ведром недочищенную картофелину и тупо смотрел в одну точку. При звуке открывшейся двери Кеня вздрогнул и перевел взгляд на Юру. — Думаешь, это из-за меня? — Как-то по-детски испуганно спросил он. Слышать такую интонацию в низком хриплом голосе Кени было дико непривычно, так что Юра даже поежился. — Что — из-за тебя? — Переспросил он, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь. — Это я его вырастил… таким? Таким же, как и я? — Сильным, решительным и упертым до невозможности? — Ласково улыбнулся Юра и подошел ближе, положив руки ему на плечи. — Да, определенно. Он такой же трудяга, как и ты. И такой же победитель. — Победитель в чем? В соревнованиях по сосанию хуев? — Съязвил Кеня и повел плечами, пытаясь сбросить руки Юры, но тот держал его крепко. — Нихуя я, видать, не Штирлиц. Прятался, прятался от ребенка, а он все равно все понял. Не надо нам было, Юр. Он ведь на нас насмотрелся, и… и вот. — Так, Иннокентий, — Юра уверенно взял Кеню за подбородок и приподнял его голову, заглядывая в его печальное морщинистое лицо. — Немедленно прекращай это, понятно тебе? Во-первых, ни на что ребенок не «насмотрелся» — мы при нем даже за руки не брались, и он уверен, что я просто твой друг. Во-вторых, если это так работает, то на кого ты «насмотрелся»? На кого — я? Сам же знаешь, что это либо есть, либо нет, вот и все. Ну и последнее — ты чего нюни распустил, а? Что это за «и вот», о котором ты говоришь? «И вот» твой племянник счастлив в браке с человеком, которого любит. Это хорошо. Нет, это даже замечательно! Твой «ребенок» вырос в счастливого взрослого, и это самое главное. — Ты правда так думаешь? — Кеня с сомнением почесал затылок и отложил несчастную картофелину. — Конечно, господи! Кончай тут прятаться и пойдем знакомиться с зятем, — бодро произнес Юра, но Кеня отчего-то вновь помрачнел. — Не нравится он мне, — вновь принимаясь за картошку, зло пробормотал он. — Слащавый, прилизанный и… однорукий. — Кенечка, милый, ну так ведь нельзя, — Юра нежно погладил его по голове и тяжело вздохнул. — Он же не виноват в том, что тоже имеет такое увечье. Он не такой, как… — Знаю, — перебил его Кеня, остервенело срезая картофельную кожуру. — Но все равно. Он и в самом деле знал. Понимал прекрасно, что не все люди, имеющие что-то общее с отчимом, такие же сволочи, как и он. Но его все равно всю жизнь воротило от плешивых, бородатых, увечных мужиков, при виде которых он будто возвращался во времена своего безрадостного отрочества. Ни забыть, ни простить отчима Кеня до сих пор не мог. В конце концов, это из-за него он потерял всю свою семью — именно отчим увез его мать и сестру в какую-то тьмутаракань, где у него были родственники, что помогли ему с работой. Именно он не оставил соседям адреса и лишил смысла все попытки Кени их отыскать. И именно он спьяну поджег ту квартиру, где они жили с тех пор, как уехали от Кени. Маленький Левий тогда лежал в больнице с пищевым отравлением, и именно это спасло ему жизнь, потому как в устроенном отчимом пожаре никто не выжил. — Постарайся, пожалуйста, — Юра осторожно коснулся губами его шершавой щеки, — Ради Леви. — Его так называет этот америкашка? — Мигом ощетинился Кеня. — Что, не мог его имя нормально выучить? Он по-нашему вообще не але, да?! — Ну, не кипятись, — вновь чмокнул его Юра, — Он, кстати, очень хорошо говорит по-русски. — И непонятно, какого хуя. Шпион он, что ли! — Да не выдумывай ты небылиц, — невольно рассмеялся Юра. — И вообще, я за ножницами пришел. А ты дочищай свою картошку и приходи уже к нам, будем за стол садиться — пора. — Кеня в ответ пробубнил что-то неразборчивое, и Юра, отыскав в кухонном шкафчике металлические ножницы, вернулся в комнату. Леви с Эрвином он застал стоящими у елки с разноцветными шариками в руках. — О, вы сами справились, да? — Улыбнулся Юра, глядя на открытую коробку. — Ага, я веревку развязал просто, — кивнул Леви, вешая на пушистую ветку большой зеленый шар. — Что, дядя меня видеть не хочет? — Буднично спросил он, но по тому, как дрогнула его рука, было видно, насколько он напряжен. — Вовсе нет, он просто картошку чистит, — покачал головой Юра, бестолково глядя на ставшие ненужными ножницы. Леви тихо хмыкнул и вновь сосредоточился на елке. Его муж молча подавал ему игрушки, наклоняясь и ловко выуживая их из коробки своей единственной рукой. Не зная, куда себя девать, Юра вновь поправил очки и махнул рукой в сторону кухни, — Ну ладно, я… я на стол начну накрывать тогда, что ли. Занимайтесь тут, мальчики. «Мальчики» справились замечательно — очень скоро елка была наряжена и выглядела просто идеально. Глядя на нее, Юра довольно улыбался — он помнил об особом таланте Леви к украшению новогодней елки и его любви к этому занятию. Для того он ее, собственно, и раздобыл — чтобы тот порадовался и почувствовал себя как дома. За стол сели в одиннадцать. Прежняя неловкость, увы, так никуда и не делась — все молча жевали кенин пересоленный оливье и бессмысленно пялились в экран телевизора — «Иван Васильевич меняет профессию» уже закончился, и теперь по «России» показывали концерт Петросяна, которого Кеня очень любил, но сейчас смотрел на его кривляния без тени улыбки. Леви тоже был чрезвычайно мрачен и, глядя на него, Юра боялся, что он в любой момент встанет и уйдет. Очевидно, надо было как-то разрядить обстановку, и Юре ничего не оставалось, кроме как обратиться к озадаченному Эрвину, тщетно пытавшемуся понять, отчего зрительный зал то и дело взрывается хохотом — он явно не находил в выступлении пожилого юмориста ничего смешного. — Эрвин, скажите, а откуда вы так хорошо знаете русский? — Выключив звук на телевизоре, вежливо поинтересовался Юра. Тот от неожиданности чуть не выронил из руки вилку, которой уже пару минут ковырял недоеденный салат. — Это все мои родители, — тепло улыбнулся он, и Юра не мог не ответить на эту широкую улыбку. — Они преподают русскую литературу и культуру в Колумбийском университете и меня тоже с детства обучали русскому. — Надо же, это так необычно, — откликнулся Юра, замечая, как Кеня чуть приподнял брови, явно заинтересовавшись разговором. — А откуда у них такой интерес к России, если не секрет? — Не секрет, — охотно ответил Эрвин, по всей видимости, ожидавший этого вопроса, — Мама происходит из семьи русских эмигрантов… — Тц! Белые, — тихо буркнул Кеня — по непонятной причине он приписывал себе рабоче-крестьянские корни и полностью игнорировал тот факт, что до Революции Аккерманы были мелкими лавочниками. Юра незаметно пнул его под столом, призывая вести себя прилично и радуясь тому, что Эрвин, кажется, не услышал этого комментария. — … а родители отца состояли в Коммунистической партии США, и их даже судили по «Акту Смита», что очень иронично с учетом их фамилии. Благо, в планах по свержению правительства они не участвовали, так что им просто пришлось переехать и выйти из партии. Но интереса к марксизму и Советскому Союзу они не утратили, и мой отец, например, тоже позитивно относится к коммунистическому режиму и до сих пор очень сочувствует его падению. — Да уж, спасибо сучьему Горбачеву, — гневно прошипел Кеня, откупоривая бутылку домашней рябиновой настойки и наливая всем по рюмке. Первым делом чокнулся со смущенным Эрвином и громко провозгласил: — Чтоб он сдох, падла плешивая. Такую страну проебал! — Юра растерянно переглянулся с покрасневшим Леви и уже собрался было извиниться за такую грубость, но тут Эрвин согласно кивнул и залпом осушил рюмку. — Папа так же считает, — чуть поморщившись и закусив бутербродом с икрой, проговорил он. — То, в каком положении Россия оказалась после распада СССР, глубоко его потрясло, и он очень рад видеть, что в последние годы все стало понемногу налаживаться. — Да хуй там плавал! — Хлопнул по столу Кеня, наливая им с Эрвином еще по рюмке — Юра с Леви от добавки решительно отказались. — Только за счет нефти и держимся — промышленность стоит, наука в полной жопе, об оборонке и говорить нечего. А Чечня? А Беслан? Сплошной пиздец, одним словом! — В самом деле, чего только не произошло за этот год, — поспешил вмешаться Юра, пока Кеню не понесло окончательно. — Вот твой племянник, например, замуж вышел, а мы даже не знаем, как он со своим мужем познакомился. Расскажешь, Леви? — Да там особо нечего рассказывать, — проворчал тот, послушно соглашаясь подыграть Юре и наконец сменить тему. — Познакомились после олимпиады — у Эрвина был проект собственной школы паралимпийского резерва, и он искал спортсменов, готовых поддержать его идею. Я поддержал, мы стали работать над этим вместе. Так и сошлись, все, конец. — А вы, Эрвин, тоже связаны со спортом? — участливо спросил Юра. — А я бывший пловец. Сейчас работаю в Олимпийском комитете и вместе с Леви занимаюсь нашей школой. Мы открыли ее в прошлом году в Массачусетсе. Живем тоже там, неподалеку от Бостона. — Интересно, а почему вы выбрали именно этот штат, этот город? Вы оттуда родом? — Нет, не оттуда. Я из Нью-Йорка. Мы выбрали Массачусетс, так как там разрешены однополые браки, — честно ответил Эрвин и взял Леви за руку. — А вы как познакомились? — Прервал он внезапно наступившую тишину. — Мы? — Оторопело переспросил Юра и почувствовал, что краснеет. — Мы познакомились в армии. Служили вместе в Петрозаводске, я играл в оркестре, а Кеня был в пехоте. Как-то так и встретились — самая обычная история армейской дружбы, каких у каждого полно, — сделав над собой усилие, быстро солгал Юра. Обычной дружбой в их отношениях и не пахло — с самого начала их отчаянно влекло друг к другу, и если сам Юра хотя бы понимал, что происходит, то Кеня был в настоящей панике и полностью отрицал свои чувства. И, сколько бы Юра ни звал его с собой в Ленинград после окончания службы, тот был убежден, что им следует расстаться и постараться забыть друг друга. Забыть, конечно, не получилось, и, встретившись снова спустя почти пятнадцать лет разлуки, они больше не боролись с тем, что было сильнее их. — А на чем вы играли в оркестре? — Эрвин либо не заметил его смущения, либо не придал этому значения, а может, просто проявил деликатность и не стал лезть в душу. В любом случае, Юра был рад увести разговор от щепетильной темы их с Кеней отношений. — На трубе, — тут же ответил он, жестом имитируя игру на этом инструменте. — Меня призвали сразу после выпуска из консерватории, а моей специализацией были духовые инструменты. Так что в оркестре мне было самое место. Юра слегка замялся, поскольку это было не совсем правдой — «самое место» ему было в тюрьме. Будучи студентом последнего курса, он без памяти влюбился в своего молодого преподавателя, и когда об их отношениях стало известно руководству, их обоих почти выгнали из консерватории и даже вызвали в следственный комитет, где предъявили обвинения по 121-й статье. К счастью для Юры, его отец был не последним человеком в Ленинградском областном комитете КПСС, так что без диплома он не остался, да и дела на него, естественно, не завели, а вот его любовника все же уволили, и тот вынужден был уехать из города, опасаясь, что новой работы в Ленинграде уже не найдет. Юру же отец отправил в армию, понадеявшись, что там из него сделают настоящего мужчину. В каком-то смысле так и произошло, но это определенно было не то, что имел в виду отец Юры. — А сейчас вы тоже на трубе играете? — Оживленно спросил Эрвин. — Леви говорил, что вы работаете в филармонии и даете частные уроки. — О, нет, — улыбнулся Юра, — Труба — не мой инструмент, для меня это слишком. — А какой же ваш? — Фагот, — произнес Юра, и широкие брови Эрвина удивленно поползли вверх. Он с недоумением глянул на Леви, и тот тихо рассмеялся. — Ага, фагот, — сквозь смех произнес он, ощущая на себе растерянные взгляды всех присутствующих. — Дядь Юр, покажи, пожалуйста, фотографию, где ты с фаготом, — Леви сделал странный акцент на последнем слове и снова прыснул со смеху. Не понимая, что здесь происходит, Юра все же поднялся с места и достал с книжной полки семейный альбом Аккерманов. На одной из последних страниц он отыскал свою фотографию — на ней он был изображен в черном костюме со своим инструментом в руках, а рядом с ним стояли нарядные Кеня и Леви. Последнему было на вид лет десять-двенадцать и выглядел он, как всегда, крайне серьезным, но, вопреки обыкновению, еще и очень довольным. — Вот, пожалуйста — фагот, — Юра протянул фотографию Эрвину, и тот принялся разглядывать причудливые деревянные трубки со странными металлическими элементами, которые и оказались музыкальным инструментом, носившим столь неблагозвучное название. — Этому снимку сегодня ровно шестнадцать лет, — мечтательно проговорил Юра. — Леви с Кеней пришли на мой первый сольный концерт, чтобы поддержать меня и поздравить с Днем рождения. А после мы пошли в пышечную на Большой Конюшенной и, в качестве исключения, отметили это дело. — А почему в качестве исключения? — Не отрываясь от снимка, спросил увлеченный Эрвин. — Да это так, глупость, — робко отмахнулся Юра, мысленно благодаря Смита за то, что тот не стал настаивать на более конкретном ответе. Правда состояла в том, что после переезда Кени в Ленинград они условились не праздновать Дни рождения, чтобы не замечать, как для них идет время, но произнести это вслух Юра не согласился бы ни за что на свете. Украдкой взглянув на напряженно жующего Кеню, он без слов понял, что тот был полностью солидарен с ним в этом вопросе. — Леви, посмотри! — Внезапно воскликнул Эрвин, уже вовсю рассматривавший толстый советский фотоальбом. — Это что, твой дед, да? Вы с ним так похожи! — Леви мягко улыбнулся и кивнул. — Сколько медалей, — восхищенно протянул Эрвин и поднял глаза на замершего от неожиданности Кеню. — Яков Матвеевич настоящий герой, вы, должно быть, очень им гордитесь. — Я… да, горжусь, — севшим голосом откликнулся Кеня. Его широко открытые глаза покраснели и наполнились слезами. Он переводил взгляд с Эрвина на Леви и выглядел по-настоящему шокированным и впечатленным. — Ты… американец, ты запомнил имя моего отца? — Не только его имя, Иннокентий Яковлевич, но и историю его жизни и его подвига, — проигнорировав не самое вежливое обращение, ответил Эрвин. — Леви мне рассказывал о том, какой это был великий человек. И о том, как он хотел бы быть достойным его памяти. — Для этого надо было всего лишь не предавать Родину, — резко отозвался Кеня, с обидой глядя на сжавшегося в комок Леви. — Что тебе мешало остаться в России и выступать за свою страну? Что мешало принести нам свое золото, а не треклятым америкосам, которым на тебя плевать с высокой колокольни? Что мешало остаться со мной, черт тебя дери? — Да если бы я остался, не было бы никакого золота! — Вскочил со своего места Леви. — Не было бы ни золота, ни серебра, и вообще нихуя бы не было, потому что хер бы меня кто пустил на Олимпиаду! Ты думаешь, я почему в 96-м отбор не прошел? Потому что был недостаточно хорош или плохо старался? Я тогда был лучшим, лучшим, блять, и ты сам это знаешь! Не взяли все равно. Догадаешься, почему? Потому что я, блять, Аккерман. Потому что еврей. — Еврей? — Совсем тихо повторил за ним Кеня, будто впервые услышал это слово. Будто до этого момента ему не была известна собственная национальность. — Почему ты не сказал мне сразу? — Я думал, ты знаешь — ты был евреем еще задолго до меня, — горько усмехнулся Леви. — Почему ты не сказал мне, что уезжаешь из-за этого? Я бы тебя понял. — Ты не захотел понять. Наорал и выгнал из дома, — Леви вздохнул и вновь опустился на диван. Прочитал по губам обеспокоенного Эрвина беззвучное «are you okay?» и кивнул, не чувствуя ничего, кроме усталости. Столь несвойственный для него эмоциональный всплеск вымотал Леви до крайности, и сил на то, чтобы продолжать спор, у него уже не осталось. Он молча положил голову на плечо Эрвина и выжидающе посмотрел на дядю. Тот, в свою очередь, не сводил печального взгляда с чемпионских кубков Леви, любовно расставленных на верхней полке серванта. Заметив среди них недостающую олимпийскую медаль, Кеня побледнел и затаил дыхание. — Мне жаль, — сипло проговорил он. — Мне тоже, — вздохнул Леви, и они оба снова замолчали. — Смотрите, Кремль! — Спустя минуту тишины робко улыбнулся Эрвин. Он показывал на экран телевизора и буквально сиял от радости. — И звезды с вашего завода, да, Леви? — Ага, — откликнулся тот, мгновенно оживляясь, — А еще куранты, блять! Мы чуть Новый год не проебали! — Юра, включай звук, щас ВВП выступать будет! — Тут же встрепенулся Кеня. — Давай скорей, я пока за шампанским сбегаю! Бессодержательную речь президента о том, какой это был тяжелый год, они слушали невнимательно. Кеня вертел в руках принесенную из холодильника бутылку шампанского, Юра доставал фужеры и выключал свет, Леви с Эрвином тихо переговаривались о чем-то своем. Когда президент закончил и на экране появились куранты, все поднялись на ноги, отсчитывая вслух двенадцать торжественных ударов. С громким хлопком открылась бутылка шампанского, и взволнованный Кеня наполнил хрустальные фужеры. «С Новым годом! С Новым счастьем!» — с улыбкой воскликнул он, когда стрелки на кремлевских часах сошлись на цифре двенадцать. Раздался звон бокалов и многократно повторенные слова поздравлений. За окном загромыхал праздничный салют. Отчего-то всем стало так радостно, словно сейчас в самом деле произошло нечто особенное — не ежегодная смена числа на календаре, а момент, после которого все в их жизни будет иначе. Во всяком случае, в это отчаянно хотелось верить. Леви поставил на стол свой пустой бокал и сделал шаг навстречу дяде. Тот раскинул руки и крепко его обнял. По телевизору начался «Голубой огонек», и все снова сели за стол, принимаясь за салаты и горячее. От былого смущения не осталось и следа, и они болтали без умолку, рассказывая друг другу о том, что произошло с ними за последние годы. Вкупе с шампанским, рябиновая настойка ударила им в голову, и вот уже разгоряченный Кеня обнимал за шею розовощекого Эрвина и с самым серьезным видом вопрошал: «вот скажи мне, американец, в чем сила?» Тот в ответ довольно улыбался, потому как вместе с Леви этот фильм смотрел и правильный ответ знал. «Я вот думаю, что сила в правде: у кого правда, тот и сильней!» — цитируя Данилу Багрова, проговорил он и так же, как и Леви, угодил в крепкие Кенины объятия. Наконец выпустив зятя из удушающего захвата, тот решительно поднялся с места и пошел куда-то в прихожую. Вернулся Кеня с огромной рыжей дубленкой, которую носил в молодости и любил самой горячей любовью, считая невероятно стильным предметом гардероба. — Тебе, американец! Для Левки берег, да только он в ней утонет, клоп мелкий, — загоготал он, напяливая на Эрвина это меховое недоразумение. — Спасибо, Инноке… — Да чего ты как не родной, Эрвяша! Кеня я, просто Кеня, — добродушно усмехнулся тот, потрепав зятя по светловолосой макушке. — А тебе, Левка, зайчик сладкий подарок передал — вон, под елкой лежит. — Спасибо зайчику! У нас, кстати, тоже подарки есть, — едва сдерживая смех при виде лохматого Эрвина, подал голос Леви. Из своего огромного чемодана он достал стопку граммофонных пластинок Луи Армстронга — это был подарок для Юры, обожавшего джаз и бережно хранившего свою старую советскую радиолу. Вслед за этим он поставил на стол бутылку настоящего кубинского рома и пачку толстых сигар — для Кени. Тот терпеть не мог все американское, и Эрвину пришлось обратиться к своим знакомым из миграционной службы, чтобы достать контрабандные товары с дружественной России социалистической Кубы. — Е-мое, Юрка, гляди, я теперь буду вылитый Че Гавара! — Восторженно закричал Кеня, делая вид, что закуривает сигару. Тот в ответ только рассмеялся и пообещал одолжить ему свой осенний берет для, так сказать, портретного сходства. — Давай-ка мы пойдем уже ко мне, Че Гевара, — спустя еще полчаса мягко проговорил Юра. — Ребята, вообще-то, с дороги, им отдохнуть надо. — А вы разве не вместе живете? — Искренне удивился Эрвин, вновь вгоняя Юру в краску, ведь на самом деле так оно и было. — Да я тут… я это… я сверху, — сбивчиво забормотал он, делая своим непонятным ответом еще хуже. — Живу на этаж выше, в смысле. Кеня у меня переночует, вот. Под пристальным взглядом Леви Юра замолчал и, приобняв шатавшегося Кеню за талию, повел его к выходу. Тот был уже совсем сонный, разомлевший и даже какой-то благостный. Он смотрел на смущенного Юру с такой откровенной нежностью, что только слепой бы этого не заметил, и Леви с Эрвином удивленно переглянулись, понимая, что им обоим не показалось. Последние их сомнения Кеня развеял уже в самых дверях. Наклонившись и чмокнув друга в щеку, он отчетливо проговорил: «Я так люблю тебя, Юрочка!» Тот в ответ что-то перепугано забормотал и поспешил выскочить за дверь, волоча за собой разоблачившего их Кеню. — Леви, — задумчиво проговорил Эрвин, глядя на свой дипломат с лежащим в нем разрешением на усыновление, — А мы главного-то им так и не сказали. — Да уж такие новости, Эрвяша, лучше отложить до завтра, — лукаво улыбнулся Леви, обнимая его за плечи. — Хватит на сегодня потрясений — меня достаточно впечатлили и наши посиделки с дядьями. Вот уж действительно, что называется — «голубой» огонек.