Ничто не важно, кроме тебя

<      — Олег, это выходит за все рамки! Просто уму непостижимо! — Серёжа нервно расхаживал по гостиной, оглашая её своими воплями.       — Я прошу тебя! Нет! Я умоляю, пожалуйста, остановись! Сколько можно?! Ты вернулся две недели назад и говоришь мне, что тебе снова нужно уезжать!       — Я не железный, Олег! У меня нервы на пределе! Думаешь, мне легко каждый раз тебя отпускать?! Да я с ума схожу от тоски и одиночества, а ты! — Серёжа раздраженно махнул рукой в сторону виновато хмурящегося Волкова.       — Это, видите ли, твой долг, ехать, куда пошлют, и рисковать собой в этом своем Белграде!       — Белгороде, — машинально поправил Волков, на что получил презрительный, убийственный взгляд.       — Да хоть в Багдаде! Плевать, — никак не унимался Разумовский.       Олег сообщил эту новость невзначай, за ужином, наивно полагая, что Серёжа спокойно воспримет. Хотя на что он вообще рассчитывал, ещё ни один его отъезд не обходился без скандала или истерики. Возможно, надеялся на то, что присутствие за столом Маргариты Петровны удержит Серёжу от излишней эмоциональности, но куда там. Разумовский — это одни сплошные эмоции.       Едва он договорил, ложка выпала из обвешанной перстнями и колечками руки, звякнув о чашку. На него поднялись круглые голубые глазищи, а управляющая, верно оценив ситуацию, ссылаясь на внезапно появившиеся неотложные дела, улизнула прочь, оставляя Олега наедине с гневом его рыжей бестии.       С другой стороны, абсолютно заслуженно.       — Я ненадолго, — поспешил хоть как-то успокоить Олег. — Потренирую солдат, растормошу проверками местных командиров, и через два месяца вернусь, чего ты так переживаешь?       «Потому что люблю и не могу без тебя» — хотел сказать Разумовский, но выдал язвительное:       — Так уж сложно понять? — Но потом, погрустнев, продолжил:       — Я знаю, служба есть служба. Нельзя подвести родину, память отца, честь семьи, но у тебя же столько наград, столько заслуг! Даже самые почтенные генералы, когда слышат твою фамилию, уважительно кивают головами, мол, тот самый Волков, толковый командир, бесстрашный боец и просто красавец! Мне кажется, ты сполна отдал долг родине! Может, пора уйти в отставку и наконец пожить для себя?!       Волков лишь задумчиво хмурился, играя желваками.       Все их ссоры касались одной и той же темы: служба Олега. Серёжа голосит, возмущается, проявляя чудеса красноречия, а Волков хмурится. По другому поводу они ещё ни разу не ссорились всерьез. А вот по этому — стабильно перед каждым отъездом Волкова, но, конечно, быстро мирились, ведь нельзя же расставаться, будучи в ссоре. Разумовский мог целый день после ходить рядом, демонстративно разговаривая со всеми, кроме него.       Волков с достоинством переносил подобное наказание, но вечером Серёжа всё равно лисицей проскакивал в покои, подползал под руку к Олегу и засыпал, обиженно сопя и крепко обнимая.       Понимал: обижайся, злись — Волков упертый и все равно уедет. Лучше уж побольше времени провести вместе, чем сокрушаться в тщетных попытках переубедить его.       — Знаешь что? — Вдруг вскрикнул Сергей. — Собирайся, мы съездим кое-куда.       И до того, как Олег мог бы начать задавать вопросы, выскочил из комнаты.       Остаток вечера и ночь они провели в пути, колеся по губернии в известном только кучеру и Разумовскому направлении, в закрытой коляске.       Волков попытался выспросить, куда они все-таки собрались так срочно, но натолкнулся на хитрющий взгляд голубых глаз.       — Сюрприз, сам все увидишь!       Сюрприз так сюрприз, Олег терпеливый, он подождет, тем более легко коротать время в дороге, когда тебя старательно отвлекают занятными разговорами и поцелуями.       Наконец под утро карета остановилась, и кучер, постучав по корпусу, негромко позвал:       — Всё, ваше сиятельство, прибыли.       Разумовский, до этого дремавший на плече, встрепенулся.       — Иди. Ты первый, — Серёжа пихнул Олега к выходу.       Волков послушно приоткрыл дверцу, соскочил на землю, поднял глаза и обомлел.       — Это же.... — Он зарылся рукой в короткие темные волосы, нервно усмехаясь. Все слова как-то исчезли в одно мгновение.       Перед глазами раскинулась тенистая кленовая аллея, ведущая к небольшой усадьбе.       Низкое крыльцо, украшенное резными деревянными колоннами, балкончик на втором этаже. Чуть облупившиеся белые доски стен и аккуратные окошки с наличниками.       Чего Олег не ожидал, так это того, что внезапная поездка приведет его к порогу родного дома. Дома, где когда-то жили его родители, где он вырос, где был счастлив.       Перед глазами замелькали воспоминания.       Вон там, посреди тропинки, стояла лавочка, на которой сидела матушка, читая в тени тогда еще совсем низких деревьев.       А слева от крыльца обычно стоял столик, за которым все семейство трапезничало в особенно теплые летние деньки, совсем такие, как сегодня.       Следом за ним из кареты вылез Разумовский. Олег обернулся:       — Как ты? Я ведь не говорил, где оно находится, да и сам точно не помнил. Я и не думал уже. Поверить не могу! — Он все ошарашенно переводил взгляд со здания на Разумовского и обратно.       Серёжа молчал, просто улыбаясь, наблюдал за эмоциями, мелькающими на лице его благоверного.       — Как будто сон. Словно вчера все было, — Олег никак не мог перестать жадно оглядываться по сторонам.       Кроны деревьев вырисовывали причудливые узоры на заросшей сорняками тропинке.       Невдалеке виднелась деревенька, куда ребенком он частенько бегал играть с крестьянскими детьми, но еще чаще помогать старосте деревни, веселому мужику Дмитрию, кормить смешных коз и наблюдать за тем, как ловко он плетёт берестяные лапти. Олег всегда говорил, что вырастет и обязательно научится так же, а тот, посмеиваясь в густую бороду, говорил, что барину незачем уметь лапти плести.       На холме возвышался крест церквушки, в которую каждое воскресенье Волковы ходили на службу.       А чуть дальше в лучах солнца блестела водная гладь большого озера, в котором они с отцом плавали наперегонки до возвышавшегося посередине островка.       Все такое родное, светлое, залитое солнцем и теплом воспоминаний. Но при этом еще лучше, потому что рядом, тихо улыбаясь, шло его рыжее чудо. И как он только разыскал это место?       — Как думаешь, хозяин будет против, если мы осмотрим особняк поближе? Интересно, кто в итоге купил имение? Мне тогда было совсем не до этого.       — Купил князь Яшкин, — спокойно ответил Разумовский, взяв Олега под руку. — Но вот по поводу того, будет ли против хозяин, нужно спросить тебя, — щёки болели от сдерживаемой улыбки, выдавали его только смеющиеся хитрые глаза.       — В смысле? — непонимающе обернулся Волков.       — Потому что с недавних пор имение целиком и полностью принадлежит тебе, — Сережа наконец позволил себе улыбнуться в полную силу, искренне наслаждаясь удивлением в глазах Олега. Прикусив губу и пожав плечами, скромно добавил:       — Я подумал, нехорошо, что родовое гнездо Волковых принадлежит чёрт знает кому. Оно должно было вернуться законному наследнику, по праву это теперь твое.       Удивление сменилось благодарностью и всепоглощающей нежностью в карих глазах.       Серёжа, смущенно улыбаясь, развёл руки в стороны, приглашая обняться.       — Хитрый лисёнок! — Поражённо помотав головой, выдохнул Волков, подхватывая того и крепко прижимая к себе, чуть покружив.       Сердце Разумовского разрывалось от трепета и любви. В глазах обычно спокойного и сдержанного Волкова засверкали искры, словно он снова стал тем беззаботным мальчишкой, что жил здесь десятилетие назад. Его улыбка бесценна по сравнению с теми грошами, что Серёже пришлось потратить для выкупа поместья у князя. Хотя, видя заинтересованность покупателя, ушлый старик и заломил цену вдвое больше, чем следовало бы просить за землю, небольшую усадьбу, десяток деревенских домов и сотню душ.       — Спасибо! Ты не представляешь, как много это для меня значит.       Сережа в ответ только гладил его по взъерошенным волосам и расцеловывал щеки.       Первым делом было решено осмотреть главное здание.       Для простоявшего без жильцов десяток лет дома оно хорошо сохранилось, хотя предыдущий владелец пользовался лишь полями и даже не пытался наладить порядок.       Вся крупная мебель была затянута белыми простынями, а вот часы, подсвечники и люстры как ветром сдуло, но уже не разобрать, князь велел продать или просто-напросто разворовали.       Олег, улыбаясь своим мыслям, бродил по залитым светом комнатам, время от времени указывая на двери.       — Здесь была гостиная, а там моя комната.       Сережа с интересом оглядывался, пытаясь представить, как дом мог бы выглядеть раньше. Он был здесь впервые. Без Олега не было смысла приезжать, для него же старался и шерстил архивы губернии. Но знай он, что все тут в таком плачевном состоянии, приехал бы заранее.       Отчего-то Волков был уверен, что к следующему его приезду здесь все преобразится.       По хитрому сосредоточенному взгляду, метавшемуся из угла в угол, и по «а здесь шторы в пол», «а тут пейзаж!», «Волч, может спальню в этой комнате?» — было понятно, что за благоустройство усадьбы волноваться не стоит. Серёжа возьмет все в свои предприимчивые руки и, с присущими ему безупречным вкусом и щедростью, обставит тут все на высшем уровне.       Так вскоре они забрели в комнату с выходом на тот самый балкончик. Кабинет отца.       Олег помнил, как чуть ли не каждый вечер, несмотря на просьбы матери не отвлекать отца от дел, все равно пробирался сюда. Ходил, листал скучные взрослые книжки, разглядывал дырки на вязаных салфетках и ожидающе поглядывал в сторону сидящего за столом и напряжённо крутящего усы отца. Пока он, не выдерживая этих щенячьих глаз сына, не откладывал бумаги в сторону. Довольно улыбающийся мальчик немедленно просил: «пап, а расскажи, как ты шведов бил!» И он рассказывал в красках, захватывающе. О своих боевых друзьях, о далеких степях, горах, показывал карты, описывая безусловно приукрашенные сражения, в которых когда-то принимал участие. Эти сказки вперемешку с реальными историями могли продолжаться до самой темноты. До последнего не желавшая прерывать идиллию матушка с лампадкой застывала в дверях, кутаясь в свою колючую шаль, тепло посматривая на своих любимых мальчишек. Тогда отец подмигивал ей и весело командовал нетерпящим возражений голосом:       — Рядовой Волков! Спать шагом марш! — И он послушно шел, безмерно счастливый, что удалось уговорить на рассказ уже, кажется, в тысячный раз, и засыпал с не сползающей с щёк улыбкой.       От воспоминаний сердце щемила горечь, но с тем было невероятно тепло. Словно вставал на место потерянный когда-то кусочек себя.       Олег пребывал в рассеянном смятении с самого приезда, разрываясь от противоречивых чувств, как вдруг услышал грохот в дальнем углу, а после возглас Серёжи:       — Ой, ты был таким славным! А твоя мама просто красавица, а отец… Теперь понятно, в кого ты такой у меня.       Волков оживился, подходя со спины, приобнимая Разумовского за талию и кладя подбородок ему на плечо.       В руках он держал полотно — семейный портрет, написанный каким-то сыпучим, чуть смазавшимся материалом рыжеватого цвета.       Раньше он висел в рамке над столом, сейчас был небрежно заброшен к остальным бумагам и картам, горой наваленным в углу. Видимо, их-то Серёжа и уронил.       С картины на него глядел темноволосый мальчуган лет восьми с лучистой улыбкой. Слева, положив руку в атласной перчатке на его плечо — мать, справа — отец в гусарской форме. Они переглядывались. Художнику удалось передать хитринку и обожание в их пересекающихся взглядах.       Олег хорошо помнил, как сильно они любили друг друга. Помнил, как засыпая, он еще долго слышал отзвуки их голосов, заглушаемые беспорядочным стрекотанием кузнечиков. Они тихо беседовали, попивая чай, смеялись, сидя на крылечке до поздней ночи. Помнил, как часто отец приносил цветы для матери, а она улыбалась, благодарно целуя его в щеку, будь то розы, сирень, или полевые ромашки. Помнил, как безутешно плакала мать, провожая мужа в последний раз. Совсем так же, как плачет Серёжа перед каждым его отъездом. В груди похолодело, совесть больно кольнула в самое сердце.       Навсегда у него перед глазами застыл пример их чуткой, преданной, безусловной любви. Он и не думал, что может быть иначе, чем один раз и на всю жизнь.       В чем в чем, а в этом Олег Волков был абсолютно уверен.       Жить нужно без полумер. Если делать, то все от тебя зависящее; если сражаться, то до победного; если любить, то всем сердцем и до последнего вздоха.       — Они такие... — Серёжа растроганно шмыгнул.       — Счастливые, — закончил за него Олег, крепче прижимая к себе и, зажмурившись от нахлынувших чувств, поцеловал Сережу в шею.       — А может, я как-нибудь нарисую нас? — Задумчиво произнес Серёжа, спускаясь вниз по лестнице. — Или тебя одного, — замялся он, — Сможешь повесить портрет тогда и сейчас. Что думаешь?       — Нас, — настойчиво поправил Олег, — Да, отличная идея.

***

      У крыльца столпились деревенские мужики в светлых рубахах, бабы в платках и ярких юбках. Видимо, завидев карету возле барского дома, поняли, что наконец объявился загадочный новый владелец и пришли знакомиться.       Едва Олег с Сережей шагнули за порог, вперед выступил старик с жидкой бородкой и поклонился. А затем недоверчиво поднял взгляд, внимательно щурясь.       — Олег Давидович? — Хрипловатым голосом удивленно выдохнул он. — Волков? — Тут удивление пробежало уже на лицах большинства присутствующих крепостных. — Барин, вы! Вы на батюшку в юности жуть как похожи, но глаза у вас матушкины. Вы меня, вероятно, уже не помните, ваше благородие, я старостой был...       — Дмитрий! Помню, конечно, — перебил его Волков, улыбаясь.       Старик весело рассмеялся. Остальные тоже заулыбались. Все помнили, какими были Волковы. Добрыми, мудрыми и щедрыми, и то, что новый барин оказался никем иным, как их сыном, не могло не радовать.       — Как же я вас сразу не признал, хотя вы ж совсем маленьким были, когда вас увезли, после того, — он замялся, опустив глаза и понизив голос, — как горе случилось. Царство им небесное, — и перекрестился.       Улыбка на лице Олега чуть угасла.       — Могилы их там же? На погосте?       — Да, барин, мы исправно на каждой службе за их души молимся, — отозвался староста.       Олег нервно сглотнул. Горе давно утихло, осталась только тупая боль, но все же было как-то волнительно навещать их спустя столько лет. Он инстинктивно обернулся, ловя Сережин взгляд.       — Сходим? — Спросил он.       Тот понимающе кивнул, прикрывая глаза.

***

      Тропа извивалась по кромке леса. Солнце безжалостно палило подсохшую без дождя придорожную траву.       Впереди, чуть поодаль от церкви, простирался пустырь, истыканный крестами. Путь до него прошел в молчаливой задумчивости.       Только Серёжа, чуть отстав, нарвал полевых цветов и вложил их Олегу в руку.       К двум чересчур близко расположенным друг к другу крестам ноги сами привели.       Слишком часто он прибегал сюда в последние дни до отъезда в Петербург. Прошло много времени, много что поменялось вокруг, в мире, в нём самом с тех пор, как он последний раз был здесь.       А для них ведь не поменялось ничего. Все так же, как и тогда, спят вечным сном и, хочется верить, что душой в лучшем мире.       Он шагнул ближе, опускаясь на колени, и бережно положил цветы на поросшие травой холмики.       Совсем как тринадцать лет назад. Тогда он подолгу сидел, опустошённо пялясь на сырую землю, пытаясь смириться с тем, что их больше нет, что он остался один.       Маленький, обиженный на весь свет волчонок вырос, окреп, стал матёрым волком. И совсем не одиноким. На своем плече он чувствовал теплую руку. У него снова есть стая. Семья у него маленькая: он да Серёжа. Но ему хватает, есть о ком заботиться, кого любить, оберегать, ради кого жить.       — Они бы гордились тобой, — тихо произнес Разумовский, мягко сжимая плечо.       У него не было такой связи с родителями, да и вообще с родственниками, он человеческого тепла и любви, кажется, не знал, пока не встретил Олега. Но он слишком хорошо считывал и разделял все его эмоции, тоже чувствовал тяжесть в груди и какую-то ноющую тоску.       Олег улыбнулся сквозь слезы, прижимаясь щекой к его руке.       После поднялся на ноги и, притянув его к себе, что есть силы сжал в объятьях, зарываясь носом в рыжие пряди, а Сережа ласково гладил его по спине, без слов давая понять: он рядом и всегда будет.

***

      — Давно ты это провернул? — Крепко сжимая ладони друг друга, они шли обратно.       — Сразу после твоего прошлого отъезда. Удивительно, что я раньше не додумался. У тебя же за душой ничего, кроме мундира. А так, раз ты теперь не только офицер, но и помещик, тебя от разъездов буду удерживать не только я, но и заботы об имении, — усмехнулся Разумовский, шутливо толкая того в плечо.       Пройдясь молча немного, Олег вдруг остановился.       Сережа вопросительно обернулся.       — Знаешь, мне кажется, ты прав, — Разумовский аж подпрыгнул от удивления. — Я всегда был уверен, что мой долг — поддерживать честь семьи верной службой, что именно этого хотел бы отец. Но ведь на самом деле на первом месте для него всегда была семья. И на войну он пошел не для того, чтобы выслужиться или защитить страну. Он нас с матерью хотел уберечь, — горько усмехнулся Олег.       — А я отчего-то считал, что только пойдя по его стопам, смогу доказать, что вырос достойным человеком, оправдал все их ожидания. Но сейчас понял, что, кажется, ошибался, — он подтянул Серёжу за руку поближе, ласково заправляя выбившуюся прядку за ухо и продолжил:        — В семье ведь любят не за успехи, любят просто так, за то, что ты есть.       Разумовский улыбнулся ему, глядя с нежностью.       — И мать с отцом действительно были бы счастливы и горды, если бы знали, что счастлив я, — влюбленно улыбнулся в ответ Олег.        Сережа, не в силах выдержать это приятное напряжение, кинулся вперед, коротко целуя и обвивая шею руками.       — Я уйду в отставку. Но после Белгорода, сейчас отказаться уже никак нельзя.       Сережа расстроенно выдохнул ему в шею.       — Два месяца, а потом буду только твоим, идёт?       — Идёт, — весело хмыкнул Серёжа. Но его голубые глаза полыхали веселыми огоньками, чарующе говоря: «ты и так только мой».