Ничто не важно, кроме тебя

      Пыльная дорога змеилась среди зеленых холмов, уходя вдаль за горизонт, туда, где уже виднелись очертания горных хребтов. Висящая в воздухе с самого утра духота и сереющие облака подсказывали что стоит ждать дождя.       Проведя почти целый месяц в пути, начинаешь подмечать подобные мелочи.       Петербург, Ярославль, Кострома, Вятка, Пермь, Кунгур, а впереди, за горами, Екатеринбург.       Сёла мельчали, деревеньки встречались все реже, а порой по нескольку дней пути не видать ничего рукотворного кроме дорожных верст и почтовых станций.       Реки, леса, степи — дикие места, необъятные, необузданные человеком и тем более государством.       Выбраться из затхлой камеры на воздух было, конечно, приятно. Много света, неба, простора, свежего воздуха, даже кашель стал меньше мучить. Но за тяготами дороги восторг стих почти сразу. Природа как природа. Ничего примечательного. Лето выдалось паршивое, сырое и прохладное. Страшно представить, какие зимы будут в Сибири.       Так далеко от дома Серёжа ещё никогда не забирался. За спиной две тысячи верст, и все равно это лишь меньшая половина пути до читинского острога и Благодатского рудника, где ему суждено доживать свой век.       Дорога выматывала, тянула остатки сил. Тряские телеги, холодные ливни, короткий сон на жесткой лавке в набитой клопами избе, обеды наскоро: холодная похлебка да черствый пирог. И снова в дорогу.       Ноги гудели, затекали, когда днями приходилось трястись на подводе. Лодыжки и запястья саднили, в кровь стираемые холодным металлом кандалов, и горели огнем, когда временами приходилось идти пешком или помогать толкать телегу в гору. Хотя от закованных в железа каторжников помощи никакой. Ходить-то с трудом получалось.       До Перми конвой ехал группой из четырех повозок. Трое ссыльно-каторжных, каждый в сопровождении жандарма, и один фельдъегерь на группу. Но уже на подъезде, в Краснокамске, их настигла страшная непогода.       Фельдъегерь, не желая терять время, велел ямщикам гнать под холодным проливным дождем и пронизывающим ветром день и ночь, и, едва они добрались до почтовой станции, Разумовский слёг.       Просто, когда жандармы завели осужденных в избу обсушить вымокшие вещи и поесть, он, пошатываясь и дрожа от бьющего по телу озноба, присел к печке погреться, прикрыл глаза, а пришел в себя только в крошечном сельском госпитале.       Фельдъегерь, разумно предположив, что довезти каторжного с опозданием лучше, чем не довезти вовсе, остался дожидаться его выздоровления с приставленным жандармом, а остальной конвой продолжил свой путь.       Жар и лихорадка не отпускали три дня, и едва ему стало лучше — снова в кандалы, в кибитку, в дорогу, под чуткий надзор конвоиров.       К слову, о них.       Жандарм был крепким, но по-детски наивным пареньком, кажется, Серёжиным ровесником. Все звали его по-простому Васькой. Редко болтал, все больше слушал и в целом никакого зла каторжным не делал, просто скучая выполнял свою работу.       А вот от фельдъегеря по фамилии Желдыбин голова раскалывалась. Лысоватый мужик лет сорока, вспыльчивый, ворчливый, и к тому же жадный до ужаса.       Каждую выписанную начальством копейку в свой карман норовил выудить. То недоплатит кому, то не покормит, то кулаком да угрозой принудит ямщика гнать, пока лошади не валятся.       Может, скверный нрав, а может, работа такая — гавкать на всех да собственной значимостью запугивать. В бесконечной гоньбе по дорогам и бездорожью из конца в конец необъятной России он был как рыба в воде. Не то что каторжные дворяне. Он, должно быть, уму приложить не мог, чего не хватало господам, что они взялись бунтовать и оказались ниже ямщика, ниже станционного смотрителя, ниже мужика прохожего. И теперь закованные в железа едут на страшную каторгу.       После вынужденного простоя в Перми Желдыбин пуще лютовать стал.       Не на Разумовского, конечно, его, бледного, полуобморочного, даже бранить было стыдно. Да и не отвечал он никогда, ни слова с самого Петербурга не вымолвил. Подчинялся безоговорочно, шел, куда покажут, делал, что велят. Да и не виноват же он что здоровьем слаб.       Но виновного в своей промашке найти хотелось.       Вот и ворчал Желдыбин на Ваську, да ямщиков гнал, бил нещадно и кулаком, и сабельными ножнами, одному бороду повырывал. Станционные смотрители скорее старались накормить, поменять лошадей, чтоб спровадить склочного фельдъегеря.       Таким составом и ехали вот уже двести верст.

***

      Телега тряслась на неровной дороге, а вдалеке уже виднелись маленькие деревянные домишки деревни Ключевая.       Утро незаметно растворилось в дневной серости. А смурное небо наконец разразилось дождем. Не ливень, а ленивая морось, совсем как в Петербурге чуть ли не каждый божий день. Такой родной и недосягаемый. Серёжа навсегда оставил свое сердце там.       Вспомнилось, как почти месяц назад Петербург провожал их таким же дождем.       Покидали они столицу под покровом ночи. Вероятно, государь велел без шума спровадить неугодных, но вести об отправке все равно разнеслись. На выезде собрались люди, родственники, друзья осужденных и просто зеваки. Матери совали сыновьям теплые варежки, жёны плакали, пытались протесниться, чтобы попрощаться по-человечески, но конвоиры не пускали.       Серёжа смиренно сидел в телеге, укрывшись под пологом от холодных капель.       Он изредка поднимал глаза, разглядывая лица провожающих. Что-то внутри бьющейся в клетке птицей жалобно трепетало, жаждало увидеть его, хоть на секундочку. Но все рациональное одергивало. «Его здесь нет. Он не пришел проводить и правильно сделал. Ты же сам сказал, что отпускаешь. Сам попрощался. И если бы Олег пришел, стало бы только больнее. Нечего бередить свежие раны.»       Хорошо все же, что им удалось попрощаться тогда. Хотя бы попытались поставить точку. Хотя, скорее, мучительное многоточие.       И дело даже не в Серёже. Про себя он и думать перестал. Его уже, считай, не существует для мира. А Олег. Как же Олег?       Он ведь правда не забудет, не разлюбит, будет ждать, надеяться, а Серёжа долго и мучительно угасать на каторге в Чите.       В последнее время ему всё чаще стало казаться, что казнь была бы более милосердным приговором.       Так он мертвым грузом висит на сердце у Волкова, не позволяя двигаться дальше. А если бы казнили — жестко пресекли бы эту агонию. У Олега не осталось бы выхода иначе чем отпустить и забыть.

***

      Телега остановилась, и Серёжа почувствовал тычок в плечо. Приехали. Можно размять ноги, пока меняют лошадей.       Появление конвоя нигде не оставалось незамеченным, но отношение к каторжным разнилось от города к городу.       Серёжа помнил, как во второй день пути на станции в новой Ладоге он на ватных после трясучей дороги ногах и с постоянно кружащейся от обилия свежего воздуха головой спускался с крыльца и споткнулся, не придержи его Васька, непременно упал бы.       А возле крыльца топтался сморщенный безбородый старичок. Он крикнул тогда:       — Что, наплясался, бунтовщик?! Теперь попляши в цепях!       Проходя мимо, Разумовский только поднял свои потухшие глаза, глядя скорее сквозь него. Старичок мигом примолк и потупил взгляд, отходя в сторону. Понял: и так жизнь наказала, нет нужды добивать.       В каких-то деревнях выходили провожать, глазели с любопытством на закованных в цепи князей и графьёв, старались подкормить, желали счастливого пути. Хотя такое пожелание и казалось Серёже совершенно неуместным.       Дождь барабанил по дну телеги, скатываясь за шиворот.       Ямщик, зевая после бессонной ночи, за которую они успели промахнуть верст двадцать, отвязывал лошадей.       Кривясь от боли в затекших ногах и того, что неровный край кандалов вновь мазанул по едва начавшей затягиваться мозоли, Серёжа неловко слез с повозки. Придерживая цепь, чтоб не волочилась по грязи, прошёлся немного до крыльца почтовой станции и вновь устало присел на ступеньки, прячась от дождя.       Слабость после тяжёлой болезни не отступала, в глазах часто темнело и по многу двигаться попросту не хватало сил. Он плотнее укутался в худую потертую фуфайку и, выдохнув на вечно холодные руки, огляделся.       Деревушка ничуть не отличалась от сотен других, что довелось ему видеть за последний месяц.       Деревянные домики, покосившиеся изгороди, гуси, разгуливающие в высокой подрагивающей от дождя траве.       На горизонте все отчетливее виднелись очертания гор. Сразу вспомнились слова Олега. Он рассказывал, как красиво на Кавказе. Говорил, что хотел бы отвезти Серёжу туда, показать. Уже не получится. Однако, выходит, горы он всё же увидит. Правда, уральские. Жаль, что без Волкова, и жаль, что в таких обстоятельствах.       Из приоткрытой двери раздавались надрывные голоса. Опять фельдъегерь спорить удумал. Как же надоел его голос, вечно он по ушам ездит.       — Как нету?! — громко возмущался Желдыбин.       — Ну нету, ваше благородие, — жалобно оправдывался станционный смотритель.       — На почтовой станции лошадей нет?! Не смеши меня. Я сейчас пойду в конюшню и упаси Господь я там хоть одну кобылу найду, я тебе такую кузькину мать покажу!       Фельдъегерь с силой распахнул дверь и, сбежав с крыльца, двинулся к дверям конюшни, на ходу зло бубня себе под нос: «бардак, беспредел.»       Вслед за ним выскочил тучный мужик в простой рубахе.       — Проверяйте, но лошадей правда нету! — он крикнул вслед уже распахнувшему двери хлева фельдъегерю. Ни души.       Смотритель продолжил сбивчиво оправдываться.       — Утром было две, но забрали, втридорога заплатили. Не серчайте. Ваши лошадки отдохнут, покушают, и на следующий день уже сможете ехать дальше.       Фельдъегерь отвесил размашистый подзатыльник мужику, тот мигом умолк и, обиженно потирая голову, скрылся в конюшне.       — Что ж такое! — продолжил брюзжать Желдыбин, — невезение сплошное! Разгильдяи, олухи. Думают, шутки все. Мы с Высочайшим Приказом Его Величества преступника конвоируем, а они. Я им устрою. Ни копейки не дам, или, наоборот, с них деньги выбью!       Фельдъегерь, держась за свою саблю, расхаживал туда-сюда по двору почтовой станции, чавкая тонущими в грязи сапогами.       А Васька замер возле вверенного ему под надсмотр преступника, никак не решаясь стоять ли ему под дождем или укрыться под крышей. В итоге, когда Желдыбин, отворачиваясь, шел к забору, юноша шагал под крышу, а когда оборачивался и шел обратно, снова выныривал под дождь.       Серёжа тихо сидел на ступеньках, опершись головой о перила и прикрыв глаза, прислушивался к шуму дождя, витая в своих мыслях.       Как вдруг из-за угла одного из деревенских домов началось движение. Пятнистая лошадка неспеша чавкала копытами по дорожной грязи, а телега покачивалась на кочках, разрезая лужи колесами. На козлах сидел старик в сваленном овечьем жилете, перевязанном кушаком. Седобородый, с морщинистым, выразительным лицом. Маленькие глазки-угольки пристально разглядывали замершую на дворе станции компанию.       Достигнув въезда, он потянул за узды, останавливаясь.       — Подкинуть надо куда, служивые? — окликнул он их.       Фельдъегерь, поправляя фуражку, подскочил и припустил к воротам.       — Надо! В Кленовское. Спешим мы, старик. Сколько берешь?       — А сколько дадите?       — Пятьдесят копеек, — выпалил тот самую низкую цену, что вообще можно представить.       — Пойдет, — кивнул старик.       Желдыбин, довольный тем, что проблема разрешилась сама собой, не раздумывая, дал отмашку Ваське вести осужденного и грузить пожитки в телегу.       В тот же час, не удосужившись даже пообедать на станции, отправились они в дорогу.

***

      Поначалу казалось, чем дальше от дома, от Олега, тем проще должно становиться. Но становилось только хуже.       О нем напоминало все. Не могло не напоминать. В конце концов воспоминания — это все, что осталось у Серёжи. Единственная отрада и отдушина.       Слышит стук копыт — в голове проносится, как после двухмесячного отсутствия Волков в парадной гвардейской форме подъезжает к крыльцу на своем вороном коне, улыбается, красуется. Вся их жизнь с тех пор, как он ушёл служить, как замкнутый круг. Разлука, встреча, глоток счастья, прощание. И так раз за разом. Но Серёжа не замечает этого. Едва Волков спрыгивает наземь, влетает в его объятья, виснет на шее. Крепостные увидят — плевать. Это его дом и его любимый человек, остальное не волнует.       Видит, как на пыльную дорогу отбрасывают тени своих крон высокие деревья — на ум приходит солнечный денёк, тенистый яблочный сад, холст с наброском больших зеленых яблок, теплый ветер треплет волосы, собранные в высокий хвост, и широкие рукава лёгкой рубашки. Олег сидит неподалеку, шуршит страницами книги и жует такое же зеленое яблоко, чем безбожно отвлекает от живописи. Сережа бессильно выдыхает, откладывает палитру с кистями в высокую траву, подходит и без тени смущения усаживается на колени. Ловит на себе внимательный взгляд карих глаз, следящий за каждым его движением, каждым взмахом ресниц. Он аккуратно, прямо из чужих рук откусывает кусочек сочной мякоти и наконец целует, морща нос от кислого привкуса на языке.       Прикрывая глаза и прислушиваясь к шуму дождя, Серёжа вспоминал обычное промозглое осеннее утро в усадьбе. Дождь несмело шуршит за окном, он только вылез из постели и, выглядывая в приоткрытое окно, втягивает носом сырой запах жухлой листвы и чего-то до жути трепетного. Олег подходит следом, зевая, накидывает на голые веснушчатые плечи халат, чтоб не простыл от сквозняка, и обнимает со спины, кладя подбородок на плечо. Целует за ушком и шепчет сонно: «доброе утро», — и тогда оно действительно становится добрым.       Вспоминать приятно, тепло, но зато после с двойной силой бьет под дых леденящим сердце осознанием, что это уже никогда не повторится. Что новых воспоминаний, таких же счастливых, уже не появится. И все, что ему остаётся, — это жалкие обрывки, объедки собственной жизни, которыми никак не насытиться, а перебирая их, лишь мучить себя.       Как бы Серёжа ни скучал, как бы ни хотел до последнего удара сердца быть рядом с ним, он не посмел бы отнять и его жизнь. У Олега все ещё впереди. В отличие от него.       Отчего-то Серёжа был уверен — грядущую зиму на рудниках он не переживет. Растает вместе со снегом, если не раньше.       Узнав об этом, Волков, конечно, погорюет, может, даже приедет в Читу поглядеть на припорошённый снегом простой деревянный крест, и только осознав, что бороться больше не за что и выполнять свои обещания больше не перед кем, сможет смириться, отпустить. Может, все же женится, продолжит род. Олег, несомненно, стал бы чудесным отцом. Растил бы маленьких Волковых в своей усадьбе в такой же любви и заботе, как и его родители. Хотелось бы верить, что Император не развяжет очередную войну, на которой он сможет сложить голову за родину, за семью, как с самой юности порывался, а проживет долгую жизнь.       И, может, иногда, длинными зимними вечерами, попивая чай у камина, с теплом будет вспоминать лихую, бурную молодость, наполненную бешеными приключениями, военными походами, революциями и, конечно, любовью. А глядя на огонь, со светлой печалью вспоминать Серёжины рыжие локоны, их трепетные нежные ночи вместе, глупые авантюры, совместные мечты, планы, которым уже никогда не суждено сбыться.       Серёжа привирал, что ему никогда не везло. Ему повезло. Но лишь однажды. В то солнечное ноябрьское утро почти пятнадцать лет назад, когда они с Олегом впервые встретились.       Тогда Волков показал израненному, искалеченному душой мальчишке, что не все люди плохие, показал, что такое настоящая дружба, забота. Показал, что такое любовь, счастье, семья. О таком Разумовский и мечтать не смел, этого и так неоценимо много. И он благодарен за каждую улыбку, за каждый миг вместе. Но все проходит.       Может, и хорошо, что не казнь. Было бы громко и мучительно, Олег непременно наделал бы глупостей, пытаясь уберечь его от смерти, обозлился бы. А так, вдали от мира, со временем память о нем померкнет, и Олегу будет уже не так больно узнать о том, что его больше нет.

***

      Незаметно наступил вечер. Деревня уже давно скрылась из виду. Местность с каждой верстой становилась все более гористой. Лошадка, покачивая головой, еле тянула тяжелую телегу на пригорки.       Старик ямщик оказался говорливым, рассказывал то прибаутки, то местные легенды, а то насвистывал что-то то и вовсе пел.       Желдыбин временами рявкал на него. Тот замолкал, а после начинал по новой.       — Ой, то не вечер, то не вечер, — нараспев горлопанисто затянул старик.       — Все не унимаешься! Побью, ей-богу! Голова от тебя болит, — взвыл Желдыбин.       — А, по-моему, красиво, — вдруг подал голос Васька. Фельдъегерь бросил неодобрительный взгляд на него и ехидно посмеивающегося старика.       — Думаете, я просто так шумлю? Э, нет. Места у нас дикие, хищники в лесах водятся, могут на тропку выйти. А так вся округа слышит, что едет человек.       — У нас на этот случай сабли да ружья есть, — холодно проговорил фельдъегерь.       — Думаете, помогут? — хмыкнул старик и направил лошадь, сворачивая с тракта на узкую тропу.       — Ты куда повернул, старый? — стукнул в плечо того фельдъегерь.       — Дык в Кленовское же, а туда удобнее всего по этой тропе ехать, срежем, к рассвету уже в селе будем. А по тракту до полудня трястись.       — На рассвете? — переспросив уже спокойнее, подзадумался фельдъегерь: все же нагнать опоздание хотелось, да и то, что на прошлой станции не поели и не отдохнули, подталкивало согласиться.       — Не путаешь ничего, дурья башка? — грозно переспросил он.       — Как можно, двадцать лет тут езжу, — замотал головой старик.       — Ладно уж, двигай.       Ямщик довольно присвистнул, хлестнул лошадь, чтоб та шла бодрее, и громко запел.       — А черный ворон, что ж ты вьешься надо мной, — протяжно так, тоскливо, — ты добычи не дождешься...       — Я кому сказал! — теряя терпение, вскрикнул Желдыбин.

***

      После дождя дышалось совсем легко. В воздухе висела приятная сырость. Внизу, под обрывистым берегом, заросшим корявыми тонкими ивами, шумела быстрая речка. Ямщик вроде называл ее Бисерть. Еловый бор, громадой возвышавшийся по правую сторону дороги, чернел на фоне медленно загорающихся звёзд.       Звёзды, лето. В горле от этого сочетания невольно встал ком. Серёжа нащупал кулон на шее, крепко сжимая в ладони. Снова накатили воспоминания.       Как в редкие ясные летние ночи он стягивал с дивана золоченый гобелен, хватал Волкова за руку и тащил в сад, где, расстилая материю на высокую, уже покрывшуюся росой траву, удобно укладывался на Олегово плечо, мечтательно глядел в небо и просил что-нибудь рассказать.       Олег рассказывал про звёзды: всё, что помнил со слов отца, то, что вычитал сам или узнал во время службы. Ориентиры, легенды, созвездия. А Серёжа слушал, довольно сопя в шею, спрашивая что-то, смеясь, перебирая руку в своей.       Выглядывали в небесной дали созвездия, больше, конечно, выдумывая свои собственные. Там вон большая звезда — нос, а сверху два глаза и два уха, получается волчья морда. А там — дуга из звёзд — точно лисий пушистый хвост. Часами могли так валяться, болтать о всякой ерунде, прерываясь лишь на поцелуи.       А потом, уже собираясь возвращаться в дом, Серёжа поднимался, нависая, закрывая собой небо.       Смотрел опьяненно, влюблённо, тепло улыбаясь и щекоча лицо кончиками распущенных волос. Разглядывал, как в темных глазах вместе с мириадами далеких сверкающих огней отражается любовь, такая, что затмевала собой все звёзды на небе, предназначенная для него одного и никого больше.       Серёжа быстро смахнул сорвавшуюся слезу и больно прикусил губу, чтоб не взвыть. Хорошо, что темно, конвоиры больше заняты спорами с ямщиком, и некому глядеть, как он тут нюни распускает, оплакивая своё потерянное счастье.       Тряхнув головой, он снова бросил тоскливый взгляд на звёзды, а после уставился в лесную чащу.

***

      Телега качнулась и вдруг остановилась.       — Ах ты, старый хрыч! Срежем, срежем, на рассвете будем на месте, двадцать лет езжу! Ты в бурелом нас завез! Совсем из ума выжил! — бранился фельдъегерь.       — Я думал, есть дорога, видать, запамятовал что-то.       — Я тебе мозги мигом подправлю, щас как дам! — прикрикнул Желдыбин и хотел было ухватить того за бороду, но дед лихо спрыгнул с козел, оббегая телегу по кругу, удирая от разгневанного фельдъегеря, соскочившего следом.       — Прощенья просим. Перепутал, старый дурак, каюсь, — запыхавшись, причитал старик с какой-то веселостью в голосе.       — Я тебе рыло-то твое хитрое начищу! — Желдыбин уже запыхался бегать и, ухватившись за бортик телеги, грозил кулаком в неопределенном направлении.       — Жрать охота, — вдруг как-то печально протянул Васька, до этого дремавший, опершись щекой о свое ружье, — Вот бы щей сейчас.       Желдыбин, уже отдышавшись, схватил со дна телеги глиняную миску и запустил в потерявшего бдительность старика.       Она угодила точно по голове. Тот заойкал и нырнул куда-то под дно телеги.       — Эти ямщики, жалкий народец, с ними только так и надо. Вот я когда конвоиром в юности ходил, мы на конях ехали, а каторжных пешком гнали, и как-то без ямщиков справлялись, доходила, правда, только треть, — фельдъегерь продолжал бубнить, старик кряхтеть, Васька бурчать животом и грустно вздыхать.       Разумовский, ни на что не обращая внимания, равнодушно разглядывал лесную чащу.       Как вдруг среди еловых ветвей ему почудилось движение, а после и вовсе послышался хруст веток.       Звери, которыми пугал старик? Выйдет сейчас на тропинку медведь и что делать?       Но там же где слышались шорохи вдруг мелькнул огонек, Он сморгнул, мотая головой думая, что показалось, но тот, напротив, разгорелся ярче, разделился.       Он непонимающе, завороженно, как мотылек, глядел на быстро приближающиеся огни из глубины леса. И мысли от том, что все это значит, не появлялось. Надо бы, наверное, и другим сказать о том, что увидел подумалось ему, но тут и Васька ткнул пальцем в сторону огней.       — Грибники что ли? — почесал макушку он.       — Что за чёрт?! — настороженно вскрикнул фельдъегерь, умолкнув на полуслове. — Ружье, Вася, — прикрикнул он, стукая того по плечу.       Парнишка, окончательно проснувшись, принялся судорожно заряжать оружие почти наощупь.       Серёжа, нервно кусая губы, метал взгляд то на суетящихся конвоиров, то на быстро приближающиеся огни. Краем глаза он увидел, как из-под телеги наконец поднялся ямщик, но что-то в нем поменялось. Он вылез аккурат за спиной фельдъегеря.       Огни уже были в шагах двадцати, когда Серёжа краем глаза заметил, что в отведенной руке у того блеснуло что-то металлическое.       Топор. Мелькнуло в голове лишь когда тот уже с размаху саданул тупой стороной по голове ничего не подозревающего Желдыбина. Удар получился сильный, такой, что тот, пошатнувшись, упал ничком, безвольно распластавшись на щебенке.       Сознание обдало горячей волной ужаса, Серёжа оцепенел, не в силах пошевелиться.       Васька, заметив, как опало тело наземь, подскочил, спрыгнул с телеги и, чуть отбежав в сторону, стал целиться, видно было, как потряхивает оружие в его руках.       Люди с факелами уже были в шагах десяти, когда он всё-таки спустил курок.       Яркая вспышка и громкий выстрел.       Один факел выпал в мокрую траву, потух, а фигура, сжимающая его повалилась, оглашая округу скулежом и воплями.       Выстрел привел в чувства, сковавший ужас отпустил, и Серёжа шустро, панически зыркая по сторонам, пополз спиной к бортику телеги. Бежать, прятаться куда-нибудь, пока не заметили.       Тем временем двое других уже настигли пытающегося перезарядить ружье жандарма.       Хрипы, мерзкий звук втыкаемого в плоть лезвия, и тишина.       Разумовский, не рассчитав расстояние до края, попросту выпал из повозки. Сердце ухнуло, а воздух неприятно вышибло из легких от удара о жесткую почву.       Нисколько не обращая внимания на отбитую спину и ободранные о камни локти, попытался встать, путаясь в предательски громко звенящей цепи, как совсем рядом услышал басистый голос:       — Куда?!       Обдало новой волной страха. Он дернулся к обочине, хватаясь за длинную траву, но и на метр сдвинуться не смог, цепь зацепилась.       — В кандалах не побегаешь, а? — зло усмехнулся один из выбежавших из леса.       И, присев рядом со снова оцепеневшим Разумовским, больно ухватил того за челюсть, поднося факел к лицу.       — Ну здравствуй, — хмыкнул светлобородый крепкий мужик с исполосованной шрамом бровью, надменно ухмыляясь. С секунду изучающе разглядывая Разумовского в свете огня.       Поймали. Заметили. Убьют. Мелькали короткие панические мысли.       Этот со шрамом отдал кому-то факел и рывком поднял с земли. Тряхнув за плечи, потащил обратно на дорогу. К тому месту, где убили конвоиров. Сережа дергался, отчаянно вырываясь, пытался упираться ногами, мелкая щебенка проскальзывала под разбитыми сапогами. Но все бесполезно, хватка железная.       Хотя, что он сделать-то сможет, закованный в кандалы, исхудавший, болезненный, ослабленный, да и, откровенно говоря, не умеющий драться, против крепкого головореза.       Факелы полыхали, ослепляя привыкшие к темноте глаза. Паника накатывала, сдавливая грудь.       Тут вскрикнул один из налетчиков:       — Атаман, тот лысый, кажись, живой ещё, чего с ним?       — Добивай, олух, велено без лишних глаз, — рыкнул он и толкнул Серёжу вперед.       Черт бы побрал ножные кандалы. Хотя толкнул с такой силой, что равновесие не удержать. Он еле успел руки выставить, чтоб не вписаться носом в каменистую поверхность, зато больно отбив колени.       Атаман, как его окрестил кто-то, продолжил отдавать распоряжения:       — Грузите трупы на телегу, живее! — И, обращаясь к стоящему неподалёку ямщику, приказал, махнув в сторону испуганно крутящего головой Разумовского, — руби, старый.       Старик, поудобнее перехватив топор, которым до этого приложил убиенного фельдъегеря, двинулся в его сторону.       Серёжа, широко распахнув глаза, задыхаясь, отшатнулся, спешно пополз назад, но уперся спиной в колесо телеги. А снова подняв взгляд, уже увидел, как тот замахнулся.       Он только и смог зажмуриться, задержав дыхание.       Ну вот и все.       Сам думал, что казнь была бы милосерднее, вот и додумался, мысли материальны. А умирать страшно, даже если жить страшней.       Послышался лязг металла.       Но лишь через пару секунд он смог заставить себя приоткрыть глаза.       Цепь ножных кандалов была разрублена надвое.       Сбоку раздался басистый смех.       — Как ты такой пугливый на каторгу собрался? — веселился тот со шрамом, снова поднимая его за шкирку на ноги.       А Серёжа все никак не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, только судорожно открывал и закрывал рот. Тени метались в свете огня, перед глазами все плыло.       Скручивая его руки за спиной, атаман обратился к кому-то:       — По карманам проверили?       — Пятьсот рублей у фельдъегеря было.       — Хорошо, смотри, Костыль, я запомнил, даже не думай заныкать, — довольно усмехнулся главарь.       Серёжа слышал только оглушительно громко стучащий в ушах пульс и свое рваное дыхание. Так быстро все промчалось, что осознание подкатило лишь сейчас. Он-то думал умирать красиво, драматично, перед этим пробежавшись по всем самым лучшим воспоминаниям. А жизнь она вот. Секунда. Хрупкая, мимолетная. Может прерваться в одно мгновение. Даже понять ничего не успеешь.       Вон, где-то там, вне круга света, на телеге два мертвых тела. Невольные попутчики, конвоиры, люди, наконец, и теперь их нет. И он сам лишь каким-то неведанным чудом не стал просто третьим мертвым телом.       Пробрало до костей, словно воды ледяной за шиворот налили.       — Толкайте телегу в реку и уходим, — снова раздался голос главаря.       Послышался скрип колес, хруст веток, а после гулкий удар, треск досок и плеск воды. Телега разбилась о прибрежные камни быстрой горной речушки.       — Как думаете, кто скорее пропажу обнаружит, жандармерия в Екатеринбурге или голодное зверье в окрестностях? — гаденько усмехнулся главарь.       Разбойники дружно загоготали, погрузив раненого собрата на лошадь, подталкивая в спину, придерживая за цепь кандалов ошалевшего Разумовского, направились в глубь леса.

***

      Они шагали по тропе в одному богу известном направлении.       Глаза со временем привыкли к темноте. Низкие черничные кустарники и корни мешались под ногами, а из-за устилающих еловые просеки мха и иголок, казалось, словно идешь по мягкой вязкой перине. Лунный свет едва прорывался сквозь тяжелые лапы еловых ветвей.       Но его хватало, чтоб хоть немного разглядеть своих похитителей.       Четверо, включая ямщика. Он шел позади, ведя лошадь и придерживая в седле раненного в ногу разбойника. Один вел самого Серёжу стягивая руки за спиной. Впереди шел главарь со шрамом.       Серёжа, затаив дыхание, вслушивался в каждое брошенное ими слово, едва страх попустил и мыслям вернулась ясность. Но как на зло трепались они об одной лишь бесполезной ерунде. Ни одного ответа, а вопросов превеликое множество.       Зачем он им? Почему не убили сразу, помучить хотят, а только потом убить?       Из-под конвоя не убежать, а от четверки разбойников тем более.       Ясно одно — до Читы он уже точно не доберётся. Но радоваться не спешил, ведь бывают участи и похуже вечной каторги. Кто знает, что у них на уме. В любом случае, повлиять ни на что он не может. А вот хотя бы попытаться узнать — может. Терять ему точно нечего.       Собравшись с духом, хрипловатым от долгого молчания голосом, спросил:       — Кто вы такие?       Атаман глухо рассмеялся.       — Куда вы меня ведете? Что все это такое?       Тут уж, отсмеявшись, он вкрадчиво, словно неразумному ребенку, стал растолковывать:       — Как что? Это несчастный случай на дороге. Конвой с заключённым заплутал, съехал в ночи с обрыва и разбился. Увы, никто не выжил, — весело заключил атаман.       — А я? — даже как-то растерялся Серёжа, — Я-то вам зачем?       Главарь хмыкнул, подныривая под очередную преграждающую путь ветку.       — Я же даже не дворянин, у меня ни гроша за душой. Зачем я вам?! Почему не убили, как остальных?!       — А надо было? — Атаман вдруг остановился и, резко развернувшись, приставил нож к горлу.       Сергей отшатнулся и стиснул зубы, не давая страху завладеть собой, напротив продолжил с вызовом сверлить взглядом.       Затем серьезность с лица разбойника спала, и он снова расплылся в улыбке, хрипло усмехаясь:       — Шучу я, — покрутил нож в руках и сунул обратно за пояс, — А за тебя уже уплачено.       — Кем? И куда вы меня ведете? — продолжил сыпать вопросами Разумовский.       Но тут уж атаман раздражённо рыкнул:       — Умолкни!       Серёжа поджал губы и притих, поняв, что церемонится и посвящать его в свои планы никто не намерен.

***

      Луна высоко поднялась над острыми макушками темных елей.       Сколько шли они по ночному лесу, сложно сказать, но, когда в далеке замелькал огонек костра, ноги уже устало гудели.       — Дело сделано, ваше благородие, — пробасил атаман, едва ступив на поляну и перехватывая Разумовского в свои руки, — Рыжий, болтливый и в кандалах, все, как вы говорили.       Яркий свет, ударивший в глаза, слепил, вынуждая щуриться.       Но фигуру у большого потрескивающего костра разглядеть Серёжа смог.       — Олег! — вскрикнул он и дернулся навстречу, задыхаясь от переполняющих чувств.       Олег. Конечно Олег. Всегда он один. Никому больше он не нужен, только ему. Такой какой есть, нищий, безродный, рыжий, болтливый, отчаянный и отчаявшийся.       Он снова дернулся, но разбойник рук не разжимал, все также стягивая за спиной.       Столько препятствий, столько невзгод, столько слез, нервов, столько неправильных выборов, необдуманных решений, и остаются жалкие пять шагов, разделяющие их. От обиды плакать хотелось. Просто смешно. Просто нечестно.       — Руки убрал, живо! — угрожающе рыкнул Олег своим фирменным командным голосом, каким муштровал солдат, чуть обнажая лезвие сабли.       Серёжа, яростно пыхтя, стал вырываться еще сильнее, тратя свои последние силы.       Но атаман только надменно выгнул бровь:       — Спешка при ловле блох хороша. А я вот смотрю на всё это, — он задумчиво протянул и снова встряхнул никак не унимающегося Разумовского, отчаянно стремящегося оказаться хоть на сантиметр ближе, — и думаю, не продешевил ли?       Олег зло хмыкнул, вернул саблю в ножны и потянулся рукой во внутренний карман широкого пальто, откуда выудил увесистый кошель.       Тряхнул — монеты звякнули — и, сверля взглядом, исподлобья бросил.       Атаман мигом отпустил руки пленника, ловя кошель на лету.       Серёжа, высвободившись, с размаха влетел в раскрытые руки, намертво вцепившись в ткань плаща. Вжимаясь носом в шею сбивчиво втягивая самый родной на свете запах вперемешку с ночной прохладой и запахом горящих еловых веток.       В глазах щипало, то ли от дыма, то ли от нахлынувшего впервые за последние полгода облегчения, обрушившегося на измученную душу.       Волков не обнял, а скорее просто прижал к себе, так крепко, что делалось совершенно ясно — ни за что больше не отпустит. Но был напряжен как струна, словно готовясь в любую секунду броситься в драку.       — Все прошло по плану? — голос его, низкий, жесткий, походящий на грозное рычание. С разбойниками мягко нельзя. Почувствуют слабину — загрызут. В Волкове и намёка на слабость не было.       — Почти, — наигранно печально выдохнул атаман, пряча деньги за пазуху. — Прошку нашего жандарм, окаянный, подстрелил. Как детишек своих кормить будет хромой. Ему бы деньжат в компенсацию, — он махнул в сторону сидящего на лошади и держащегося за ногу разбойника. Тот, даже кривясь от боли, удивленно приподнял бровь.       — Знаю я ваше лекарство — бутылка самогона, — хмыкнул Волков, — Ладно уж, заслужили.       Следом полетел такой же увесистый кошель.       — А это, — Олег выудил из кармана стопку перевязанных бечёвкой купюр. Глаза разбойников жадно вспыхнули, — чтоб мы спокойно, без вопросов и эксцессов разошлись, каждый своей дорогой. Вам всем ясно?       Протянул он деньги подскочившему ближе атаману, но не выпустил из рук, пока тот не кивнул, соглашаясь:       — Вот так спасибо! Теперь в расчете. С тобой приятно работать, ваше благородие, — разбойник довольно рассмеялся, пересчитывая бумажки, — Если еще чего понадобится — обращайся.       — Бывайте, — кивнул Волков и развернулся, двинулся прочь с поляны, придерживая растерянного Серёжу под руку.

***

      Луна ярко светила, опаляя серебром макушки елей. Где-то вдалеке ухала сова.       Серёжа с той самой секунды, как увидел его, пребывал в каком-то оцепенении и вздохнуть боялся. Он шел, не глядя под ноги таращась то назад, то на Олега, то на их сцепленные руки. Все происходящее казалось нереальным, хрупким, словно мыльный пузырь, невозможным, слишком хорошим, чтоб быть правдой.       Волков молчал, приобнимал за спину, направляя, обводя вокруг овражков и поросших мхом пней, отводил рукой низкие ветви, временами оглядываясь.       Убедившись в том, что разбойничий костер давно затерялся среди стройных стволов, а преследования нет, он, наконец, остановился и заговорил. Мягко, тихо, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони и осторожно заглядывая в широко распахнутые глаза цвета неба.       — До деревни час ходу по лесу. Как устанешь, скажи, или если замерз, — он замолк на полуслове и, разжав руку, стянул с себя плащ, накидывая на острые плечи.       Ободряюще, слабо улыбнулся, трепетно прикасаясь к щеке. Тогда уже Серёжа не выдержал:       — Ты правда? — дрожащим голосом произнес он.       — Что? — подняв брови, чутко отозвался Волков, снова беря за руку.       — Ты правда здесь? Правда проехал две тысячи верст, нанял разбойников, перебил конвой, чтобы, — он тяжело вдохнул, набирая в грудь побольше воздуха, но продолжил совсем тихо, еле слышно, — чтобы забрать меня?       — Я же обещал, — глядя с грустной нежностью, просто ответил Олег, пожимая плечами.       Серёжа зажмурился. По щекам покатились слезы. Он без сил упал на колени, прижимаясь щекой к их сцепленным рукам.       Олег хотел было поднять его, но плюнул и просто опустился рядом на игольчатый покров, загребая в самые теплые, родные, долгожданные объятия.       Окутывая руками и полами широкого плаща, пряча от всего мира, укрывая от всех невзгод.       Серёжа с жаром подался на встречу. Часто всхлипывая, подрагивая и тычась холодным носом в шею.       Сердце разрывалось на куски от того, как же он настрадался, сколько всего перенес.       Олег, сам еле сдерживаясь, тяжело выдыхая в короткие медные волосы, поглаживая по спине, шептал заполошно, целуя в макушку:       — Всё. Всё закончилось. Я так соскучился. Всё будет хорошо.       Серёжа, как и всегда, верил ему.