Ничто не важно, кроме тебя

      Зимний дворец в первые дни после восстания как никогда походил на переполошённый пчелиный улей. Глаза пестрило от хаотично метающихся по коридорам людей в форме. Если бы не вымотанные, серьезные лица, можно было бы подумать, что идет подготовка к параду или смотру. В обоих случаях даже самые чинные генералы, увешанные наградами с ног до головы, весело бренча медальками носились по коридорам, подгоняя своих штабс-офицеров.       Так же многолюдно во дворце на памяти Олега было лишь однажды. При подготовке к параду в честь дня рождения Его Величества Александра.       Он проводился незадолго до выпуска из лицея. Им с Серёжей тогда было по семнадцать. Император казался чуть ли не богом, а светская жизнь, служба — волшебной мечтой и долгожданной свободой.       А еще день этого парада. Это был единственный раз, когда Олег видел Серёжу в военной форме.       Всех их растили как будущих офицеров. Всем пожаловали звания. Но кто-то воспользовался возможностью, а кому-то хватило одной примерки, чтоб откреститься от военной карьеры навсегда.       — Воротник душит, дышать не могу, и руки в рукавах не сгибаются. Да и вообще я смешно выгляжу, словно лошадь ездовая, обвешанный какими-то ремнями, верёвочками! Может, ну его, отсижусь в библиотеке, никто и не заметит моего отсутствия, — причитал Серёжа в безуспешной борьбе с мундиром.       — Это не веревочки, а аксельбанты. И Император пожелал видеть всех, чтоб мы вдохновились величием русской армии, нам же в будущем ей командовать, — подал голос Волков, улыбаясь одними глазами. Он уже минут пять стоял, оперевшись о косяк двери маленькой лицейской комнатушки, умиленно наблюдая за попытками друга совладать с предметом воинского одеяния, чутко и понимающе выслушивая все его жалобы.       — Я не собираюсь никем командовать, — раздраженно простонал Серёжа, топая ногой, как капризный мальчишка, и скрестил руки на груди.       Порой казалось, что Разумовский абсолютно не приспособлен к жизни. Запутаться в мундире, ну надо же. Что там путать-то? Даже безграмотные солдаты справляются, а это солнце расстроено дует губы, пытается отодрать эполеты, называя их швабрами и заявляя, что они ему мешаются. Может, кого-то это могло рассмешить или разозлить, но только не Олега. На его взгляд такая бытовая беспомощность лишь подчеркивала Серёжин незаурядный ум. Впрочем, на объективность в сторону своего лучшего друга он перестал полагаться уже давно. Все, что он делал, все, что говорил, доходило до Волкова через призму безоговорочного обожания и щенячьей влюблённости, а все моральные силы уходили на то, чтоб скрывать это.       Олег, к слову, уже был при параде. Жесткий расшитый золотом воротник, да и сам крой мундира вынуждал приосаниться, расправить плечи. Сразу появлялось ощущение собственной важности, причастности к чему-то большему.       — Что же, и я глупо выгляжу? И вся армия императорская — шуты гороховые? — Усмехнулся Волков. Он подошел ближе и, расправляя полы чужого мундира, принялся застёгивать пуговицы на удивленно замершем Серёже.       — Ты нет, — внимательно следя за его действиями, проговорил он, а потом тихо пробурчал себе под нос, — ты красивый, тебе всё идет.       — Что? — Волков расслышал, но переспросил раньше, чем до него дошел смысл слов. А когда дошел, щеки загорелись, а руки, до этого уверенно застегивающие тугие золоченые пуговицы, перестали слушаться.       Серёжа, отчаянно краснея щеками повторил громче:       — Ничего, я говорю, тебе форма идет.       — А тебе разве нет? — Бодро произнес Волков, отгоняя лишние мысли, — да и вообще, форму же не дураки придумывали. Она такая, чтоб всем шла.       Потом шагнул назад, оглядывая результат своих трудов.       — Ну вот, совсем другое дело, — произнес он. Хотя на языке вертелось что-то вроде «чудо как хорош, хоть в картинную галерею на самое видное место.»       — Пару часов постоять в строю, а потом сможешь вообще забыть о существовании формы и прихотях Императора.       — Скорей бы, — покивал своим мыслям рыжий.       Всегда так было, Серёжа безуспешно пытается вогнать себя в рамки, вписаться в нормы, а Олег напротив. Словно нормы, правила создавались по нему.       В императорском лицее растили патриотов, которым собирались вверить будущее страны. Казалось бы, план без изъянов: взять отпрысков родовитых дворянских семей, дать им безупречное образование, преподнести им высокие должности и звания на блюдечке, и они станут самыми верными и достойными приемниками режима. Вряд ли кто-то ожидал, что именно эти молодые дворяне укусят руку, что их кормила и взбунтуются против императорской фамилии.

***

      Волков нервно переминался с ноги на ногу возле резных золоченых дверей.       Вечером к Императору попасть не получилось. Очередь допросов первой значимости, как назвал их усталый комендант, закончилась лишь к утру. Всюду виднелись знакомые лица. И среди арестованных, и среди офицеров.       Караульные возле кабинета Императора — допросной — спали на ходу. Вздрагивая, открывали глаза, лишь когда голова их клевала слишком низко.       Минуты тянулись мучительно долго. Ночью он глаз не сомкнул, слоняясь по коридорам. Как вообще можно думать о сне, когда самый дорогой тебе человек арестован, а все окружающие считают тебя злостным доносчиком.       Двери кабинета резко отворились. Караульные вздрогнули, принимая деловитый вид, поудобнее перехватили ружья.       Жандармы выводили допрашиваемого.       Рылеев. Сразу узнал он в печальном, осунувшемся человеке, некогда самого ярого и горящего революционера. Тот глядел себе под ноги, но, подняв глаза на Олега, прищурился презрительно:       — А Сергей говорил, что тебе можно верить, — колко проговорил он, проходя мимо, гордо задрав голову.       Волков вспыхнул глазами и стиснул зубы. Нет уж, пора разобраться с этим. Никакой он не предатель. Да, он был не согласен с методами, считал их планы наивными, и оказался прав. Но в большинстве своем все участники восстания были друзьями еще со времен лицея, добрыми знакомыми или просто сослуживцами.       Он не сдал бы никого. Не назвал бы ни одной фамилии, не раскрыл бы ни одной детали плана. Он не доносчик, не предатель. Сам выбрал сторону и разделил бы судьбу мятежников, судьбу Серёжи, потому что иначе он не мог. Если бы не этот злополучный донос.       Офицер жестом показал, что можно зайти.       И Олег, тряхнув головой в безуспешной попытке взять себя в руки, сжимая кулаки, решительно шагнул внутрь.       Роскошные убранства кабинета, присутствие первых лиц страны нисколечко не будоражило и не волновало. Они лишь люди, а это не сердце Российской Империи, а лишь место, где решается ее судьба.       Несколько офицеров возле дверей и генерал Бенкендорф, самого Императора видно не было.       — Поручик Волков по приказанию Его Величества прибыл, — отсалютовал он.       — Волков, — повторил себе под нос генерал, а затем, подняв глаза и направляясь к столу, проговорил, указывая на бархатный стул, — присядьте.       Волков послушно опустился, разговор, действительно, предстоит долгий.       Генерал, однако, остался на ногах, лишь достав из стола несколько сложенных бумаг.       — Ваше донесение, поручик, в целом весьма подробно. Пока это самая достоверная информация, которая только подтверждается словами допрашиваемых, и уже много кого помогла вывести на чистую воду. Император склонен верить вам.       Он оторвал ненадолго глаза от бумаг, внимательно и проницательно вглядываясь:       — Все эти фамилии, распределение обязанностей в тайном обществе, места встреч, даже краткое содержание манифеста, копию которого так пока и не удалось заполучить. Ваша работа впечатляет, так втереться в доверие, но…       Окончательно опустив листы, продолжил сверлить взглядом генерал и таким же спокойным тоном продолжил:       — Лично у меня возникают подозрения. А втерлись ли вы в доверие намеренно, или просто вовремя передумали? Потому как, например, Пущин, Рылеев, Бестужев говорят, что видели вас на площади, когда как остальные в помине не видели никакого поручика Волкова, да и солдаты едва ли помнят фамилии офицеров.       Волков уже набрал в легкие воздуха чтоб подтвердить подозрения, во всем сознаться, заявить, что донос чушь, и потребовать своего ареста, но генерал продолжил:       — Я не тревожил этими мыслями Императора, ведь, естественно, это может быть клевета на ваше имя. Бунтовщики сами путаются в своей лжи, наговаривают на объективно невиновных людей. Да и было бы жаль лишиться, кажется, одного из самых достоверных источников. Общая картина не складывается без вашего доноса.       — Потому у меня к вам лишь два вопроса, — пристально глядя прямо в глаза, заявил генерал, чуть выдержав паузу:       — Почему не оповестили начальство, что приняли решение внедриться в их ряды? И почему не отправили свои наработки раньше?       Взгляд Волкова полыхал решительной безрассудностью.       Но генерал по-отечески прищурился и положил перед ним листы, что до этого держал в руках.       — Подумайте хорошенечко прежде чем дать ответ, поручик, — проговорил глава комитета тайного сыска и отошел к окну, скрещивая руки на груди, вглядываясь в ясное предрассветное небо.       Олег без особого энтузиазма перевел взгляд на бумаги и замер, не веря своим глазам. Сердце пропустило удар. А дыхание сперло, захотелось зажмуриться, протереть глаза, открыть их вновь и увидеть что-то другое.       На столе лежал донос. Тот самый, судя по всему. Плотно исписанные листы желтоватой бумаги, на одном из них действительно стояла его фамилия, но не это резануло глаза.       Почерк.       Этот до боли знакомый, любимый почерк. В этот почерк он вчитывался в бесчисленных письмах. Этим вычурным почерком ему признавались в любви, эти размашистые завитушки выводили заветное «Волч», этот почерк просил возвращаться скорее. Один-единственный, неповторимый. Серёжин почерк. Он наизусть знал каждый завиток, каждый изгиб, и думал, что знает Серёжу. Но он и подумать не мог, что тот способен на такое.       Что напишет донос, сдаст всех и вся, чтоб прикрыть его.       Олег привык защищать, оберегать, утешать, и не заметил, упустил, как уберегли его самого. Но какой ценой. Он ведь видит. Вот, первый лист, третий абзац, а в нем изящным воздушным Серёжиным почерком перечислены имена заговорщиков:        «… Рылеев, Муравьев, Каховский, Бестужев, Пущин, Кюхельбекер, Трубецкой, Разумовский…»       Он вписал себя своей собственной рукой. И от этого все выворачивалось наизнанку. Хотелось схватиться за голову, кричать. Зачем, ну зачем. Понятное дело, рано или поздно его фамилия всплыла бы в показаниях других. И его непременно арестовали. Но так. То, что он собственноручно вписал себя в этот список.       Потому что вечно во всем винил себя одного. Потому что раскаивался в том, на что никак не мог повлиять, и потому что решил любой ценой защитить Олега от своих ошибок. Решил за него. Не предупредил, не оставил выбора иначе чем согласиться, принять его жертву. Потому что прекрасно знал, что Волков ни за что ни сдаст никого, и никогда не смирится с тем, что спастись получится только одному.       Теперь он просто не имеет права отказаться.       Арестуй их обоих и все зависело бы лишь от удачи и воли Царя. А так шансов хоть немного больше. Головой Олег понимал, что пользы от него будет гораздо больше на свободе, нежели в камере под следствием.       Обычно он с легкостью принимал его правоту. Но в этот раз искренне не хотелось признавать, что Серёжа поступил правильно, рационально, обдуманно. Но рационально не означает легко. Больно. Чудовищно больно осознавать, на что он подписал себя.       А Волков даже сказать ничего не может. Только сидит и пораженно сверлит глазами злополучный донос. Пытаясь вспомнить, как и зачем ему все еще необходимо дышать.       Где-то скрипнула дверь. В кабинет вошел Император. Выглядел помято, но бодро, словно вздремнул недолго.       Волков не без усилия оторвал взгляд от бумаг, забыв про все приличия, этикет, обращения к августейшей особе, необходимость встать и поклониться.       — Поручик, так каков ваш ответ? — Переспросил генерал, отходя на шаг и пропуская Императора в его кресло.       В горле встал ком, а в носу защипало. Олег, прочистив горло, все равно севшим голосом заговорил. Проклиная себя за каждое слово. За то, что просто не имеет права плюнуть, ударить себя в грудь заявляя «я тоже мятежник, сажайте меня в камеру, а его выпустите.»       — Не отчитывался руководству, так как не знал, кому можно верить. А не сообщил раньше, потому что вернулся из Пруссии пару месяцев назад. Не думал, что все завертится так быстро, недооценил масштабы заговора.       Говорить это было мерзко, не только потому, что это была ложь, так еще и ложь, выставляющая его предателем.       — Ясно, — кивнул генерал, записывая что-то, — жаль, что не удалось задушить заговор в зародыше.       — Есть что-нибудь еще, что вы хотели бы сообщить?       Искренне хотелось сказать, что Разумовский не виновен, что он оклеветал его, или что Серёжу обманом завлекли в эту организацию, что он ничего плохого не хотел и вообще ничего не знал. Но как узнать, что творится в голове у этого импульсивного, жестокого для одних и подозрительно щедрого для других непонятного человека.       Виден его серьезный подход к ситуации: аресты, переполох, солдаты по всем коридорам, расследование ведет лично, а не поручает кому-либо. Видно, что Императору страшно и он зол. Не простит просто так. Олег искренне не понимал, как ему удалось оказаться вне подозрения. Удача, скажет кто-то, но в этот раз у его удачи было лицо, веснушчатое и бесстрашное.       Только вчера утирал его слезы, а сегодня этот лисенок с твёрдостью в голосе и огнем в глазах упрямо шагает к царевой плахе.       Если бы Олег мог с точностью до ста процентов сказать, что этими словами точно не навредит и не усугубит Серёжино положение, он бы тотчас вывалил всевозможные отговорки. Но уверен он не был. А потому, лишь чувствуя раздирающую грудь боль, сквозь зубы процедил:       — Нет, мне нечего добавить.       Император с генералом покивали головами.       — Это все? Я могу идти? — Вновь подал голос Волков.       — Да, — кивнул государь, обращаясь к бумагам, но замер, поднимая прояснившийся взгляд:       — Действительно, подождите, разве же все, я ведь не только карать, но и жаловать должен. Я ведь не зверь. Нужно показывать народу, как вознаграждается честность. За годы верной службы, за неоценимую услугу, оказанную августейшей фамилии в Пруссии. Да и за помощь в раскрытии заговорщиков вы заслужили награду. Засиделись вы в поручиках, Волков, — довольный собой, хлопнул в ладоши новоиспеченный Император.       — Велю жаловать вам звание капитана, и вверяю вам в командование провинившуюся роту Московского полка. Нечего боевому офицеру в столице сидеть. Вскоре они отбывают на Кавказ, искупать грехи. И с таким командиром точно не пропадут. Глядя на ваш пример, быстро вернут доверие. Командировочные вам выпишут.       И, обращаясь уже к Бенкендорфу, продолжил:       — Распорядитесь, генерал.       Тот кивнул, снова что-то записывая.       — Теперь точно все, — улыбнулся в усы царь наигранно.       Грудь сковало возмущение, неправильность, несправедливость происходящего. Олег не понимал, как вообще встал на ноги, потому что хребет ему явно вырвали. Голову словно тисками сдавили, а в груди пожар.       Но ни один мускул лица не дрогнул. Только в глазах бесконечная боль.       — Служу Императорскому Величеству, — отдал честь Волков.       Внутри клокотала буря. Это «служу » хотелось выхаркнуть из горла, какое лицемерие. Не служит он никакому Императору. Да чхать он на него хотел, не нужны ему никакие подачки, награды, новые звания. Верен он только одному человеку на свете, а он сейчас сидит в петропавловской с другими бунтовщиками.       Олег не помнил, как выходил из кабинета. Чувствовал себя как никогда бессильным, безбожно утратившим контроль над чем-либо. Все, что было дорого, все, что было привычно, вся его жизнь посыпалась как песок сквозь пальцы. А в ладонях оставалось лишь гложущее чувство несправедливости, отвращение к себе. Не заслужил он такого. Это он должен жертвовать всем, лишь бы Серёжа был цел, невредим и счастлив, это его долг, который он с радостью взял на себя еще в далеком детстве. Он должен был оберегать, он должен был спасать, и он снова не справился, не уберег так же, как мать с отцом.       Почему ему повышение по службе и благодарность, а его Лисёнку кандалы да допросы?       Ноги сами несли куда-то. Он замер, слепо глядя в окно, все меньше чувствуя связь с реальностью. Пожалуй, выстрели ему сейчас кто прямо в грудь, вряд ли бы он заметил.       По коридору послышались шаги. Жандармы вели очередного допрашиваемого.       Сознание резко прояснилось, когда, обернувшись у самого входа в кабинет, он увидел его.       Даже допрашивают их друг за другом. Мироздание не устает сталкивать их в подобных мелочах. Так почему же сейчас оно разводит их по разные стороны баррикады.       Сережа виновато и грустно улыбнулся и, глядя бесконечно тепло, кивнул.       По ответному тоскливому взгляду с немым вопросом догадался, что Олег все понял.       Эта секунда растянулась в целую жизнь. Прежде чем рыжий растрёпанный хвостик в последний раз мелькнул, скрываясь за тяжелыми резными дверями.       До этой секунды Олег и представить не мог, что бывает так плохо.

***

      Генерал Бенкендорф принял у зашедших жандармов планшетку с бумагами. В то время как арестованный, разминая затекшие руки, замер посреди кабинета, склонив голову.       — Граф Сергей Разумовский, — начал вслух зачитывать генерал, — подозревается в участии в противоправительственном заговоре, по словам множества свидетелей присутствовал на мятеже 14 декабря, а также стрелял в генерал-губернатора Милорадовича. Днем 15 декабря был взят под арест. Доставлен на допрос, по вашему приказанию.       — Разумовский, — разочарованно проговорил Император Николай, прохаживаясь по кабинету. — А ведь еще ваш дед верой и правдой служил моей бабушке. Был сенатором, советником при дворе, одним из первых лиц государства. А вы…       Сергей прикусил язык. Ужасно хотелось ответить что-нибудь язвительное и колкое, вроде «Раболепие не передаётся по крови, Ваше величество.» Но сдержался. Подобное ребячество не пойдет на пользу его и без того бедственному положению. У него было предостаточно времени, чтобы все продумать.       Ночь он провел в тесном и сыром помещении камеры гауптвахты дворца, набитой толпами солдат, ничего не понимающих, но впрочем вскоре отпущенных на волю, и другими весьма знакомыми лицами, дожидающимися допроса.       С одной стороны, страшно, непривычно вдруг очутиться в тюремной камере, но ведь все к этому и шло. С другой стороны, когда все самые страшные последствия уже наступили, эта гонка последних насыщенных дней прекратилась, у него наконец появилось время подумать обо всем произошедшем, да и о всей своей жизни в целом.       Сережа бежал всю жизнь. Бежал от обидчиков, бежал из дома, бежал от себя и своих страхов, бежал от проблем, бежал от вины, от одиночества, бежал к Олегу. Но раньше ему не приходила мысль просто взять и остановится, взять ответственность, столкнуться лицом к лицу с трудностями, а не прятаться за надежной спиной.       Олег всегда поддерживал, заботился, любил, защищал, прикрывал, не жалея себя.       Сейчас же наконец и Сереже выпал шанс вернуть должок. Тюрьма? Каторга? Да хоть смерть. Он не дрогнет.       Но и бездумно геройствовать, наговаривая на себя, было бы несусветной глупостью. Олег бы этого не одобрил. Да и к тому же, Сережа ведь пообещал себе впредь полагаться на разум, нежели на эмоции, а потому необходимо было тщательно продумать линию поведения на допросе.       После долгих размышлений он пришел к выводу что, по сути, варианта было всего три:       — Сознаться во всем и сказать правду? — И что? Император похвалил бы за честность, дал конфету и отпустил восвояси? Нет, конечно.       — Сознаться и постараться выгородить себя? — Легко запутаться в показаниях. Непременно просчитается, да и что его слово против показаний сотен других.       — Отрицать все? — Поиграть в дурака. Черта с два он облегчит следственному комитету работу и во всем сознается. Нет уж. Сперва пускай потрудятся доказать вину. Если, конечно, закон все еще имеет хоть какой-то вес в стране с абсолютной монархией.        Император, сел за стол, махнул рукой, позволяя опуститься в кресло и Разумовскому, принял из рук генерала документы и, мельком пробежавшись глазами, продолжил.       — Тайное общество, вы состояли в нем, по показаниям других допрашиваемых, около года. Поведайте же нам, граф, что именно обсуждалось на собраниях.       — Тайное общество, — напряженно хмуря лоб, словно силясь вспомнить, повторил Сергей, задумчиво потирая подбородок. А потом пожал плечами, — что-то не припоминаю.       Генерал в образовавшуюся паузу снова подал голос:       — При досмотре в доме никаких компрометирующих документов и доказательств причастности обнаружено не было. Однако уверен, что его письма обнаружатся у других заговорщиков.       Царь довольно хмыкнул:       — Факт вашего присутствия на площади в день восстания отрицать не получится, — и, скрестив руки в замок, император, сверля взглядом, самодовольно улыбнулся.       — Пожалуй, — невнятно пожал плечами Разумовский, — хотя, почем мне знать, площадь не площадь, я просто прогуливался.       Император, уже было понадеявшийся на очередное чистосердечное, нахмурился:       — Прогуливались под пушечным огнем? — поднял бровь он, — вы меня за дурака держите? Может, еще скажете, что не стреляли в генерал-губернатора?       — Я? — Удивленно хлопая глазами, схватился за сердце Сергей, — Что вы, Ваше Величество.       — Хотите сказать, не вы стреляли?       — Стрелял, но не в генерал-губернатора. В ворон на заборе, просто генерал оказался рядом. Я и помыслить не мог. Как его самочувствие? — Часто моргая и глядя честными-пречестными глазами, спросил Разумовский.       Николай, презрительно скривив губы, высокомерно хмыкнул:       — Вам несказанно повезло, граф, генерал пережил покушение и идет на поправку.       — Рад слышать, — тут уж действительно искренне кивнул он.       Тогда, спуская курок, целился в плечо, сильно задеть не должно было. Но совесть все равно грызла. Рука ведь могла дрогнуть, да и много ли немолодому генералу надо. Но то, что даже в том плачевном состоянии, в коем он пребывал в день восстания, навыки его не подвели, не позволили взять грех на душу, не могло не радовать.       — Граф, к чему эти притворства? Вы и ваши друзья не в том положении, чтобы надеяться, что я спущу ситуацию на самотек, — скучающе, чуть ли не равнодушно откинулся он назад на спинку высокого золочёного кресла. — Рано или поздно я докопаюсь до истины. Следствию уже известно гораздо больше, чем вы, вероятно, полагаете, пытаясь отрицать очевидные факты.       — В чем я виноват? Не совсем понимаю, — подперев щеку кулаком, поднял брови Сергей, заправляя выбившуюся прядь за ухо.       Царь тяжело выдохнул и прикрыл глаза, потирая виски.       Но после резко подался вперед, ударяя кулаком по столу и вскрикивая:       — Это ты говорил истребить августейшую фамилию?! Ты?!       Сережа непроизвольно вздрогнул и отшатнулся. Но быстро нашелся:       — Как можно, Ваше Величество, я бы никогда. Вы ведь надежда и опора просвещённого абсолютизма, — вдохновенно затараторил он.       — Лжец и подлец! Сейчас же сознайся! — Скалясь, еще раз стукнул кулаком по столу и взревел император.       — Мы и не таких раскалывали, Ваше Величество, — сухо отметил генерал, подливая масла в огонь.       До этого от неожиданности округливший глаза Серёжа презрительно прищурился:       — А я думал, в моде гуманизм, — с вызовом во взгляде укоризненно проговорил он. Все же вырвалось язвительное замечание. Но как тут смолчать.       Не на того они напали. Пытками и угрозами Серёжу не напугать. Для того, кто вырос в доме генерала Разумовского, боль и тумаки — лишь плата за еду и кров над головой. Не боялся он боли, очерствел еще в детстве. Себя ему не жалко. Да и не станут они никого пытать. Максимум в кандалы закуют да голодом поморят для сговорчивости. Все же не темные века, никто не станет руки марать и порочить образ страны перед Европой.       Видя, что ни простой разговор, ни давление не действуют, Император снова решил сменить тактику. Он мягким, добродушным голосом, аккуратно встав из-за стола, подошел ближе и, как бы делая одолжение по большому секрету, доверительно продолжил:       — Но, если вы сознаетесь во всем, пообещаете впредь быть верным престолу, я смогу вас простить. Правда, даже горькая, всегда лучше лжи и утаек, — облокотился на угол стола Император, поправляя голубую ленту.       — Трубецкой, Рылеев, Муравьев, все уже сознались. Более того, у нас есть один надежный источник не на словах, а на бумаге подтверждающий вашу далеко не последнюю роль. Боюсь, у вас нет иного выхода иначе чем признать вину и раскаяться.       Сергей отстраненно глядел в окно. Солнце уже поднялось над крышами Петропавловской крепости. Ледяная корка, сковавшая Неву, припорошённая снегом, слепила глаза своей яркостью.       А ему вдруг подумалось: «удивительно как переменчива жизнь.»       Одним утром он уверен, что способен свергнуть монархию и создать рай на земле, другим разбитый и сломленный бродит по морозным улочкам Петербурга в ожидании восстания и собственной героической гибели, в следующее уже нежится в теплых объятьях любимого человека, познав абсолютное счастье, а сегодня на допросе. Первом и наверняка не последнем.       Меж тем Император елейным голосом продолжал:       — А ведь у многих бунтовщиков жены, дети. И все равно сознаются. Я ведь не деспот и не тиран, я лишь первый гражданин отечества. Как можно наказывать людей за правду.       Прохаживаясь и миролюбиво поправляя веточку в вазе, доверительно продолжал Николай Павлович.       — Вам, Сергей, конечно, терять нечего, но, если признаетесь и все расскажете, обещаю, сможете рассчитывать на мою благосклонность.       Сережа тяжело выдохнул, прикрывая глаза. Словно раздумывая, но в душе самодовольно улыбаясь.       Он не так глуп, чтоб попасться на эти уловки. Не верит ни единому его слову, вообще никому, кроме Волкова, не верит.       Все складывалось как нельзя лучше, если конечно слово «лучше» будет уместно.       У царя просто нет рычагов давления на него. В глазах общественности он нелюдимый, одинокий сирота. Не зря так тщательно оберегал свою личную жизнь от чужих глаз. Серёжа упрямый и отчаянный, за безопасность Волкова, ну и, пожалуй, за сумеречную надежду, что им однажды все же удастся встретиться вновь, готов лгать, хитрить, бороться до последнего. И он не самоубийца, чтоб с повинной головой идти к государю, рассказывая, что еще недавно хотел свергнуть и убить его.       — Ваше Величество, боюсь, я не могу оправдать ваших ожиданий. Я понятия не имею, что за тайное общество, никогда не промышлял против вас, а на площади оказался случайно.       В комнате повисло молчание, глаза Императора, казалось, потемнели, то, с какой злобой он сверлил его взглядом, ощущалось чуть ли не физически.       Ужимки, маски, что менял он с такой легкостью лишь бы выбить признания, кажется, были отброшены. Остались только холод и гнев в глазах. И ни капли того милосердия, которым его заманивали минуту назад.       — Стоил ваш глупый мятеж всех этих смертей? Кровь невинных на руках организаторов, на ваших руках, — попытался давить на совесть.       — Однако же картечью по мирным жителям — ваш приказ, — не остался в долгу Разумовский.       Император гневно раздул ноздри и ледяным тоном проговорил, не разрывая эти гляделки:       — Заковать в железа мерзавца.        Жандармы спешно подскочили, жёстко подхватывая под локти, подняли с кресла, заламывая руки за спину.       Царь подошел вплотную, ткнул пальцем в грудь и зло прорычал:       — Подлец. Мерзавец, предатель родины, Я сгною тебя в камере, и о тебе даже некому будет вспомнить.       — Уведите! — Рявкнул он.       Но поймав напоследок взгляд, чтоб насладиться ужасом и отчаянием, которыми наполнялись лица после подобных угроз, он не увидел и капли страха или смирения, лишь гневный вызов и нездоровый азарт, мол «еще посмотрим кто кого».       Упрямо горящий в глазах огонь не получится потушить ни спустя неделю заключения в Петропавловской крепости к следующему допросу, ни через месяц, ни через шесть. Потому что ему есть, за что бороться.