Ничто не важно, кроме тебя

      За окном природа увядала, напоследок загораясь пестрым пожаром разноцветной листвы. Сентябрьские деньки были на удивление холодные и пасмурные.       Сергей задумчиво бродил по просторному залу библиотеки, скользя кончиками пальцев по пыльным корешкам книг.       Олег хмуро сидел у окна, вглядываясь в раскрытую на коленях книгу, явно больше занятый своими мыслями, нежели чтением.       Настроение Волкова ухудшалось с каждым днём, от вылазок из пригорода в столицу и визитов к друзьям он все чаще отказывался, но мало ли, что его могло тревожить?       Неприязнь к шумным компаниям и высшему свету, приближение зимы? Или какая-нибудь барышня дерзким письмом отвергла его чувства, что, конечно, было крайне маловероятно, учитывая, что это же Волков, черт возьми! Кто вообще может устоять?        Серёжа вот не смог.       Понял, что влюбился.       Его всегда магнитом тянуло к нему. К единственному на свете, кто по-настоящему понимал, заботился и принимал его.       Раньше думал — крепкая дружба. Может, поначалу так и было. Но других своих друзей Серёже почему-то не хотелось обнимать при любом уместном и неуместном случае, проводить каждую секунду рядом.       Глупо было полагать, что это простая тактильность или жажда внимания играет в нем, а не всё его естество отчаянно тянется к Волкову, жаждет любить и быть любимым. В конце концов, что ещё может занимать мысли семнадцатилетних недорослей, как не любовные томления? И вовсе не важно, что безнадёжные.       Разумовский частенько заглядывался на его точёный профиль, на острые, правильные черты лица, темную бездну глаз, широкие плечи, сильные руки; его улыбку, скорее даже ухмылку, его голос, движения. Всё в Олеге будоражило, заставляло в исступлении биться головой о письменный стол, комкая сгоряча написанные признания в любви.       Даже понимая, насколько теплые чувства их объединяли, Серёжа по понятным причинам не спешил раскрывать, что творилось у него на сердце. Но совсем совладать с собой не получалось, и чувства выливались на Волкова в виде то ли неуместных шуток, то ли неумелых заигрываний, которые чаще всего оставались без внимания.       После выпуска из лицея, проведя с Олегом несколько летних месяцев почти безвылазно в поместье, просто дружить Серёже окончательно расхотелось.       Хотелось прямо сейчас подойти, вырвать из рук книгу, сесть на колени, и, повиснув на шее, припасть к давно манящим губам. Хотелось, чтобы в ответ Олег требовательно притягивал к себе, гладил бы разбросанные по плечам рыжие локоны, целовал бледную шею и шептал на ушко, что ему тоже мало одной лишь дружбы, и...       — Серёж, — от наглого разглядывания произведения искусства и шаловливых мыслей его оторвал голос самого Волкова, который теперь смотрел прямо на него.       Сергей смущённо отвернулся, и, пряча красные щеки, севшим голосом ответил:       — Да?       — Я давно хотел рассказать тебе, раньше не решался, но тянуть дальше — глупо, — выглядел Олег крайне серьезным, напряженным и отчего-то виноватым.       Разумовский умом прекрасно понимал, что разговор будет на какую-то важную тему, но колотящееся сердце подкидывало абсолютно неуместные варианты.       — Ты же знаешь, что я собирался пойти на службу, — Волков порывисто выдохнул.       — Да, — неопределенно кивнул он, не понимая, к чему тот ведет.       Совсем недавно они выпустились из лицея, молодые, свободные, перспективные, столица была у их ног!       Сергею ещё во время обучения в лицее пророчили перспективы в политике.  У него были сотни идей по улучшению жизни как своих крепостных, так и страны в целом.       А Олег всегда жаждал пойти военной тропой по стопам отца; по окончании лицея многим выдали младшие офицерские звания, и при желании можно было пойти дальше.       — Тебе так пойдёт парадная гвардейская форма, — протянул Серёжа, мечтательно прикрыв глаза. — Офицером в столице при Его Величестве. Почетно! Все эти строения и парады, конечно, скучно, но точно не скучнее, к примеру, должности в казначействе. Тебе выделят квартиру на Васильевском! Будем ходить в салоны, на балы, будет так весело!       — Серёж, — виновато поджав губы и нахмурив брови, Волков прервал его вдохновленную тираду. — Ты не понял. Я буду служить в гарнизоне, в полку, я уже получил назначение. Пока поеду в Оренбург, а потом куда пошлют.       От этих слов внутри что-то оборвалось.       На бледном, усыпанном веснушками лице отразился испуг: «Как? Олег в Оренбург? В полк? Гарнизон?»       Глаза забегали, сердце застучало, дыхание сбилось. Паника быстро накатывала.       Он уже было открыл рот чтобы что-то сказать, но Волков его опередил:       — Понимаешь, я считаю, что офицер, не видевший боя, просто не имеет права распоряжаться чужими жизнями. Я должен набраться военного опыта, должен послужить отечеству. Ведь отец, он не отсиживался в тылу, никогда не бросал своих солдат, он был героем, и я...       — И он погиб! Волков! — выкрикнул Серёжа, сам вздрогнув от своего голоса.       Взгляд Олега вспыхнул возмущением, но быстро угас. Он тяжело выдохнул:       — Ты прав, но...       — Зачем? Почему нужно уезжать? О чем ты вообще думал?! — Сергей яростно вскрикнул.       — О своем будущем, о том, чему хочу посвятить свою жизнь: защите родины и того, что мне дорого! Я не намерен просиживать штаны на штатной должности, когда я могу быть полезен своему отечеству.       Серёжа, глубоко дыша и пытаясь совладать с собой, зарылся руками в волосы.       — Когда тебе нужно уезжать?       — Должен прибыть в полк в начале ноября, — сухо отрезал Волков.       — Месяц?! — возопил Сергей и стал метаться по комнате кругами, держась за голову. — Ты бы еще письмом сообщил после того, как уедешь!       — Может и надо было! — все-таки вспылил Волков. — Если б знал, что ты так отреагируешь.       Сергей вздрогнул, как от хлесткого удара.       И, резко развернувшись, отошел к окну, скрестив руки на груди и задрав нос.       Хотелось скулить, забившись в угол, умолять остаться, изменить свое решение, не уезжать, не бросать его одного, но никак не изображать гордый памятник обиды на весь мир. Но так он сохранит хоть крупицы своей гордости.       Хотя какая к черту гордость? Это же Олег! Как он без него? Да, он поступил ужасно, умалчивая настолько важную информацию так долго. Но кто он вообще такой, чтобы Олег отчитывался перед ним о своих решениях? Ужасно наивно полагать, что Олег останется с ним навсегда. Как бы больно не было однажды, Серёжа должен будет отпустить, позволить строить жизнь отдельно от своей.       Потому что он любит его. Любит и желает, чтобы Волков был счастлив, даже если с кем-то другим и вдали.       Пускай будет счастлив за них двоих. Серёжа никогда по-настоящему и не верил, что заслуживает человеческого счастья, семьи, он не такой, как все нормальные люди.       Рождённый неправильным, выросший поломанным. Белая ворона. Он давно смирился, что обречен на одиночество. Но лучше так, чем с кем-то другим.       Да, семнадцать лет, первая влюблённость, и такие громкие заявления. Но Серёжа отчего-то был абсолютно уверен, что навсегда и бесповоротно пропал, что ближе и роднее Волкова нет и не будет. Сильнее он уже никого и никогда не полюбит, если вообще научится доверять кому-то кроме него.       Сережа незаметно стёр покатившуюся по щеке слезу рукавом и опустил взгляд с золотистой рощи вдалеке, с ясного голубого неба.       Волков шумно выдохнул, устало потёр виски и, встав с кресла, подошел к окну, облокачиваясь на подоконник:       — Я бы ни за что не уехал, не обсудив с тобой, — сказал он, примиряюще заглядывая в глаза, как никогда походя на виноватого щенка.       Как на него вообще можно обижаться?       Ведь если он уедет, Серёжа все равно продолжит любить, и даже если он заведет семью — тоже не разлюбит, но и тогда они всё еще обязаны быть лучшими друзьями. Это точно не должно поменяться.       Серёже уже стало стыдно за своё резкое поведение. Вспылил, словно скандальная жёнушка, не желающая отпускать кормильца на войну. Вот только никакой войны нет, Олег не кормилец, а он ему не жёнушка. Они просто друзья, которые должны уважать и во всем поддерживать друг друга. Это главное.       А любовное помешательство Серёжи — это его личные проблемы. Их дружба не должна страдать от его несбыточных надежд и мечтаний.       Тут в дверь постучали, и в помещение, расшаркиваясь, зашел дворовой псарь Ефим с охапкой дров в руках, и, поклонившись, пробормотал себе под нос:       — Я только дровишек подкину, — и, опасливо пригибаясь, спешно потрусил к камину.       Наверное, слышал крики, вот и мнется. Думает, что под горячую руку попадется.       Привычка бояться, неосознанно сохранившаяся у всех крепостных со времен старого барина, которую никак не удавалось искоренить.       Ведь Серёжа не его дядя.       Он ни разу ни словом, ни делом не обижал своих крепостных.       Одним из первых его распоряжений было строго-настрого запретить всякого вида телесные наказания за провинности. Ко всем дворовым, кого знал, обращался по имени-отчеству. Лишний раз старался не прибегать к их помощи, если мог справиться и сам. Не был он с детства приучен к этому феодальному складу ума, люди в его понимании равны, просто глупые устои общества разделили всех на слои.       Также, под возмущенное ворчание Маргариты Петровны про разбазаривание рабочих рук и глупые причуды либералов, он подписал пару десятков вольных грамот тем, кто хотел начать новую жизнь и обрести свободу (хотя, казалось бы, десяток деревень, чуть меньше двух тысяч душ, не велика потеря), но Разумовский столкнулся с тем, что большинство панически боялись перемен, а свобода искренне пугала их. Ну не беда: не хотят быть свободными, пускай будут хотя бы образованными и благоустроенными. Уж об этом граф Разумовский позаботится.       Псарь копался кочергой в камине, вороша угли.       — Погодка-то какая сегодня, барин, теплеет на глазах, бабье лето никак начинается, только на охоту и идти. Собачки давно в поле не выходили, да и зверь в лесу не шуганный давненько, — нескладно бормотал мужик, почесывая бороду.       — Помню, отец часто брал меня на охоту, мы ходили на уток. А однажды даже загнали здорового кабана, — чуть улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям, оживился Олег, и, надеясь добиться хотя бы слова, обратился к Серёже:       — Ты когда-нибудь был на охоте?       — Нет, — коротко махнул головой он.       — Может, правда сходим? В жизни же все нужно попробовать.       В ответ Разумовский неопределенно пожал плечами, все еще потерянно глядя в пол.       — Ефим, — обратился Волков.       — Да, Ваше Благородие?       — Давай-ка седлай коней, выводи собак и позови толковых охотников из села. Мы с Графом и правда поохотимся.       — Эх, это правильно, это я мигом, Ваше Благородие, — засиял беззубой улыбкой псарь и, натягивая шапку на лысоватую голову, пару раз поклонился и шмыгнул за дверь.

***

      Лай гончих, топот загнанных коней, веселые крики мужиков и пьянящий азарт.  Вот, что должен чувствовать настоящий охотник, и, по всей видимости, и Волков, и старый псарь, и опытные охотники из Умовки, Прохор и Савелий, ощущали нечто подобное, а Разумовский...       Сказать, что Серёжа ничего не понимал — это ничего не сказать.       Собаки лают, все куда-то скачут, мужики свистят, кричат что-то:       — Окружай! Ату!       Кого окружай? Никаких зверей видно не было в высокой сухой траве.       Все, что мог Серёжа — это стараться не отставать, подгоняя своего гнедого.       Мимо пронесся Волков, припуская своего вороного в галоп.       — Догоняй! — крикнул он через плечо и улыбнулся так, что сердце снова пропустило удар.       Темные короткие волосы ерошились на встречном ветру, разгоряченный, азартный с горящими глазами. Вот уж правда — волк.       Разумовский восхищенно прикусил губу, глядя ему вслед, упорно отгоняя свои грустные мысли с самого утреннего разговора, надоедливо кружащие над головой.       Ведь еще какой-то жалкий месяц и не на кого будет так восхищенно глядеть, и...       «Нет!» — мысленно одернул себя.       Потом он вдоволь погорюет над своей несчастной судьбой. А сейчас он будет упиваться каждой секундой, проведенной с Олегом. Пока еще не поздно. Пока он еще рядом. Пока еще можно попытаться что-то изменить.       Оглядевшись по сторонам, Сергей заметил, что все же сильно отстал.       Нагнав группу охотников, не тормозя, промчался в опасной близости от Волкова, на ходу легонько стукнув того по плечу, заливисто смеясь.       — Твоя очередь!       Олег, поймав его взгляд, просиял в ответ.       Сердце ныло каждый раз, когда у Серёжи портилось настроение. Он неловко крутился неподалеку, сочувственно глядел, хотел что-то сказать, как-то поддержать, но, не зная, что говорить, в итоге не находил лучшего решения, чем положить руку на плечо или легонько приобнять, или даже погладить по волосам. Всегда помогало. Но сейчас, когда он сам являлся виновником печали Разумовского, было еще паршивее. Однако Серёжа оттаял, и это, конечно же, не могло не радовать.       — Вот она, плутовка! Ату! — Прокричал Прохор.       — Окружай! — Подхватил псарь, отпуская с повода пару гончих.       И все снова бешено помчались за добычей.

***

      Погоня закончилась у неширокого быстрого ручья с высокими крутыми берегами, разделяющего кленовую рощу.       Тявканье видящих, но не способных дотянуться до добычи псов переходило в вой. Псари с трудом сдерживали повода рвущихся вперед животных.       Те прямо-таки бесновались, оглашая всю округу заливистым лаем.       Лисица, ощетинившись, стоя на крутом берегу, шипела и тявкала, прижимаясь к земле, бешено мотая хвостом с белой кисточкой.       Загнанная в угол, испуганная, но все еще бойко готовая бороться за свою жизнь.       Но тут один из поводов оборвался, и собака рванула вперед, налетая на лисицу.       — Шкуру попортит! — крикнул Савелий, только собираясь передать поводы Ефиму и вешая на спину ружье.       Но Разумовский, видя, как в пыли мелькают рыжие и бурые клоки шерсти, как вгрызаются в загривок зубы, слыша рычание и жалобное тявканье, ни секунды не подумав, соскочил из седла и метнулся к сцепившимся в схватке животным.       Слишком ему знакомо это ощущение загнанной в угол жертвы, беспомощность, запах собственной крови. Слишком эта ни в чем неповинная лисица напоминала его самого. Как можно сознательно убивать живое существо, вдруг у него есть семья? Да даже если нет, тем более нельзя, ведь тогда она одна-одинешенька в мире.       Глупое и жестокое занятие — охота.       — Серёжа, нет! — успел услышать он за спиной прежде, чем попытался ухватить рукой ошейник разошедшейся гончей.

***

      То, что это было ужасной идеей — лезть между двумя сцепившимися озлобленными зверьми, — он понял уже потом, обнаружив себя сидящим на земле.       Волков сидел напротив, встревоженно тряс его за плечи, спрашивая что-то и ощупывая, кажется, на предмет повреждений, а в паре шагов надрывно тявкала та самая гончая, крепко сжимаемая Савелием за ошейник.       В то время как Прохор крепко удерживал лисицу, прижимая к земле и стягивая ее морду веревкой.       — Укусили? — Наконец вслушался он в голос Волкова.       — Кровь! — Вскрикнул он, хватая Серёжу за руку и поднося ближе, чтобы лучше рассмотреть красные пятна на белом рукаве ажурной рубашки.       — Не моя, её, — не отрывая взгляда от присмиревшей лисы, кивнул Серёжа.       Волков, казалось, облегченно выдохнул.       — Дурак ты! Зачем вообще полез? — для надежности Олег все же решил ощупать бледную худую кисть. Ни на тыльной, ни на внутренней стороне повреждений нет, на запястье тоже. Напоследок, он чуть сжал ладонь Серёжи в своей руке и, погладив костяшки, нехотя отпустил.       — Её бы загрызли, я не мог не вмешаться.       — Барин, готово. Связал хитрюгу. Мы её здесь или в деревню отвезём, ребятишкам покажем, а потом уж... — и жестом показал, что именно планируют сделать с трофеем.       — Нет! — твердо отрезал Разумовский, благодарно принимая руку Волкова, поднялся на ноги, отряхивая налипшие на пальто листья. — Мы ее отпустим.       — Чего? Как так, барин? — растерянно промямлил низкий, крепкий мужик.       — Развязывай и пускай бежит, — бросил он и, присев рядом с лисицей на корточки, заглядывая в обреченные янтарные глаза, ласково скользнул по мягкой шерстке и, обращаясь к зверю, проговорил:       — Не бойся, маленькая, тебя больше не тронут. Ты в безопасности.       И уже минутой спустя лисица бесстрашно прыгнула в ручей, пронеслась, немного уносимая быстрым течением, но, добравшись до противоположного берега, в два прыжка запрыгнула на крутой склон, отряхнулась, и со всех ног бросилась в лес. А еще минутой спустя рыжий хвост и вовсе слился с осенним пейзажем.       — Нет. Охота не для меня, — громко заявил Разумовский.       И, обращаясь уже к Волкову, понизив голос и чуть подавшись в его строну, чтобы остальные не слышали, вкрадчиво, со смеющимися глазами произнес:       — Не обязательно гоняться по лесу за несчастными животным, когда в следующий раз захочешь подержать меня за руку.       Потом хихикнул, сам удивляясь своей дерзости, и, тряхнув волосами, зашагал в противоположную сторону от ручья.       Волков, провожая взглядом рыжий хвостик, лишь чуть закатил глаза, улыбаясь: «Подержать за руку, что еще за намёки?»       — Так, а что теперь делать, барин? — вдогонку Сергею растерянно бросил псарь. Но тот ушел уже слишком далеко.       Олег, устало усмехнувшись своим мыслям, хлопнул Ефима по плечу:       — Коней и собак отведите. И сами можете быть свободны.       И с этими словами он поплелся следом за уже скрывшимся между частыми кленами Сергеем. Ага, отпустит он его одного в лес, с его умением находить неприятности, ещё и после таких намеков.       Под ногами шуршали яркие листья, солнце ненадолго выглянуло из-за облаков, окрашивая макушки деревьев золотом, сырой осенний воздух наполнял лёгкие. Казалось, что возможно вообще все.       Этот Разумовский. С ума его сводит. То истерики закатывает, то руку в пасть лисе сует, то намеками непонятными разбрасывается. Но любит он этого рыжего бесёнка, все ради него готов сделать.       Серёжа уже давно, возможно, с самой первой встречи, занял огромное место в жизни Олега, и с каждым разговором, с каждым взглядом, с каждой улыбкой, с каждой секундой, проведенной вместе, занимал все больше и больше, в конце концов, не оставляя места ни в мыслях, ни в сердце для кого-либо другого.       Он не мог не нравиться. Обаятельный, строптивый, добрый, смешной, умный, сумасбродный, трепетный, красивый.       Блеск голубых глаз, веснушки, всполохи рыжих волос, вечно мелькающие перед глазами. Когда все это великолепие  исчезало даже на время, становилось невыносимо пусто в груди.       Всё в нем было настолько родное, что казалось, нет ничего естественнее в этом мире, чем любить его. Как друга, как человека, или иначе, не столь важно. Главное только любить безмерно всем своим сердцем.       Хоть Серёжа и был явно расположен к нему, Волков  не смел и надеяться, что привычное кокетство Разумовского несет за собой не дружеское дурачество, а настоящий сердечный интерес.       Да и где это видано, чтобы приличные юноши состояли в подобных отношениях.       Так утешал и одергивал себя Олег, когда мысли о медных локонах и покусанных алых губах накрывали его с головой. Но все глупые приличия и общественные устои разбивались в пух и прах от любой самой мимолетной Серёжиной улыбки.       Как же он будет скучать без его щебетания, без его звонкого смеха, без его лисьей улыбки, без всего его рядом.       Да, они ужасно юны, а жизнь изменчива и непредсказуема, но Олег искренне хотел бы, чтобы они были рядом всегда. Он точно будет. Будет оберегать, будет заботиться, что бы не произошло, будет ждать и надеяться, что однажды в голубых глазах напротив разглядит взаимность.       Именно с такими мыслями Волков, не торопясь, шел следом.       Заметив преследователя, Серёжа обернулся и чуть ускорил шаг.       — Серёж, куда ты вообще идешь? — наконец задал интересующий вопрос Волков.       Крыши особняка уже почти скрылись из виду, сухая листва хрустела под ногами, солнце клонилось к закату, скрываясь за низкими серыми облаками.       — Серёж? — снова позвал Олег, остановившись на секунду.       Серёжа остановился, обернулся, хитро улыбаясь и прикусывая губу. А после посмотрел своими колдовскими голубыми огоньками глаз так, что кровь мгновенно вскипела, и, вызывающе подняв бровь, сорвался с места,  со всех ног помчавшись куда-то в глубь леса.

***

      Рыжие волосы развевались на ветру, а кучи золотых листьев разлетались под ногами.       — Да стой ты! — Крикнул Волков, тяжело дыша.       — Не-а! Догоняй! — Разумовский только рассмеялся       Брюнет азартно хмыкнул и припустил следом.       Не понимал он, зачем бежит и зачем вообще все эти догонялки. Он ведь вполне мог дождаться, когда тот побродит по лесу и вернется, или хотя бы не бежать следом, а остаться на тропинке, глупость же несусветная. Но эти хитрющие глаза, смех, так и манили, дурманили. Подыграть в этом глупом ребячестве казалось просто жизненно необходимым. Какой-то инстинкт подгонял его вперед, за рыжим хвостиком.       Не замечая ни леса вокруг, ни кочек под ногами, он с грацией лесного хищника лавировал между стройными стволами кленов, уворачиваясь от низких ветвей и перепрыгивая кусты черники.       А периодические оглядки и Серёжин смех убивали всякие остатки рассудка. Уж этот рыжий хвостик он ни за что не упустит. За ним он готов гоняться хоть всю жизнь.       Олег уже был совсем близко, как вдруг Серёжа, в очередной раз оборачиваясь, не заметил скрытый листвой корявый корень дерева, споткнулся, а Волков не успел (или просто не захотел) тормозить, и на всем ходу налетел на него.       Оба покатились по мягкому желтому ковру опавшей листвы.       Серёжа заливался как ребенок, одновременно пытаясь отдышатся.       — Попался! — Также тяжело дыша, проговорил Олег, нависая над смеющимся раскрасневшимся лицом. Ему, еще не отошедшему от гонки, хотелось схватить свою законную добычу, жадно впиться в покусанные алые губы. Или куда-то еще.       Право, что-то он разыгрался, раньше гораздо лучше получалось сдерживать подобные порывы.       Он завороженно замер над уже успокоившимся и притихшим Разумовским. Теперь тот с интересом разглядывал его. Так близко они, кажется, ещё не оказывались: можно было отчетливо ощутить горячее дыхание друг друга на коже. Сережа все кусал свою несчастную губу. А Олег всерьез раздумывал, не поцеловать ли его.       От осознания бросило в жар, и Волков отскочил, как от горячей сковородки, усаживаясь неподалеку и пряча раскрасневшиеся щеки. Впрочем, желание от этого стало лишь сильнее.       Вот что имеют в виду, когда говорят, что у молодых людей кипит кровь.       Если так, то у Волкова она давным-давно должна была выкипеть, ибо Серёже достаточно просто существовать для того, чтоб ужасно хотелось целовать и прижимать к себе.       Голова кружилась, может, от физических нагрузок, а, может, от любви.       Волков прислушался. Тишина. Птицы не поют, лишь ветерок шуршит сухими листьями. Но тут до его ушей донесся тихий всхлип, и все вокруг потеряло значение.       Он спешно обернулся. Сережа всё также лежал на земле, грустно глядя в никуда.       Рыжие волосы, совсем растрепавшиеся после бега, медью разливались по листве.       Но его обычно бледное лицо, сейчас раскрашенное румянцем от холода и их бодрой пробежки, было мрачнее не куда, а в глазах виднелись отблески слезинок.       — Ушибся? — запоздало спохватился Волков, подвигаясь ближе.       Сергей отрицательно мотнул головой, скорбно поджал губы и нахмурился.       — Что тогда?       — Я тут подумал, а вдруг тебя пошлют куда-нибудь на границу, где все же опасно, и там убьют? — ледяным тоном проговорил он, глядя в пустоту и перебирая тонкими пальчиками попавшийся под руку листик.       Волков даже удивился, он думал, этот разговор уже окончен, но, кажется, он ошибался.       — Что тогда будет? — меланхолично продолжил Сергей, голос его дрожал. —  Просто представь, что вот ты есть, я есть, а потом раз, взмах сабли или выстрел из мушкета, и тебя больше нет, вообще нет, а я даже не... — он замолк на полуслове.       — И что? —  Недоуменно бросил Волков.       — Как и что! — Вскрикнул Разумовский, моментально вскипая, и, вскочив наконец с земли, схватив Волкова за рукава, начал трясти:       — Ты совсем что ли?! Если тебе наплевать на твою жизнь, это не значит, что всем наплевать! Может ты и готов умирать за родину и государя, но если вдруг тебе интересно мое мнение, то знай! Я тебе запрещаю рисковать собой! Понял?       Волков непонимающе хлопал глазами. Кто тут собрался умирать? О чем он вообще?       Разумовский раздраженно закатил глаза, отпустил несчастные рукава и уперся лбом Волкову в грудь.       — Как я буду без тебя? — страдальчески простонал он.       Волков с нежностью погладил того по голове. Что же он так распереживался? Даже немного обидно, что он настолько сомневается в его живучести.       — Даже если не убьют, ты же будешь незнамо где, а я тут, — обида и отчаяние звенели в голосе.       — Да бросьте, Ваше Сиятельство, что ж, без меня исчезнут все балы и развлечения? — шутливо прищурился он, зная, что Серёжа страшно бесится, когда он так к нему обращается.       Серёжа поднял голову, обиженно вглядываясь в лицо Волкова полными слез глазами.       — У тебя такие перспективы, в твоем распоряжении такие деньжищи, такие связи, хоть новый город отстраивай, хоть иди войной на Турцию, хоть сватайся за любую европейскую принцессу, она не откажет, — смешливо проговорил Волков.       Но почему-то Сергей лишь болезненно поморщился и поник еще больше. Опустил глаза и прикусил губу.       — Ну, ты чего, я же шучу, — поспешил исправиться Олег, положив руку на напряженно подрагивающее плечо. Серёжа, зажмурившись, прислонился щекой к его руке, замерев так ненадолго.       А после поднял на него уже другой, решительный, отчаянный взгляд и выпалил:       — Да не нужны мне никакие принцессы, мне ты нужен, — и, вдохнув как перед прыжком в воду, резко сокращая расстояние, цепко притягивая за воротник, припал к удивленно приоткрытым губам.       Олег словно оцепенел, не в силах пошевелиться.       Жаль, он бы с удовольствием ущипнул себя. Ибо он всё меньше чувствовал связь с реальностью.       Серёжа поцеловал его. И ведь друзей так точно не целуют. Нежно, прямо в губы, соприкасаясь холодными носами, трепетно скользя пальцами по разгоряченной шее. Так, как он всегда мечтал.       Едва отойдя от удивления, но все еще не слыша ничего из-за стучащего в ушах пульса, ухватил уже начавшего отстраняться Разумовского за край распахнутого пальто, снова втягивая в поцелуй.       Служба, планы, будущее, прошлое, высший свет, общественные нормы и приличия, человечество, мир в целом, все резко перестало существовать, развеялось, как пепел на ветру.       Да какая вообще разница, что происходит вокруг, что было или будет, важен лишь человек напротив, то, как взволнованно подрагивают его плечи, как естественно скользят губы, словно они были созданы, чтобы целовать именно его всю жизнь.       Но тут Сергей же все разорвал поцелуй, не убирая рук с плеч, тревожно глядя своими голубыми глазами:       — Поклянись мне, — сказал он сбившимся от нехватки воздуха голосом. — Поклянись, что ты будешь осторожен. Поклянись, что обязательно вернешься и будешь писать каждый раз, когда будешь вспоминать обо мне.       — Боюсь, не получится. Если я дам слово... — начал Волков.       Он еще не договорил, а сердце уже кольнуло, тревожные мысли замелькали в голове с пугающей скоростью. Только сейчас он понял, что натворил. Он стыдливо отвел глаза и отнял руки, поцелуй точно был лишним, теперь все пропало, он внезапно ощутил себя таким глупым и крошечным.        Вдруг ему просто показалось, что Олег отвечал, или он, как всегда, сделал что-то не так, не так понял, поторопился, не так что-то сказал, не так поцеловал, в конце концов он же и не целовался никогда до этого дня, видел пару раз, и читал.       Или такие клятвы — это слишком? Конечно, слишком! Стыд и сомнение липким холодом окутали его.  Захотелось спрятать пылающие щеки руками и просто исчезнуть        — ... что буду писать тебе каждый раз, как буду вспоминать, в таком случае на службу у меня времени не останется. Так как я буду целыми днями строчить письма, — закончил Волков, смущенно улыбаясь. И перехватил подрагивающую ладонь Разумовского, ласково переплетая их пальцы.       У Серёжи отлегло от сердца, он снова смог дышать. Да ладно дышать, казалось, он теперь способен летать. Олег будет думать о нем.        — Ах, Волков! Я же серьезно! — наигранно сурово прошипел Сергей, сгорая от смущения, и стукнул того в плечо.       Впрочем, отчего тот лишь рассмеялся и продолжил:       — По поводу всего остального, я даю слово. При любой возможности, в отпускные буду непременно приезжать, и писать буду часто-часто, соскучиться не успеешь, — и, притянув руку, оставил поцелуй на тыльной стороне ладони, чем вызвал очередную волну румянца на щеках юного Графа. Он опустил глаза, еле заметно улыбаясь, по-видимому, обдумывая его слова.       Потупив взгляд и пылая щеками, Волков, кашлянув, смущенно добавил:       — И это, мне тоже кроме тебя никто не нужен.       Сережа поднял на него свои круглые голубые глазищи, часто хлопая ресницами.        А Волков, не в силах больше сдерживать всю накопившуюся нежность, умиленно улыбнулся,  и, трепетно погладив того по щеке, вновь робко прильнул к столь желанным губам.