3700 лет спустя

      Одиночество — слово, наиболее точно описывающее те три тысячи семьсот лет, проведенные в камне. Однако Сенку старался его никогда не употреблять, даже в мыслях. Что угодно — ожидание, предвкушение, удивление, но не одиночество. Ишигами пытался убедить самого себя, что не испытывает его, ни сейчас, ни тогда. Казалось, что если представить, будто его не существует, то оно правда исчезнет. Жаль только, он понимал, что это не сработает. Поэтому предпочел занять голову чем-то иным. Считал секунды, а после пробуждения загружал себя работой. К слову, это помогало. Не всегда, но в восьми из десяти случаев точно.       И все же пробуждение Тайджу стало по-настоящему счастливым моментом. Сенку был правда рад этому. В большей степени потому, что на него можно было переложить всю тяжелую работу, но, на самом деле, не только из-за этого. Все же было классно поговорить с кем-то после почти четырех тысяч лет… одиночества. Здесь другое слово подобрать вряд ли удастся. Однако обниматься с Тайджу, особенно когда на том вообще не было одежды, Ишигами и в правду не особо хотел.       Сенку в принципе не нравились прикосновения. Был лишь один человек, которому он мог безболезненно позволить касаться себя. Он даже получал от этого какое-то странное удовольствие. Этим человеком был Бьякуя — его приемный отец. Нет, Ишигами и его отталкивал, но только для вида, потом все же сдавался и позволял крепко себя обнять. Но ничего подобного больше не повторится, поэтому…       Поэтому Сенку предпочел не думать.       И все же одиночество будто преследовало его. Иногда внутри возникало какое-то мерзкое и даже немного жуткое чувство. Особенно первое время, когда Сенку был почти на сто процентов убежден, что является единственным живым человеком на Земле. После встречи с Тайджу это происходило реже. И спать по ночам стало словно теплее.       А после стало как-то не до этого. Слишком много работы, необходимость возродить цивилизацию и сражаться с Цукасой, тяжелым грузом легла на плечи, заставляя забыть обо всем остальном. Только поздними вечерами Сенку мог позволить себе поразмышлять на какие-то отстраненные темы. Правда, куда чаще он вырубался, как только голова касалась подушки.       Но этот день стал исключением. Недавний диалог с Геном все никак не выходил из головы. Уснуть не получалось, стоило закрыть глаза, как образ менталиста всплывал в воображении и говорил: «Задумайся над этим». К тому же Хром непривычно громко храпел рядом. Это раздражало.       Асагири как-то спросил, почему ученый не обзавелся личной хижиной, ведь с недавних пор он является главой этой деревни. Ишигами ответа на этот вопрос не нашел, сказал, что его и так все устраивает.       Сенку посмотрел на Хрома, а после недовольно пнул того рукой в бок, надеясь, что он перевернется и прекратит храпеть. Повезло, сработало. Наконец оказавшись в тишине, Ишигами повернулся спиной к Хрому и сомкнул глаза.       Правда даже это не помогло. В тишине думать стало только удобнее. Мысли ушли куда-то в сторону рассуждений о том, что Гену вообще нужно от Сенку. Ученый был более чем уверен, что он заинтересован лишь в получении благ цивилизации, таких, как, например кола, которую он столь страстно желал. Однако было что-то еще. Ишигами замечал, что наедине с ним Ген будто меняется. Его взгляд из хитрого и расчетливого вдруг становится каким-то более мягким. Но и это Сенку решил воспринимать, как попытку втереться к нему в доверие.       Сам он к вопросу доверия относился с осторожностью. Так или иначе Ишигами приходилось полагаться на других людей. В том числе и на Гена. Нельзя было сказать, что он им не доверяет, но это было не совсем то доверие. Речь шла скорее об обязательстве людей перед их общим делом, нежели о чем-то личном. Такого рода доверие Сенку испытывал лишь к отцу. Ему он мог рассказать, что угодно, зная, что Бьякуя выслушает, но… Его больше не было.       Сенку терпеть это не мог. С тех пор, как он узнал, что больше никогда не увидит отца, почти любые мысли рано или поздно приходили к Бьякуе. Неважно о чем они были. Здесь не спасала даже наука. Берясь за какое-то новое изобретение, Ишигами думал, что бы об этом сказал отец. Ему хотелось, чтобы Бьякуя увидел, широко улыбнулся и похвалил его, как в старые добрые времена. Такое наивное и детское желание.       Сенку сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Одеяло сползло с плеча, но поправлять было до безумия лень. Вспомнилось, как в далеком детстве, Бьякуя всегда заходил к нему вечером, желал спокойной ночи и натягивал одеяло до подбородка. Сейчас Сенку мог только сильнее вонзить ногти в кожу.       Он считал, происходящее с ним в такие моменты, слабостью. Злился и презирал самого себя за это, думая, что не имеет права на подобное. Сенку был убежден, что человек, пообещавший возродить целую цивилизацию, не имеет никакого права разводить сопли.       Только от подобных убеждений легче не становилось.       Ишигами глубоко вздохнул, заставляя мысли заткнуться. Стояла уже поздняя ночь, и, если он не поспит хотя бы шесть часов, то завтрашний день будет крайне неприятным.       Однако уснуть Сенку все равно не удалось. На этот раз виной тому послужил Хром. Он начал ворочаться, пока в один момент не пододвинулся ближе и не перекинул через Ишигами руку, попутно бормоча что-то про Рури.       — Отвали! — громко и недовольно сказал Сенку, отползая от Хрома.       Хрома это не разбудило и он, как ни в чем не бывало, продолжил спать. Для Ишигами же это стало последней каплей. Он выбрался из постели, понимая, что не испытывает никакого желания вновь заставлять себя уснуть.       Сенку глянул на Хрома, словив себя на том, что завидует. Не его сну о, с позволения сказать, бывшей жене Ишигами, а тому, что Хрому вообще удается спать.       Только что произошедшая ситуация отозвалась внутри чувством ностальгии. Сенку вспомнил, как нечто подобное произошло между ним и Тайджу. Тогда последний взял Ишигами за руку во сне, наверное, думая, что это Юзуриха. Конечно, Сенку хотел высвободить свою ладонь, но потом передумал. То были первые дни морозной зимы, и от холода не спасало никакое одеяло. Поэтому Ишигами смирился. Они так и проспали до самого утра, держась за руки. К слову, было неплохо. Но это совсем не означает, что Сенку позволит впредь происходить подобному.       Идея обниматься с Хромом казалась почти что отвратительной. Не потому, что Ишигами он не нравился, мерзко было скорее из-за понимания, что Хром представляет на месте Сенку Рури. Ученому совсем не хотелось принимать никакого участия в его грязных фантазиях, пусть даже косвенно.       Ишигами подметил, что следует отодвинуть свой футон от Хрома настолько далеко, насколько позволяет размер комнаты, но так и не сделал этого. Он вышел на улицу. Возможно, свежий воздух, пробудит желание спать.       Снаружи было прохладно. Сенку обхватил себя за плечи руками, правда согреться это не помогло. Он отошел в сторону от хижины, движимый непонятным желанием оказаться подальше от деревни. На протяжении всего пути Ишигами ожидал, что ему захочется вернуться и наконец уснуть, только этого не происходило.       Ноги сами привели Сенку на кладбище. Он и не думал сюда идти. Место навевало грусть и мысли о скоротечности жизни, пусть он и был максимально далек от подобной сентиментальности. Почему-то сейчас осознание того, что все эти люди, ныне лежащие в земле, были кому-то дороги, казалось таким печальным. Сенку прошел между могил и поднялся на самый край утеса, туда, где покоились основатели деревни. Где был его отец.       Умом Ишигами понимал, что ему не следует здесь находиться, но какое-то извращенное желание заставляло стоять у низкого могильного камня и сверлить его взглядом. Сенку усмехнулся тому, что раньше не замечал за собой склонности к мазохизму, но эта усмешка была горькой.       Ему не хватало отца. Правда. Ишигами предпочел бы не знать, что с ним произошло. Хотя, так или иначе, он понял бы, что Бьякую не вернуть. Даже если бы окаменяющий луч подействовал на людей, находящихся на МКС, сама станция все равно однажды упала бы на Землю, разбивая статуи на множество мелких осколков. И все же Сенку действительно предпочел бы ничего не знать. Так было бы легче.       Только вот Ишигами не было свойственно размышлять о подобном. Он понимал, что ему остается только смириться с чувством тоски и скорби, что преследовало его последнее время. Рано или поздно оно должно было исчезнуть, оставалось только подождать.       Сенку последний раз взглянул на могилу, а потом поднял голову вверх. Звезды были по-прежнему прекрасны, но оставались такими же далекими.