3700 лет спустя

      Необходимость сделать телефон казалась чем-то по-настоящему волнительным, как и перспектива наконец связаться с Тайджу и Юзурихой. Но была одна вещь, которая несколько, не то чтобы портила, но настораживала.       Сенку смотрел на стеклянную пластинку в руках. Сердце то начинало биться быстрее, то наоборот замедлялось. Чувства, что он испытывал были смешанными. Он не знал, что может быть записано на пластинке, даже не предполагал. Там могло оказаться что угодно. Но он надеялся получить сообщение от отца, хоть пару слов. Хотя бы на несколько мгновений услышать голос Бьякуи, почувствовать, что он рядом, как бы сентиментально и, главное, глупо, это не звучало. И все же Ишигами надеялся.       Решение послушать запись вместе со всеми далось нелегко. Однако Сенку понимал, что если прогонит жителей деревни и Гена, то это будет, как минимум, эгоистично и невежливо. Поэтому он пообещал себе держать лицо, что бы не случилось, и опустил иглу на пластинку.       Сердце замерло в груди, когда послышался голос Бьякуи. Его слова тронули Сенку, он даже не отрицал это. Особенно оборвавшаяся фраза о том, что он всегда будет рядом. Ишигами почувствовал на языке вкус крови. Он не заметил, как прокусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь справиться с эмоциями и сохранить сосредоточенное выражение лица. А потом была песня Лилиан.       Ген пристально наблюдал, лишь иногда отводя взгляд, чтобы Сенку не увидел и не почувствовал, что он смотрит на него. Асагири заметил. Не мог не заметить. Хотя, надо признать, Ишигами хорошо держался. Впрочем, как всегда.       От чарующего голоса певицы прошлого становилось по-настоящему грустно. Ген опустил голову вниз, будто вид земли и его собственных ног, мог спасти от болезненного сожаления о прошлом мире. Наверное, именно в этот момент Асагири окончательно понял, что прошлую жизнь не вернуть. С одной стороны, это угнетало, но с другой — становилось так хорошо и спокойно. Новый мир, новая жизнь. Ген неосознанно провел рукой по волосам, вспоминая, как когда-то очень давно, стоял напротив зеркала, держа ножницы в руке и обещал себе именно это. Новую жизнь.       Ген посмотрел на Сенку. Внутри зародилась надежда, а в голове появилась мысль, что одного конца света недостаточно для того, чтобы начать все заново, как бы парадоксально это ни звучало. Асагири понимал, что должен сделать первый шаг, и при мысли об этом взгляд вновь вернулся к Ишигами.       Тишина, повисшая после окончания записи казалась до угнетения спокойной.       После Сенку начал что-то говорить про создание телефона. Ему это помогло, позволило отвлечься от всяких мыслей. Но уже тогда он понимал, что, оставшись наедине с собой, обязательно вернется к записи. Может, переслушает пластинку. Но пока этот момент не наступил, все было нормально.       Ген не слушал. Он пытался понять, что ему делать дальше. Хотелось подойти к Сенку, схватить его за плечо, утащить в какое-нибудь безлюдное место и поговорить. Асагири только примерно понимал, что скажет, к тому же он был уверен, что будет непросто и в какой-то степени даже опасно, но он был готов рискнуть.       Поговорить с Сенку о происходящем, о его отце. Не потому, что долг психолога обязывал. Просто действительно хотелось помочь. И ему, и себе.       Сделать удалось это только ближе к вечеру. Заходя в лабораторию, Ген чувствовал, как им овладевает волнение.       Сенку сидел за записями. Он выглядел сосредоточенным и напряженным. Асагири сразу подметил, что Ишигами кусает головку карандаша. Раньше он не замечал за ним такой привычки.       — Можно? — осторожно спросил Ген, хотя раньше мог просто войти, ничего не спрашивая.       Плечи Ишигами едва заметно дрогнули от неожиданности, но он тут же взял себя в руки и, повернув голову, сказал:       — Не видишь, что я занят?       — Надо поговорить, — сказал Асагири, проигнорировав вопрос, который, скорее, являлся риторическим.       — О чем же? Если у тебя есть какие-то предложения на счет войны с Цукасой, то я выслушаю, но если ты опять пришел поболтать, то дверь за твоей спиной.       Гену хотелось бы обидеться на такие слова, но он понимал, что Сенку не со зла. Как понимал и то, что предстоящий разговор не будет легким, если он, конечно, вообще будет.       — Нет, — вздохнул Асагири.       Сенку наигранно улыбнулся одной из своих фирменных улыбок, а потом указал пальцем на выход. Желания разговаривать правда не было. Ишигами совсем не хотел отрываться от работы, потому что, во-первых, она должна быть выполнена в кратчайшие строки, а, во-вторых, не хотел, чтобы мысли об отце вернулись.       — Эй, почему ты меня постоянно выгоняешь? — спросил Ген, после чего совсем другим тоном добавил: — Нам правда стоит поговорить.       — Почему ты ведешь себя по-другому сейчас? — вдруг спросил Сенку.       Он правда замечал разницу, в последнее время, ставшую более существенной. Если в любой другой ситуации Асагири вел себя иначе, даже его голос звучал немного по-другому, то наедине он становился более мягким и спокойным что ли.       Ген не знал точного ответа на этот вопрос. Наверное, потому что он хотел быть с Сенку настоящим. Потому что Ишигами ему нравился. Не хотелось обманывать его, прячась за маской. Быть может, потому что рядом было комфортно. Только с ним Ген ощущал себя в полной безопасности. А еще Асагири хотел помочь, и понимал, что может ожидать от Сенку искренности, только если сам проявит ее.       — Нет, тебе кажется, — пожал плечами Ген. — И вообще сейчас не об этом.       Сенку мог бы заставить Асагири убраться из лаборатории, достаточно лишь стать чуть более грубым и бескомпромиссным, но почему-то он так и не решился. Хотя разговаривать сейчас не хотелось совсем. Но Ген сказал:       — Я хочу поговорить о тебе.       — Странные у тебя какие-то темы для разговоров, неужели настолько заняться нечем, менталист?       Асагири тяжело вздохнул, про себя удивляясь, зачем вообще ввязался в это. Уйти и больше не трогать Ишигами было бы намного проще, но Ген понимал, что уже не отступит. Он правда переживал.       — Прекрати, — серьезно потребовал Асагири, — ты можешь побыть серьезным хотя бы несколько минут?       — Допустим, так чего ты хочешь? Опять попытаешься доказать, что мне стоит оценить на практике такую прекрасную вещь, как романтические отношения?       Вновь стало немного обидно. Гена задевало, что Сенку воспринимает его так, хотя, надо признать, он сам постарался.       — Нет, на этот раз я попытаюсь доказать, что тебе не стоит подавлять свои эмоции.       Сенку понимал, что Асагири видит его насквозь. Отчасти это раздражало.       — Понимаю, что ты соскучился по своей эм… профессиональной деятельности, но даже не пытайся лезть мне в душу, менталист, я прекрасно обойдусь без этого.       Ген почувствовал, как внутри все закипает, пусть он и был готов к такому ответу. Однако терпение дало трещину, и он просто сказал напрямую о цели своего визита:       — Я вижу, что тебе грустно, это нормально, но я просто хочу помочь, потому что…       Потому что ты мне нравишься, потому что я волнуюсь за тебя, потому что мне правда хочется помочь — именно эти слова вертелись на языке Асагири, но их он не произнес.       — И что я, по-твоему, должен сделать? — поинтересовался Сенку. — Поплакать тебе в плечо? Брось, мне не нужна твоя жалость.       — Жалость? — переспросил Ген, не веря своим ушам. — Знаешь, поначалу я думал, что ты разбираешься абсолютно во всем, но все же, порой, ты ведешь себя как полный идиот. Не знаю, где ты здесь увидел жалость, но… Я просто хочу сказать, что ты можешь делать, что хочешь. Можешь поплакать, это нормально. Можешь даже выгнать меня, но тебе лучше не оставаться в одиночестве в таком состоянии.       — В таком состоянии? — Сенку усмехнулся, разведя руки в стороны. — Думаешь, я пойду с обрыва прыгать или вены себе вскрою?       Внутри Гена что-то сломалось, разлетелось на мелкие осколки, которые вонзились в самое сердце. Если раньше его взгляд оставался спокоен, то сейчас в нем появилась серьезность с примесью тревоги, хотя, если задуматься, повода не было. Он сделал несколько шагов вперед и перехватил руку Сенку, сильно сжимая пальцами запястье.       — Никогда не смей шутить о подобном.       Глаза Ишигами были полны непонимания.       — Ты чего? — осторожно спросил он.       — Ничего, — ответил Ген, разжав пальцы и отступив на пару шагов назад. — Ничего.

***

      Асагири Гену было четырнадцать, когда он окончательно понял, что ему нравятся мальчики. Тогда он впервые поцеловался. С парнем, что учился с ним в одном классе. Ген понимал, что у него будут проблемы. Строгий отец, консервативная мать. Но он впервые влюбился, и ничего не мог с собой сделать.       Тогда Гену казалось, что это настоящая любовь, любовь, что продлится всю жизнь. Да, наивно, но он был еще ребенком, не понимающим, как работает этот мир. Однако эмоции, что он испытывал казались такими прекрасными, и этого хватало. Он признался в своих чувствах, и получил подтверждение их взаимности.       Но жизнь лишь казалась идеальной.       Год спустя, когда Гену было пятнадцать, он решил посвятить свою жизнь психологии. Тогда он впервые услышал от человека, которого любил, что тот хочет умереть. Сперва это показалось даже чем-то нелепым, а потом Ген задался одним единственным вопросом. Почему?       Психология была интересной. Раньше Асагири даже не задумывался о том, что внутри каждого человека есть целая вселенная, а сейчас, обзаведясь книгами и статьями из интернета, он не только узнал об этом, но и научился понимать эти вселенные. Осознал, насколько хрупки и удивительны чувства человека, насколько сильно они влияют на жизнь, а та, в свою очередь, на них. Ген нашел свое призвание, нашел дело, которому был готов отдать всего себя.       Но он так и не смог помочь.       Гену было шестнадцать, когда он толкнул дверь ванной в чужой квартире и увидел кровь. На полу валялось лезвие и смятый листок бумаги, на котором было написано одно слово: «Прости». Оказалось, Асагири так и не смог найти ответ на свой вопрос.       Ген решил, что больше никогда не будет любить. Но кошмар только начинался.       Спустя три года, в девятнадцать, имея за плечами изданную книгу и достаточно успешную карьеру, пусть совсем не такую, о какой он изначально мечтал, Асагири решил, что все же даст себе второй шанс.       Сейчас, три тысячи семьсот лет спустя, он понимал, что не имеет права его упустить.