Солнце в платяном шкафу

Ёнджун не помнил, когда в последний раз ощущал себя настолько неловко. Наверное, ещё впервые в школьной раздевалке, когда один из одноклассников снял футболку, а Джун с трудом отвёл взгляд от обнаженного торса. Смотреть там было вообще не на что, но от чего-то Чхве зарделся и, чтобы скрыть пунцовые лицо, до конца семестра переодевался в туалетной кабинке. Джей ещё долго не мог понять, чего это его лучший друг постоянно куда-то сбегает, и, как думает Ёнджун, до сих пор так и не взял в толк. Джей вообще мало на чем концентрировал внимание, если это не красавицы-девушки или тарелка горячей еды, приготовленная с любовью матерью, после учебного дня. Ёнджун же обычно сразу спешил на работу, переодевался в поношенные на коленках джинсы и рубашку, в которой обычно помогал матери с отцом в саду, и, вооружившись инструментами, начинал работу. Времени отвлекаться, а уж тем более мечтать о еде не было: хозяин предприятия, старый хрыч, как именовал его Джун, настолько тщательно следил за работой парня, что даже вздохнуть лишний раз не давал. После смены, весь измученный и вспотевший, Джун вваливался к Джею, съедал сразу две порции риса и оставался лежать на кровати Пака ещё некоторое время, пока пища не переварится. Домой сразу не спешил идти: наслаждался тишиной. У Джея всегда было спокойно, да и пахло по-особенному: как-то уютно и даже по-домашнему. Напоминало яблочный пирог с нотками корицы, который мать пекла по воскресеньям, а Ёнджуну едва удавалось заполучить кусочек, ибо этот придурок Хансоль сжирал всё до последней крошки. «Он ещё ребенок, Джун, — говорила мать, защищая младшего сына. — Прости ему эту шалость». «Ему четырнадцать, — обычно бурчал под нос Ёнджун, запираясь в комнате и прячась в шкафу, оставляя дверцу приоткрытой. Он сидел внутри, тарабаня пальцами по стенке шкафа, пока отросшая челка ниспадала на глаза. — А разве я не ребёнок?» Этот ребенок теперь сидел в компании Чхве Бомгю, откуда-то взявшегося парнишки, на просевших ступеньках, которые, как и сердце Джуна, давно требуют починки. Бомгю водил травинкой по колену, очерчивая круги или ещё какие-то узоры — Джун сильно не вглядывался. Боялся смотреть слишком долго. Боялся, что Бомгю поймает его взгляд, и тогда Джуну придется начать разговор. Но Чхве Бомгю, всё же, заговорил первым: — На вечеринку не пойдёшь, да? Ну и правильно всё это, наверное. Я живу по принципу, что «все, что ни делается — к лучшему». Джун стиснул кулаки. Ну и что он на это должен ответить? Ёнджун что-то неоднозначно промычал, заставляя Гю усмехнуться. Они всё ещё продолжали смотреть вперёд, на закат, избегая взглядов друг друга. — Знаешь, я не силен в словах. И друзей не умею заводить. Наверное, тебя и правда ждут. Я посижу здесь ещё немного: вид красивый. — Я останусь, — вдруг решительнее и громче, чем ожидал, прервал парня Ёнджун. — Не думаю, что меня правда ждут, да и ты ещё дорогу назад не найдешь. Почему приехал сюда? Обычно люди рвутся покинуть это место. Разве что, — усмехнулся он, — кроме моих родителей. Бомгю подхватил смех, откладывая травинку и поворачивая голову в сторону парня. Взгляд его пронзительно-глубоких глаз вдруг заставил Джуна закончить на полуслове. Чёрт. У Бомгю лицо светлое и взгляд цвета самого яркого солнца. Ракушки на запястьях сверкнули в такт ветру. — Ты тоже хочешь уехать? — дождавшись кивка, Бомгю поджал губы. — Здесь тихо, не так, как в Сеуле. И деревьев много, и даже узкие улочки. И бабушке моей здесь нравится. Джун словил себя на мысли, что Бомгю вдруг резко замолчал. Чхве повернул голову — и наткнулся на пару больших глаз. Мало кто мог бы по-настоящему передать их цвет. Наверное, думал Джун, ни одному художнику мира это не подвластно: здесь и раскалённый песчаный песок, и молотые кофейные зерна, и капельки молочной пенки, и радужка цвета только что зажжённой спички. Ёнджун прочистил горло: — Ты почему остановился? — Хочешь пойти ко мне? — Джун резко поднялся. Ему будто не хватало воздуха. Он схватился за край рубашки трясущимися пальцами, будто за опорный якорь. Да чего это он? Бомгю же ничего такого не предложил... Видя непонимание на лице парня, Гю тоже поднялся и с трудом подобрал правильные слова, чтобы не запнуться: — У моей бабушки есть кассеты. Ты любишь голливудские фильмы? Раз уж из-за меня ты пропустил вечеринку, то я должен отплатить тебе. «Должен отплатить тебе». Мгновенно перед Джуном предстал закрытый, робкий мальчик, рождённый под полной луной. Звёздная пыль обрамляла густые волосы, осыпаясь на черные, как ночь, ресницы. Что-то щёлкнуло в груди, заставляя Ёнджуна ощутить, как по телу разливается тепло. — Пойдём, — Джун спрыгнул со ступенек. — И не думай, что что-то должен мне. Я иду, потому что хочу глянуть кассеты: все свои я давно посмотрел по сотню раз. Улыбка Бомгю в тот момент могла заменить солнце.

***

Дом бабушки Бомгю был почти в два раза больше и просторнее, чем скромное жилище семьи Чхве. Первые минуты Ёнджун неловко оглядывался, боясь испачкать сверкающие полы, в которых отражалось обеспокоенное лицо парня. Снял обувь, ставя её рядом с новомодными туфлями женщины и её внука. И снова Джун поблагодарил отца Джея за подарок: хоть сейчас ему не придется краснеть. Бомгю провёл парня через просторную гостиную с дубовыми полами и резными дверями. Ёнджун с замиранием сердца смотрел на эту изысканную фурнитуру, будто выполненную где-то за границей: так искусно она выглядела. За свой небольшой опыт работы Джун знал почти всех, кому фабрика предоставляет товары. Знал работу каждого мастера в их небольшой конторе за пределами города, но эта мебель точно прибыла издалека и ни в какое сравнение не шла со шкафом в комнате Ёнджуна: тот казался огрызком на белоснежном фоне. Чхве кинул быстрый взгляд на Бомгю: у себя в доме парень заметно расслабился, ступал ровно, не спеша и совсем ничего не говорил. Джун слышал его тихое дыхание, которое эхом отдавалось в ушах. Комната, в которую привел его Гю, оказалась не такой большой, как он себе представлял. В углу стояла односпальная кровать с одеялом цвета слоновой кости и мягкими подушками. Книжный стеллаж занимал всю стену, томился от книжных корешков. Ёнджун не знал, прочитал ли парень хотя бы несколько из этих книг, потому что в сумерках успел разглядеть лишь несколько названий на английском языке. Золотистые буквы на корешках стёрлись от частого касания, а самые высокие полки были заполнены в два ряда: места уже не хватало. Несколько книг лежало и на полу рядом с кроватью, и на подоконнике. Напротив кровати стоял телевизор последней модели, и Джун от восхищения чуть рот не открыл. У него в доме был лишь старый телик, купленный настолько давно, что Ёнджун даже не помнил. Казалось, он был у них всю жизнь. Поэтому парню приходилось смотреть все программы у Джея, да тот и не жаловался особо. Телевизор примостился на небольшом продолговатом комоде с переплетающимися ветвями колючего терновника, вырезанного на дубовых ножках мебели. Бомгю присел на корточки, открыл дверцы комода и вытащил ящик, доверху наполненный кассетами. Покопался в нём несколько минут, пока Ёнджун присел на мягкую кровать. Чхве провел рукой по постельному белью, прикусив нижнюю губу. Сквозь завешанные занавески проскальзывал лунный свет, разделяя комнату на две части. Бомгю что-то прошептал, вставил кассету в дисковод и присел рядом. Кровать немного просела, а их плечи соприкоснулись. — Надеюсь, тебе все равно, что смотреть, — сказал Бомгю. Теперь Джун отчётливо услышал сеульский акцент и улыбнулся уголком губ. Интересно, как он сам звучал для парня? Произношение Бомгю было мягким и плавным, словно он только что вышел из поля, где собирал корзинку цветов. — Ты посмотрел все эти фильмы? — Даже по нескольку раз, — Бомгю заёрзал по кровати. – Я выбрал самый интересный. Почти весь фильм оба молчали. Ёнджун прижался спиной к стене, в то время как Бомгю всё ещё оставался сидеть на краю кровати. Если честно, сюжет фильма Чхве так и не запомнил: он слишком часто бросал взгляды на парня. Пытался запомнить его профиль, смотрел на широкие плечи, как пальцы сжимают край одеяла. Сам Джун успел вспотеть, постоянно кусал губы и не мог сконцентрироваться. В конце концов, Бомгю повернулся к нему, когда Джун в сотый раз сверлил его взглядом. — Ты не пожалел, что пошёл со мной? Вопрос сбил его с толку. Да с чего Ёнджуну жалеть об этом? Чхве замотал головой. — Нет, всё в порядке. Бомгю тепло улыбнулся. У Джуна сердце сжалось. — На самом деле, я не заблудился. Знаю этот город, но предпочитаю другие места для прогулки. Я уже видел тебя раньше, Ёнджун. Ты не вспомнишь меня, но я тебя запомнил. В прошлом году, кажется, тоже на вечеринке у одного из твоих друзей. Ты выглядел таким счастливым и свободным, а я просто стоял в сторонке, никого не зная. Мне казалось, что люди в Сеуле должны чувствовать больше свободы, чем люди из маленьких городков. Думал, что вы все здесь заключены в клетках и мечтаете выбраться наружу, в центр. Но ты улыбался, а ещё танцевал глупые танцы, но продолжал выглядеть счастливым. И сегодня, когда ты сказал, что собираешься снова идти на вечеринку, мне стало интересно, сможешь ли пойти со мной. Что будет, если ты пойдешь со мной. Ёнджун молчал, осмысливая слова Бомгю. Значит, он видел его тогда. Запомнил. И спустя год пришел к его дому, чтобы познакомиться. От этих мыслей тепло разлилось по телу, заставляя щеки парня налиться румянцем. Слава богу, что Бомгю забыл включить свет, иначе бы Джун сгорел от стыда. — Я не свободный, — внезапно произнёс он. – Я просто птица без крыльев. И ты прав: я мечтаю уехать в Сеул, в сердце Кореи, подальше отсюда. Наверное, ты перепутал «свободу» с «безысходностью». У некоторых людей просто не остаётся выбора. — Не все, кто живёт в больших городах, счастливы. И Сеул – это не волшебная шкатулка желаний, — не согласился Гю. Он поднял свои большие – слишком большие – глаза на Джуна. Это были глаза цвета золотистого сиропа. Глаза цвета пламени и золота, как пылающая сердцевина солнца. – Но, согласен, там куда больше возможностей, однако всё же кое-чего не хватает. — И чего же? Близко. Слишком близко. Лицо Бомгю было слишком близко. Ёнджун хотел потупить взгляд, но не посмел. — Чхве Ёнджуна, который, являясь птицей без крыльев, все равно продолжает выглядеть так, словно свободно парит под высоким небом. Звучит очень глупо, да? Красивая формулировка мне никогда не давалась. Наверное, поэтому я завалил итоговое сочинение. Бомгю неловко засмеялся. Смех был похож на остатки летнего дня, на последний кувшин с водой в знойные дни, на сирень, что проросла сквозь пальцы. Ёнджун покачал головой. — Парить под высоким небом звучит красиво, — наконец сказал он, от чего Бомгю замер, словно прислушивался к сердцебиению парня. Ох, если бы он только знал, что сердце Чхве Ёнджуна только что сделало сальто назад! Внезапно Бомгю наклонился к Джуну, заглянул прямо в глаза. Его лицо оказалось настолько близко, что можно было разглядеть крошечные родинки над верхней губой и длинные черные ресницы. Ёнджун не двигался – и без того был прижат к стене. Пальцы Бомгю коснулись волос Джуна, поправили упавшую на глаза прядь. Его ладонь, такая нежная, пригладила мягкие волосы парня, от которых пахло мёдом и ирисами. Ёнджун прикрыл глаза, а когда открыл, ладонь Бомгю уже касалась его щеки. Большой палец мягко очерчивал линию от нижней губы до подбородка, словно дразня. — Ты не в клетке. В клетке холодно и одиноко, а ты теплый. И не один. «Не один». Домой он возвращался с клубком запутанных мыслей в голове. Бомгю вызвался проводить и теперь шел рядом, почти касаясь руки. Вдалеке слышалась громкая музыка и голоса молодёжи. «Наверное, Джей тоже ещё там», — подумал Ёнджун. Прикосновения Бомгю ожогом отпечатались на смуглой коже. По дороге парни твердили о звёздах – Бомгю неплохо разбирался в созвездиях, а Джун, как оказалось, прогуливал астрономию, — оба пытались вспомнить сюжет просмотренного фильма и слушали треск цикад. Когда до дома осталось всего несколько шагов, Ёнджун остановился. Бомгю стоял под фонарным столбом, освещенный тусклым светом, но всё равно умудрялся сиять. — Ты придёшь завтра? На лице Чхве Бомгю расплылась самая искренняя улыбка, которую парень когда-либо видел. — Посмотрим.