Ночь

      Кейл страшно боится ночи. С её наступлением, когда последние лучи растворяются закатом на тлеющем небе, свет больше не скрывает его настоящего блеском золота и украшений, а маска спадает, являя тьме глубокие мешки под слипающимися от усталости глазами, в которых залег настоящий беспробудный мрак, заливаемый обыкновенно алкоголем. Кейл пил, чтобы эти противные мысли не мешали, чтобы смыть все грехи и грязные следы прикосновения мира, чтобы противный голос не нашептывал того безумства, на которое когда-нибудь он в конце концов согласится.       Если днем Кейл мог плести интриги, забываться в светских разговорах и игре, которую завёл некто свыше, но он научился изворачивать странные и абсурдные правила в свою сторону, подчиняя себе тех, кто таким даром наделен не был, то ночью оставался совершенно один с терзающим сумасшествием, гуляющим с ним за руку в тенях по забытым, тихим переулкам. Они вместе издалека наблюдали, уподобляясь богам, за творившимся беспределом, не останавливая, словно их это не касалось.       Кейл судорожно выдыхает, обхватывая плечи, впиваясь острыми ногтями в белоснежную кожу, покрытую бесчисленными маленькими царапинами, словно узорами. Штора на окне колышется от сквозняка, и легкий ветерок приводит его в чувство стаей мурашек. Боль и холод помогают верить, что ты ещё здесь и привязан к этому отвратному существованию, как бы ни хотелось взмыть вверх к облакам, где никакие проблемы не достанут, оставить все на других. Но нельзя.       Ответственность душит, затягивая петлю на шее, но не до жаждуемого конца, не позволяя коснуться кончиками пальцев до находящегося в миллиметре спокойствия.       Кейл, лишь всепожирающее чувство слегка отступило на секунду, хватает бутылку мерзкого дорогого алкоголя, за создание которого он проклинал и благодарил человечество, и заливает вино в горло, не чувствуя вкуса, лишь обжигающее тепло и то, как погружается все глубже на дно, хотя, казалось, уже некуда, все и так слишком жутко. Он слабо приподнимает уголки губ, — это даже улыбкой не назовёшь — чувствуя, что немного полегчало. Долго смотрит в огромное панорамное окно, пытаясь зацепиться пустым взглядом за фигурки карет и людей, отсюда казавшиеся ничтожно маленькими, раскрывая истину, — порой нужно отойти от картины на несколько шагов, чтобы увидеть и понять её полностью, — но не выходит. Кейл шумно выдыхает, осознавая, что у него никогда не получалось и не получится, и вскрывает очередную стеклянную бутылку, которыми была заставлена вся комната. Его ждала очередная мучительно долгая, как и каждая минута его жизни, ночь.