Ничто не важно, кроме тебя

24 ноября 1825       Волков спал очень чутко. И это даже не привычка, привитая в армии, с самого детства было так.       Олег приоткрыл глаза. Сквозь тяжелые плотные шторы едва проникал слабый лунный свет.       С соседней подушки раздавалось рваное дыхание.       Серёжа бормотал что-то, ворочался, хватался за простыни, всхлипывая так жалобно, что сердце разрывалось.       Снова дурной сон. Далеко не в первый раз. Олег вернулся уже около месяца назад и с тех пор вскакивал вот так каждую ночь.       Он приподнялся на локте, щурясь и нащупывая его среди одеял и покрывал.       — Волч, — дрожа, звал он, — не оставляй, — всхлипывал, тяжело дыша, — ты обещал.       Олег придвинулся ближе, прижимая к себе, гладя по волосам, целуя в лоб и тихо шепча на ухо:       — Не оставлю, больше никогда, прости, прости меня.       Серёжа, как и все предыдущие разы, чувствуя близость родного тела, расслабился, дыхание постепенно выровнялось, а напряженная морщинка на лбу разгладилась.       Олег еще долго лежал, задумчиво глядя в потолок, перебирая медные пряди, пока глаза вновь не начали слипаться, и он, слыша мирное сопение под ухом, не провалился в сон.       Завтра они снова проспят до полудня, Олег снова спросит, что тревожило Серёжин сон, он снова ответит, что это пустяки не стоящие внимания, и затем, очевидно уводя от неприятной темы, утянет в поцелуй, хотя одним явно не обойдётся, и в итоге, утопая в нежности, они наверняка проваляются в постели до обеда, а после с ужасным опозданием все же явятся на долгожданный для всей столицы бал в зимнем дворце.

***

      — Только представь, все начнётся уже летом следующего года, после того как общества наконец придут к компромиссу, — на ходу восклицал Разумовский, поднимаясь по широкой, роскошно украшенной цветами лестнице, ведущей в бальный зал. Празднество в зимнем дворце в честь именин великого князя Михаила, на которое они действительно опоздали, как и предполагал Волков. Не то чтобы они сильно сожалели по этому поводу или горели желанием присутствовать, просто, когда получаешь приглашение такого масштаба, не прийти просто нельзя.       — Удивительно, конец ноября, и где только цветы достали, народ голодает, а они, — возмущенно пробурчал под нос Сергей, но затем, махнув головой, вернулся к своей излюбленной теме:       — Республика или ограниченная монархия, что делать с помещичьими землями и судьбой государя, по сути, не так важно, важно то, что мы будем вершить будущее страны своими руками! Это ведь невероятно! Просто грандиозно, мы войдем в историю. Я уверен. Может, в мою честь назовут что-нибудь, — задумчиво протянул он, — и в твою обязательно, вот войду в Верховную Думу — предложу переименовать Невский проспект в Волковский.       Олег шел рядом и тихо улыбался, слушая его щебетание. Он уже успел и ознакомиться с положениями обоих конституций, и несколько раз побывать на собраниях, в большей части заговорщиков узнавая своих старых знакомых или сослуживцев. Удивительно, все эти общества существовали еще с двадцатых годов, если не раньше, а он даже не подозревал. Хотя не трудно догадаться, кто и что занимало все его мысли, а если он и слышал что-то о тайных обществах, то вероятнее всего пропускал мимо ушей.       Олег не был мечтателем, он был реалистом. В целом все планы и наработки членов общества звучали крайне теоретически и поэтично. А общество, хоть и состояло из весьма знатных и уважаемых офицеров, все же больше походило на дружеский дискуссионный клуб на тему:«вот если бы страной правили мы, мы бы таких дел наворотили...»       Олегу слабо представлялась ситуация, в которой эти идейные мечтатели могли бы приступить к действию, и еще слабее представлялось, что они преуспеют. Ведь одно дело вдохновленные свободной Европой молодые дворяне, страстно желающие лучшего для своей родины, и другое дело жесткие, притершиеся за сотни лет шестеренки государства. Их перемолят в труху, ясно как белый день.       Но видя, как увлекся этой затеей Разумовский, как вдохновенно он часами может рассказывать о своих грандиозных планах, как горят его глаза за справедливость и благополучие всей России, Волков не спешил его разубеждать, собственно, как и всегда.       Не только потому, что разочаровывать его своими опасениями не хотелось, да и не получилось бы. Но ещё и потому что Волков слишком хорошо знал его характер.       Сережа мечтал масштабно, настолько, что еще ни одну его задумку воплотить до конца не удалось, но это его ничуть не расстраивало, потому что он, вдохновляясь другим, бежал к следующей цели, забывая о предыдущей.       Пожалуй, самым продолжительным его увлечением был сам Олег, все остальное: привычки, вкусы, мысли, планы — менялись так же скоро, как настроение.       Волков предполагал, что такое может произойти и с переворотом. Все планы далеки, размыты и неторопливы, неизвестно, сколько времени пройдет, пока не выдастся удачный момент.       Но пока все это выглядит безопасным развлечением для радеющих за правое дело и судьбу родины, Олег не видел ничего плохого в мечтах.       Замерев перед высокими закрытыми дверями, Сергей махнул камердинерам, что пока дверь открывать не нужно, и прикрыл глаза, собираясь с мыслями и настраиваясь с естественного, расслабленного поведения на уместный для сего мероприятия настрой, высокопарные речи, натянутую улыбку и саркастично-язвительные колкости.       Олег видел, как тяжело ему давались публичные, шумные мероприятия, но Сергей упорно ходил на них. Словно самому себе каждый раз доказывая, что он может перебороть себя, свое волнение, и вопреки всему быть тем, кем он хочет себя видеть, а не таким, какой он есть на самом деле.       Олег приободряющее сжал его плечо, облачённое в кремового цвета фрак, и естественным незаметным движением заправил выбившуюся прядку ему за ухо.       На веснушчатых щеках промелькнула едва заметная улыбка.

***

      Музыка разливалась по  большой, сверкающей от свечей,  позолоты и зеркал зале зимнего  дворца.       Бесчисленные мелькающие в причудливом узоре танца юбки пышных дамских платьев невесомо кружись  вокруг строгих фигур статных кавалеров в парадной военной форме или роскошных  итальянских костюмах.       Захватывающая дух мелодия, голоса, смех сливались в одну душную вакханалию и уносили в пьянящий водоворот чувств и впечатлений.       Императорские балы отличались особой грандиозностью, те, кому выпала честь присутствовать на них, с нескрываемой гордостью упоенно рассказывали о них детям и внукам.       Танцы, светские беседы, полезные знакомства. На балу можно показать себя в самом лучшем свете, или наоборот укрыться в тени, смешавшись с толпой. Отводя от себя подозрения.       По нормам этикета в первую очередь надлежало поприветствовать хозяина бала. То есть императорскую семью. В зале присутствовали Великие князья Николай и Михаил.       — Ваше Императорское Высочество, — вежливым поклоном и доброжелательной, ангельской улыбкой поприветствовал Сергей обоих поочередно.       Они в ответ коротко кивнули, не отрываясь от беседы.       Подошедший чуть погодя Олег не смог не отметить хитрющих глаз, так и вопящих «я знаю то, чего вы не знаете.»       — Ваше Императорское Высочество, — коротко кивнул он.       На лице Николая мелькнуло узнавание:       — Волков, — секунду подумав и сощурившись, вспомнил он и приветственно кивнул в ответ, снова теряя интерес.       И только после этого, пережав сотни рук, знакомых и не очень, несколько десятков раз обсудив, какая чудесная погода, какой чудесный вечер, какая чудесная музыка и как чудесно, что императорская фамилия все организовала, наконец удалось протиснуться вглубь зала поближе к столикам с шампанским и подальше от особо охотливых до танцев дам и немного выдохнуть.       — Пускай выселятся, — не отрывая глаз от мельтешащего обилием людей зала, как бы в никуда произнес Сергей. — Пока они не подозревают, но год-другой и все изменится. Как бы они не цеплялись за власть. Ходят среди подданных, довольные, князьки-монархи, а хоть что-то хорошее для народа они сделали? Только и могут, что праздновать да в солдатиков играть. Тираны-узурпаторы, — раздражённо бурчал Разумовский.       — Николая даже в его собственном полку не жалуют, ни офицеры, ни тем более солдаты, слишком жесток, — отозвался Волков. — Мне как-то довелось с ним побеседовать, все же хорошо, что младшим братьям власть так и не достаётся.       — Хорошо, что скоро власть перейдет к честным и справедливым людям.       — Звучит как тост, — улыбнулся Олег.       Сережа, соглашаясь, фыркнул и подцепил с подноса проходящего мимо официанта бокал.       Резво хлебнул глоток, скривился, как от лимона, и плюнул обратно. Французскому игристому он всегда предпочитал отечественное полусладкое.       Зловредно морща нос, вылил содержимое в одну из ваз, украшавших зал.       Олег усмехнулся.       Казалось, весь Разумовский состоит из умилительных ребяческих жестов.       Хотя, казалось бы, взрослый мужчина на императорском балу, среди первых лиц государства, а ведет себя как распоследний сорванец, и, кажется, сам этого не замечает. Делает гадости, которые никто даже не заметит, но на душе от этого приятнее.       Совсем как в лицее, когда уговорил Олега помочь ему подсунуть мышь в комнату Пушкина, за то, что тот назвал Серёжин стих посредственным.       Правда мышь Олег ловил в одиночку, потому что сам суровый конопатый мститель до ужаса боялся трогать и даже смотреть на этих грызунов.       «Француз», как выяснилось в итоге, мышей не боялся, и месть не состоялась, стихи Серёжа больше писать не пытался, а кучерявого мальчугана искренне недолюбливал.       За окном давно стемнело. Танцы длились не первый час, но казалось, словно никто не устал.       Музыка с каждым новым кругом играла все громче и веселее, увлекая в резвую польку.       Было даже забавно, как почтенные полковники и генералы в теле скачут наравне с молоденькими девицами, лишь бы показать себя во всей красе перед императорской семьей.       Недалеко мелькнуло знакомое лицо.       Бестужев, проходя мимо, чудь подавшись в сторону, тихо проговорил:       — В полночь в доме Рылеева, у Муравьева срочные новости.       Сергей понятливо кивнул, провожая взглядом удаляющуюся фигуру.       — Что еще за новости? — Недоуменно проговорил Волков.       — Сам видишь, Бестужева взволновать сложно, что-то серьезное, — задумчиво протянул Сергей, напряженно кусая губы. Вообще губы он нервно кусал с самого начала вечера. Вот только привычным и любимым для обоих способом пресечь эту вредную привычку увы было категорически невозможно в данных обстоятельствах.       Полька стихла и заиграли тихие протяжные ноты красивого вальса.       — Потанцуем? — Глядя своими карими омутами, спросил Волков.       — Да, один танец и к Рылееву, — отчего-то робко закусил губу Разумовский.       Приблизившись к скучающим возле стеночки дамам, Волков галантно поклонился,       — Свободны ли вы на этот танец, княжна? — Протянул он руку в перчатке зеленоглазой брюнетке с мушкой над губой.       — Для вас, поручик, я свободна не только на этот танец, — обмахивая себя веером, протянула она руку в ответ.       Следом подошел Сергей, увлекая за собой в зал дочку какого-то мелкого чиновника, худенькую блондинку с ярким пером в прическе.       Музыка вальса разливалась уже громче, но немного печально. Протяжно ныли скрипки, надрываясь, навевая на меланхоличные думы, пары неторопливо покачивались, хаотично перемещаясь по залу.       Молодые люди уверенно вели партнерш, как-никак каждый уважающий себя дворянин был обязан уметь хорошо танцевать.       Жаль только, что танцевать с тем, с кем действительно хочется, было не принято.       То и дело они бросали короткие взгляды друг на друга, время от времени пересекаясь.       Темп вальса ускорялся, напряжение нарастало, пока мелодия не взорвалась резко ускорившимся фортепиано. Вынуждая танцоров погнаться вслед за более одухотворенным, оживленным и захватывающим мотивом.       Юбки и фраки замелькали, в глазах запестрило, дыханье сперло.       Затем музыка резко притихла, становясь робкой, трепетно дрожащей, но также скоро возвращаясь в прежний темп.       Волков непрерывно искал глазами рыжую макушку из сотен других, как же повезло, что Серёжа такое яркое солнце, его не потерять даже при всем желании.       Пересекаясь взглядами в очередной раз, Серёжа начал строить глазки.       Олег только улыбался в ответ, Серёжа на такую реакцию состроил недовольную рожицу, Волков, шире улыбнувшись, подмигнул.       После чего мелодия и мелькающие пары снова скрыли их из виду.

***

      Покидая зал в самый разгар вечера, Волков неторопливо шел по длинному, отчего-то темному коридору, ведущему к выходу из дворца. За окном свистела метель, а позади вдалеке раздавались отголоски оркестра.       Потанцевать было однозначно хорошей идеей, настроение сразу значительно улучшилось. Волков витал в приятных мыслях, как из-за угла показалась рука, хватая его за рукав и уверенно утягивая в тень объёмной бархатной шторы, мгновенно обхватывая шею и требовательно припадая к губам.       Олегу ни секунды раздумывать не пришлось, чтобы понять кто, расчувствовавшись после вальса, может поджидать его не в карете, как договаривались, а в пустых темных залах зимнего дворца, чтоб наброситься, жадно и тоскливо целуя, а уже спустя десяток секунд вынырнуть из-за шторы и действительно направиться к выходу, довольно прикусывая свои губы вкуса кислого шампанского.

***

      Едва они пересекли порог просторной гостиной дома Рылеева, Сергей направился к столику с графинами вина, успокаивать нервы после шумного мероприятия.       Из глубины зала на Волкова, застывшего в дверях, налетел Пущин, восторженно восклицая:       — Волков! — Радостно вскрикнул он, по-дружески обнимая и хлопая по спине, — Сколько лет не виделись! А я вот из Москвы только примчался. Я уже второй год в суде служу.       — Жанно! Рад слышать, — пожимал его руку Олег. Было приятно встретить старого лицейского друга.       — А ты как? Еще служишь? Небось, генерал уже.       — Поручик, но собираюсь в отставку. Хватит с меня.       — Ты бы не спешил, чем больше офицеров, а значит и вверенных им солдат, в наших рядах, тем лучше для общего дела.       Волков неопределенно пожал плечами.       — Я недавно ездил в гости к Пушкину в Михайловское, здоров и полон творческой энергии. А ты виделся с кем-нибудь из лицейских, ну, кроме Разумовского? — Он кивнул в сторону задумчиво глядящего в окно Сергея, потягивающего вино.       — Нет, не успел, совсем замотался, — уклончиво ответил он.       Пущин, не отрывая глаз от Сергея, продолжил:       — Ты бы хоть образумил его. Ты же ближе всех с ним дружил в лицее. Последнее время был сам не свой, пил как не в себя, в карты проигрывался, даже на дуэль кого-то вызвал спьяну, благо удалось помирить, как я слышал. В общем, прожигает жизнь. И не признается, в чем причина. Ты уж поговори по-дружески, тебе он точно расскажет.       Волков опустил глаза, задумчиво поджав губы. Его вина, ему это прекрасно известно. Да даже в Серёжиных ночных кошмарах виноват он один и никто другой.       Любит его больше жизни, но при этом причиняет больше страданий, чем кто-либо.       Но больше он его не подведет, не оставит, больше ни одно его решение не причинит Серёже боль, как он скажет, так и будет. Скажет уйти со службы — в тот же день подаст в отставку, скажет быть рядом — будет, скажет свергнуть монархию — приложит все усилия, если это сделает его счастливее.       — А вообще я рад, что ты присоседился к нашей борьбе. Уже читал конституцию Муравьева? Воистину толковый документ, — продолжал Пущин.       — Да, по большей части разумные требования, — безразлично протянул он, все еще витая в гложущем его с самого возвращения чувства вины.       Допив вино в бокале, переговорив со знакомыми, Сергей присоединился к их беседе, улыбаясь:       — Пущин! Как поживает московское крыло общества? Много членов удалось привлечь?       — Весьма продуктивно, к лету, думаю, удастся добрать до полусотни.       — Чудно, — пожал плечами Сергей и пригубил бокал.       — А ты все с образованием крепостных бьешься?       — Конечно, и весьма успешно, — самодовольно заключил Серёжа. — Когда мы одержим верх и отменим это крепостное варварство, все будут равны в своих правах и возможностях.       — Что же, самый обычный крестьянин сможет, скажем, возглавить верховный суд или вести армию? — Приподнял бровь Волков.       — Конечно, если выучится и делом докажет, что сможет. Для этого и нужно начинать развивать систему образования уже сейчас. Взрослые неохотно учатся грамоте, а вот дети... В моих деревнях успешно действуют три сельские школы, от ребятни отбоя нет. Ланкастерская система идеальна для образования крепостных: старшие ученики учат младших, это быстрее и эффективнее. — Живо и вдохновенно объяснял Разумовский.       — Да что уж говорить, помнишь горничную Лерушку, — Сергей кивнул Волкову, — я от нечего делать полгола назад выучил ее читать. Она теперь вслух по слогам читает Гёте, пока не понимает ничего, но это ведь не главное.       Пущин усмехнулся одобрительно.       Разрозненные тихие беседы были прерваны хлопком двери: из кабинета вышли Рылеев и Муравьев. Присутствующие несколько десятков заговорщиков подняли глаза на своих руководителей. Непонятно было, что за чувства застыли на их лицах. Ясно было лишь что то, что сейчас они объявят, разделит мир на до и после.       Муравьев откашлялся и, ослабив душащий воротник, заговорил:       — Друзья, из проверенного источника нам удалось выяснить, что шесть дней назад, 19 ноября, остановившись проездом в Таганроге, — он сделал паузу, — Его величество Император Александр скончался.       Комната погрузилась в полную тишину, даже метель за окном, казалось, робко замолкла, понимая значимость момента.       Мысль неозвученная, но очевидная, зависла в воздухе, проникая в легкие и умы вместе с табачным дымом.       В десятках глаз молодых дворян и офицеров зажглись искры. Искры, которые, объединившись, разгорятся в неконтролируемый пожар.