Moth and Fire (Мотылёк и Огонь)

Когда тебе четырнадцать, ты ненавидишь весь мир, а мир, определённо, ненавидит тебя. Все кажутся безумно глупыми, а ты один — правым. Четырнадцатилетний Чонгук уверен — в своей жизни он никогда не был счастлив. Он рос в небольшом приюте на окраине Пусана. Дети были разных возрастов, но их было немного, может быть, около тридцати. Это число постоянно менялось. Первое, что Чонгук помнит из своего детства — это полуторагодовалый ребёнок в кроватке с деревянными прутьями. Чон не знал, как его зовут, как он к ним попал и надолго ли будет с ними, потому что дети имели тенденцию то появляться, то исчезать; но он знал, что его хотелось утешить. Ребёнок плакал, тянул ручки, но никто как будто не замечал. Воспитатели проходили мимо, дети постарше постоянно оглядывались, метая на навязчивый шум недовольные взгляды, но после тоже отводили его, решая смириться. На счету доброго и отзывчивого тогда Чонгука, это был первый такой маленький воспитанник приюта. Он не понимал, почему к малышу не подходят, не утешают, продолжают игнорировать. Он не смог. Сердце отдавалось ноющей болью, так что Чон скорее инстинктивно сделал шаг к маленькой кроватке, затем второй, уже тянул ручки к малышу, а тот, ища утешения и внимания, тянул к нему в ответ. Чонгука тогда грубо одёрнула за плечо одна из воспитательниц, когда он только успел коснуться маленьких пальчиков. — Не трогай, Чонгук. Он должен научиться успокаиваться сам. Здесь нет столько людей, чтобы нянчиться лишь с ним и носить на руках каждый раз, когда он будет того хотеть. Слова звучали грубо. Грубость — это, в принципе, то единственное, что было у людей, присматривающих за ними. Оно и понятно. Сочувствовать каждому, не имея возможности помочь, забрать себе, боясь избаловать и сделать обузой, опять же, без надежды на светлое будущее, будет ещё большей жестокостью с их стороны. Они берегут свои сердца, не впуская в них подкидышей, и также не дают ненужного внимания детям, чтобы те не привязались в ответ. Для Чонгука это стало первым уроком: на них всем плевать. На детей можно закрыть глаза и не замечать. Так же когда-то поступили и с ним. Он тоже научился сам успокаиваться и играть; были друзья, но если объективно, то все они конкуренты. Все они с надеждой смотрели на каждого, кто входил в эти двери, мечтая, что очередные нуждающиеся люди выберут именно его, и он, наконец, познает любовь. Чонгук ещё несколько дней наблюдал за новым ребёнком. Тот плакал всё реже, а после и вовсе научился вставать на четвереньки и, раскачивая кроватку, успокаивал себя на манер укачивания, словно бы это были объятия родителя. Когда возраст Чонгука приближался к десяти, надежда угасала. Он начал замечать некую тенденцию: забирают только малышей. Того ребёнка, за которым он следил всего несколько лет назад, давно усыновили, как и того, что был после него, и ещё одного. Все дети его возраста и старше либо уже давно поняли это, либо только начинали понимать. Чонгук уже не смотрел с горящими глазами на тех, кто входил в двери приюта. Он предпочитал вообще игнорировать тот факт, что к ним кто-то приходил и после кого-то из них, скорее всего, не будет в общей столовой за ужином. Может не сегодня, но через несколько дней точно. Кто-то уйдёт. Кто-то, но уже вряд ли это будет он. Урок второй — он никому не нужен. Нет людей, что любили бы его, заботились о нём, волновались. Чувство злости, ненужности и беспомощности разрастается в груди, превращаясь в гнев на весь этот чёртов мир, в котором он на самом отшибе. Хуже становится, когда его возраст приближается к четырнадцати. Злость и ненависть не исчезают. По мере полового созревания, пубертата, проявления гормонов и свойственной всем альфам природной вспыльчивости в период взросления он становится буйным. Заприте нескольких таких детей в одном здании, и вы увидите, как выглядит настоящая жестокость по отношению одного ребёнка к другому. Были дети старше. Они были сильнее, быстрее, страшнее. Были жестокими настолько, насколько могут быть жестоки обиженные на жизнь и никем нелюбимые подростки. Им буквально нечего было терять, не к чему было стремиться. Они развлекались тем, что сбегали, пропадали на несколько дней, пока их не возвращала полиция, или пока они сами не возвращались, проголодавшись. Тогда они начинали развлекаться в стенах приюта. Они не трогали совсем маленьких, часть какой-то человечности в них всё ещё была, но они с радостью нападали на тех, кто был на год-два младше них. Таких, как Чонгук. Его альфа проснулся в нём, но кроме злобы, импульсивности и вспыльчивости зверь ему ничего не дал. Он был всё таким же маленьким, каким был всегда — худым и хилым. Он не мог постоять за себя, поэтому становился жертвой. Там же к нему привязалось прозвище. Такие в приютах были у всех. Его называли Аги — малыш. На первый взгляд кажется милым и добрым, но именно из-за своей детской несформированности он и стал жертвой. Он ненавидел его. Мир жесток, его никто не защитит, кроме него самого — это то, что он усвоил в четырнадцать. В том же возрасте научился курить. Те же, кто бил, давали и сигареты, принесенные с «воли». В тихие дни они рассказывали каково там, за стенами. Рассказывали почему-то только хорошее, не говоря о том, почему же они всё-таки раз за разом возвращались. В один из дней Чонгука сильно побили, и тогда он впервые решил бежать. Не знал куда, зачем и как собирается выживать, даже надолго ли его хватит, но в тот момент это казалось единственным верным решением. Просто бежать, прекратить чувствовать себя таким немощным и слабым. Он не мог бороться с ними, но мог избежать. Этот поступок тоже по-своему трусость, но это всё, на что он был тогда способен. Он был в восторге. Впервые вышел за пределы приюта не в школу или больницу, а просто на улицу. Он тогда не смог далеко убежать, был всё ещё где-то на окраинах, но даже такой глоток свободы был для него чем-то живительным. Казалось, дышать становилось легче, а эта свобода буквально ощущалась эйфорией. Возвращаться не хотелось, да и он бы больше не смог жить там, зная, каково здесь. Улицы были холодными, желудок — пустым, но это чувство свободы опьяняло. Чонгук не умел воровать, но он помнил, что ему рассказывали другие дети. Он попадался несколько раз, его ловили, возвращали в приют. Спустя полгода, несколько побегов, столько же заведённых на него дел за мелкое воровство и хулиганство, Чон оказался в колонии для несовершеннолетних. Приют отказался от него, не желая нести ответственность. Если Чонгук думал, что хуже приюта быть ничего не может — и именно поэтому был таким бесстрашным и отчаянным, — то он ошибался. Если там было всего несколько человек, которые временами его просто пихали к стенке и одаривали парочкой несильных ударов, то здесь практически все были старше. Были сильнее, страшнее, отчаяннее. Иронично, что даже здесь он снова стал Аги. Он был практически младше всех, худее, ниже, меньше, слабее. Он был и оставался тем самым малышом, которого ненавидел. Что очевидно, он в очередной раз стал жертвой. Чонгук тогда понял ещё один урок: он не может больше бегать, здесь это просто не получится. Он должен постоять за себя, вырастить в себе титановый хребет, стать несгибаемым. Он не должен сломаться. Тогда он впервые осознал по-настоящему какой может стать его жизнь, если он не сможет постоять за себя. Он может навсегда остаться здесь, сломленным, забыв о столь любимой им свободе. Он может быть постоянно избит и унижен, если не научится отвечать. И он учился. Терпел побои, но уже мог драться и бить в ответ, пусть ему и доставалось больше. Он занимался в камере, становился сильнее, уже меньше походил на того тощего подростка. Становился выше, шире в плечах. Его зверь, наконец, переставал быть постоянно на взводе и уже вместе с ним оценивал ситуацию, вместе вступал в бой, выпуская животные инстинкты. Именно там его зверь перестал быть просто внутренним голосом, он стал его товарищем, братом, напарником. Там, где не мог просчитать, увидеть, учуять человек, вступал в игру зверь. Они подменяли друг друга, учились понимать, буквально прикрывали тылы. Чонгук долгое время не мог взять врага силой, чтобы не оказаться побитым или изнасилованным, что тоже не редкость. Ему приходилось быть хитрее, ловчее, быстрее, умнее. Он совершенствовал инстинкты, внутреннее чутьё, интуицию, учился читать других, анализировать их. Кто бы мог подумать, что колония станет для него школой выживания, которую он закончит с отличием. Этим можно было бы гордиться, вот только это не тот опыт, которым хотелось делиться. Им не хотелось хвастаться, это была нужда, необходимость, способ остаться живым и не сломаться. Его опыт — это его испытание, у него не было иного выбора. Рёбра всё ещё фантомно ноют от боли по ночам отголосками тех побоев. Его перестали задирать. Те, кто это делал, увидели в нём равного и уже были готовы принять в свою банду, но не был готов Чонгук. Он слишком привык быть один, хоть и слушал про те дела, которыми занимались эти парни на воле и предлагали присоединиться и ему после выхода. Чон предпочитал держаться в стороне до одного конкретного момента. В тот день к нему в камеру подселили новенького. Ким Намджун — альфа, что на пару лет старше него. Чонгук никогда не имел идола, но та энергетика, что исходила от Кима, буквально сносила своей мощью. Парень был максимально спокойным, отстранённым, его невозможно было вывести из себя, пусть другие и пытались это сделать. Но было в нём что-то пугающее. В какой-то момент кто-то мог перейти черту, уже откровенно идти на конфликт, и тогда Ким поднимал на них исподлобья драконьи глаза, и все на уровне инстинктов понимали — с этим парнем лучше не связываться. Он не был по-особенному физически силен, не сильнее прочих, но был в форме. Не был выше остальных, его рост всего на несколько сантиметров больше, чем у Чона, но это не мешало младшему завидовать ему. Ничего в Ким Намджуне не могло внушить страх, если только он не смотрел тебе в глаза. В такие моменты от него исходила особенная энергетика, и все на инстинктивном уровне делали шаг назад, нутром ощущая угрозу. Всё подтвердилось, когда стала известна причина, по которой Намджун оказался в колонии — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Ясно, что мелкие, но борзые барыги, собравшиеся в кучу, не решались больше даже подходить к Киму, одарив его прозвищем Ён — дракон. А вот Чонгук ощутил ещё большую волну благоговения к этому человеку. Они жили в одной камере, проводили друг с другом большую часть времени, но не общались. Намджун был до пугающего тих, держался особняком, он только ходил в библиотеку и возвращался оттуда с книгой или с двумя. Чонгук не решался заводить разговор. Он следил за привычками Намджуна, за его холодным поведением и ощущал, как уважение к старшему с каждым днем всё растёт. Он понял, какую ауру хочет источать сам. Хочет вот так просто поднять на кого-то взгляд, и те бы уже поняли, что с ним лучше не связываться. Хочет просто читать книгу, но его бы уже обходили стороной. Чонгук набрался опыта и пережил уже достаточно драк, чтобы понять, что лучшая из них та, в которой ты даже не участвовал. Он не считал это трусостью. Считал, что есть вещь эффективнее физической силы — мудрость. Чон понял, что от Намджуна исходит ещё большее отчаяние, чем от него самого. Ким может быть спокойным, но на самом деле всех в его взгляде пугает именно та решимость и готовность пойти в бой всегда, если это потребуется. Чон жил своей жизнью, смирившись с тихим соседом. Он по-прежнему отжимался в камере, качал пресс, выходил в общий двор на турники. Становился с каждым днём всё мощнее, уже переставая быть похожим на пятнадцатилетнего подростка. К его тренировкам добавились книги. Он любил читать в детстве, пока не понял, что все сказки со счастливым финалом всегда остаются лишь сказками. Но он смотрел на Намджуна, как тот поглощал одну книгу за другой, полностью погрузившись в них, и ему тоже захотелось познать этот мир. Ещё одним осознанием стало то, что на одной силе не выехать. Он может быть задирой, но станет одним из тех парней из банды. Просто шестёркой, которая не способна на инициативу. Харизма — вот что ещё было в Намджуне. Сила в его характере была ощутима при одном лишь взгляде на него. Ким был старше на пару лет, его зверь был уже давно сформирован, но даже так его мощь и влияние были на порядок выше всех прочих. Чонгук не знал, что Намджуну пришлось пережить, но от него исходила та самая энергетика, к какой стремился он сам. Зверь Кима был не просто на равных, он выходил вперёд. Сначала говорил он, а потом уже человек. Они — люди, считающие, что звери подчиняются им, ошибаются. Именно нутро диктует им как поступить, внушает страх, тревогу или уверенность. Сначала в колонии появился зверь Ким Намджуна, а потом он сам. Он изначально внушил всем страх, причина которого была не ясна, а уже затем появились слухи. Сильные звери подчиняют слабых. Колонии просто повезло, что Намджун был интровертным пацифистом, иначе прогнул бы каждого и сделал бы колонию своим собственным гаремом, где прислуживать ему хотели бы все, потому что им так сказал сильнейший, вожак. Вот так работает животное нутро. Как Ким получил свое могущество, можно было только догадываться. Чон не мог спросить прямо, поэтому стал просто наблюдать и копировать. С одной стороны, он надеялся, что достигнет такого же просветления в один счастливый день; с другой, он надеялся своим поведением получить расположение Намджуна, что было бы куда проще. Чонгук не хотел быть мелкой сошкой. Ему уже приходилось бежать. Надоело слоняться голодным по холодным улицам или получать от тех, кто сильнее, а такие всегда были и будут. Надо быть умнее, хитрее, быстрее. Лучшим во всём. Только так он сможет выбраться из этого болота под названием жизнь. Ему было неловко заходить в камеру с книгой. Казалось, что он просто копирует Намджуна, но когда тот не обратил на него даже внимания раз, потом второй, то Чонгук, уже не стесняясь, разваливался на своей койке, читая взахлёб. Иногда он ошибался с книгами, выбирал совсем не то, что бы ему хотелось, и в такие моменты поглядывал на соседнюю койку, чтобы мельком глянуть, что читает Ким. В один из дней Чонгук только приступил к новой книге, как к нему впервые подошёл Намджун. Он закрыл свет из небольшого окошечка, бросая свою тень на Чона. Младший подумал, что его раскрыли, что сейчас ему выскажут о том, как он пытается копировать Кима, но то, что сказал старший, повергло Чона в шок. — Я бы не стал тратить на неё время, она того не стоит. Лучше возьми её, я уже дочитал, — говорит он, наверное, впервые с тех пор, как вообще оказался здесь. Его голос низкий, тихий, успокаивающий. А под конец фразы тянет Чонгуку книгу, что читал до этого, а губ касается мягкая улыбка, проявляя ямочки на щеках. — Спасибо, — в миг выпрямляется Чонгук и принимает книгу. — Нравится читать? — продолжая, снова спрашивает Намджун. — Думаю, да, но я в этом, как слепой в тёмной комнате: просто спотыкаюсь и хватаюсь за всё, что только нахожу, — не отрывая глаз от Кима, говорит Чонгук, всё ещё не веря, что это и правда происходит. — Если хочешь, я мог бы помочь в этом, — любезно предлагает старший. — Да! Да, было бы неплохо, — поспешно отвечает Чон. — Я Чон Чонгук, — тянет мальчишка руку, впервые по-настоящему познакомившись со своим сокамерником. — Ким Намджун, — поддерживая этот официоз, говорит тот. — Приятно познакомиться, Чонгук, ты кажешься единственным нормальным здесь. Это становится началом действительно долгой дружбы. Чонгук уже после спросил у старшего, почему тот так долго держался в стороне, а Намджун ответил, что, во-первых, просто присматривался ко всем, желая понять, кто есть кто, а во-вторых, он не привык дружить и заводить друзей, он такой же обиженный на мир одинокий мальчик. История Намджуна показалось Чону ещё более жестокой, чем его собственная, что стало ещё одним уроком для младшего — всегда есть те, кому хуже, чем тебе. У Ким Намджуна был папа и отчим. Вот только назвать их родителями было невозможно. Оба пили, приводили в дом друзей и выносили из него всё, что только могли. Ребёнок уходил в воображаемый мир, прячась за книгой, вот только этот мир не мог поглотить его, спасти от жестокой реальности. Отчим напивался и избивал его и омегу. В какой-то момент это перешло черту. Перешло настолько, что обычно действительно не буйный Намджун избил альфу так, что тот оказался в реанимации. Ким не был под кайфом, пьян или в состоянии аффекта. Он был зол, но в своём уме. Просто настолько устал, что бил с намерением уже освободиться, независимо от последствий. Он держался долгие годы. Уходил из дома, грезил надеждами о светлом будущем. Мечтал о том, как станет юристом и именно поэтому не совершал глупостей. Но думать о будущем не получается, когда мир здесь и сейчас трещит по швам. Попав в колонию, Ким Намджун впервые оказался в таком тихом месте. Он тоже следил за мальчишкой, что казался здесь чужим. Он видел, как тот идёт к лишь ему одному видимой цели. Замечал взгляды младшего, интерес, как тот начал тоже таскать книги и поглощать одну за другой. У мальчишки были огромные оленьи глаза, вот только не было в них горящих звёзд, только печаль, злость и одиночество. Он видит такие же глаза каждый день в зеркале. Он такой же. Все они здесь по-своему сломлены. Чонгук до десяти лет мечтал о герое. Грезил, что в его жизни появится человек, который вытащит из приюта и подарит счастливую жизнь, полную любви и заботы. Мечты рухнули, утащив за собой весь и без того шаткий мир. Чонгук в двадцать девять стал сам для себя героем. Он может постоять за себя. Стал именно тем, с кем не хотят даже пытаться связываться, потому что одни лишь слухи о нём и его деяниях идут впереди. Он сделал себя сам. На обломках сломленного ребёнка выстроил нового, сильного себя. Его сейчас ничто не может согнуть. Почти ничего. Его алмазную броню с завидной регулярностью, сам того не подозревая, пробивает один омега, но это отступление. Когда Чонгук вышел из колонии, его вернули в приют. Он был там не самым старшим, но выглядел именно так: возмужал, взгляд стал холодным и стойким. Не было никого, кто бы захотел связываться с ним. Оставаться в этих стенах Чон не видел никакого смысла. Он уже ничего не ждал, не надеялся на чудо. Прекрасно понимал, что либо сейчас, либо через несколько лет ему всё равно придётся уйти из этого места, так какой смысл откладывать. Нет ничего, что бы его там держало. Чонгук снова ушёл на улицу, но теперь уже знал, что ищет. Он находил барыг, встречал тех, с кем успел познакомиться в колонии, и уже через них подбирался к тем, кто повыше. Чонгук хотел зарабатывать легко, но при этом много. Он впервые хотел ощутить беззаботную жизнь, но эта жизнь не хотела его. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Это то, чему его научила жизнь в очередной раз, когда он делал ноги от фараонов, как на улице называли полицию. Он знал, что таких, как он, ловят и сажают, он ведь сидел с ними, но мозг человека так устроен, что отрицает опасность до последнего. Чонгук считал себя неуязвимым, ощутив свою силу на таких же, как он, но ему напомнили, что всегда есть те, кто сильнее, быстрее, могущественнее. Как оказалось, полиция — малая часть его проблем. Детство, проведённое на улицах, не может быть счастливым. Детство Чонгука отличалось от всех прочих. Его детство было на войне. Уже в пятнадцать он научился определять оружие, узнавал его по виду и звуку, знал калибр, каким стоит пользоваться, как ухаживать и как убивать. Последнее он знал только в теории. Он видел смерть. Видел, как расправляются с должниками и с неугодными в картеле. Это не то, что должен видеть ребёнок. Он не должен был слышать звуки снятого с предохранителя пистолета, оглушительного хлопка, а следом хрип и удар упавшего на землю тяжёлого, уже безжизненного тела. Ни один ребёнок, ни один человек не должен видеть и слышать смерть. Не такую. Смерть перестала пугать. Люди привыкают к страху, бояться рано или поздно надоедает, он становится привычным. Чонгук тоже привык к нему, он стал частью его самого. Пропитался им. Когда он вышел на улицы, и к нему появилось доверие, он ощутил эту тяжесть, что была сначала в его руках, а потом оттягивала пояс штанов, когда он убирал пистолет и прикрывал его футболкой. Чёрный металл холодил кожу, но на самом деле, он нёс за собой смерть уже тогда. Он выстрелил впервые в шестнадцать. Тогда какой-то обдолбыш не хотел платить за принесённую дозу. Он увидел перед собой мальца и подумал, что отнять будет проще простого. Вот только Чонгук защищал не наркотики, а свою жизнь. Потеряй он товар, его живым не оставили бы. Это один из первых законов улиц. Рука сама потянулась к поясу, стоило увидеть обезумевшие глаза худого, истощённого, явно не в своём уме парня. Чонгук тогда испугался, забыл снять предохранитель и бездумно жал на курок, а когда неудавшийся покупатель оказался совсем близко, Чон, наконец, ударил пальцем по небольшому крючку и сделал выстрел. Он промазал, но этого хватило, чтобы испугать наркомана. Тот сжался, прикрыл голову руками и, кажется, впервые посмотрел на Чона осознанно, а альфа был в ужасе. Звук выстрела оглушил и его, в ушах стучала кровь от переполнявшего адреналина, глаза были широко раскрыты, дыхание сбилось. Его дёрнуло назад от отдачи, а в нос ударил запах пороха. Это был первый раз, когда Чонгуку понадобился пистолет, но далеко не последний. Он сбился со счёта, столько раз нужно было доказывать серьёзность своих намерений. Для некоторых хватало того, что он просто показывал ствол, вторым, чтобы прийти в себя, нужен был тот самый предупреждающий выстрел катастрофически близко к ним, но были и те, кого не останавливала даже пролетевшая рядом пуля. Они шли напролом, а Чонгук стрелял. Он не убивал очень долго. Долго для того, кто работал на улицах и сталкивался с нападениями регулярно. Он целился в руки, ноги, попадал по касательной, лишь бы остановить и образумить. Но и ему не повезло. Впервые убил, когда ему только стукнуло семнадцать. Тогда же впервые напился и был готов сигануть вниз с моста. Чувство вины поглотило его. Он знал, что это самозащита, что либо он, либо его, но видел открытые глаза лежащего на окровавленном асфальте человека и понимал, что этот человек больше никогда не увидит даже это серое осеннее небо. Чонгук не мог. Ему казалось, что он видел многое и был готов, но нет, невозможно подготовиться к смерти. Чонгук не знает, что его тогда вытащило. Может, именно в тот миг он понял, что пора уходить с улиц, что нужно идти дальше, расти, быть не просто барыгой, а кем-то серьёзней. Идея о своём картеле окончательно появилась позже, но зародилась именно тогда, как секундное желание. Будучи на улицах, Чонгуку приходилось стрелять ещё несколько раз, сколько из этих выстрелов были смертельны, он перестал считать. Работать на улице больше не казалось таким забавным, это стало чем-то временным. Чонгук, в отличие от других, не мечтал узко, он стремился к большему. Он от барыги с самых низов шаг за шагом поднимался выше, ощущая на себе все этапы этого грязного бизнеса, ища в нём несовершенства и размышляя о том, как бы он его усовершенствовал, сделав идеальным. Он поднимался так пару лет, пока не вышел Намджун. Они не теряли связь, не переставали общаться. Они заранее договорились, что встретятся, когда старший выйдет. Ким не тот, кто будет дилером, Чонгук это понимал, поэтому заранее начинал суетиться в кругах повыше, чтобы пропихнуть туда старшего. Они отслеживали и следили за поставками. Встречали товар в порту, сопровождали, делили и отправляли по городам, а затем и по районам Пусана. Крутились во всём этом, узнавали как, откуда, сколько идёт поставка, и между собой размышляли, как бы организовали всё они, будь это их дело. Прежде чем начинать свой бизнес, нужно поработать на кого-то. В этом был их секрет успеха. Уже когда они вместе с Намджуном думали о реализации идеи своего картеля, Чон понимал: им нужны люди. Но люди должны были уважать их, бояться, пусть Чонгук и ненавидел это слово, ибо знал его недолговечность. Кто-то присоединился к ним, уйдя от их же конкурентов; кого-то подбирали умирающим от голода с улицы, таких же сирот, как и они, давали доход и кров; кого-то Намджун вербовал ещё в колонии. Чонгук должен был быть лидером, в нём должны были его видеть. И Чон стал им. Ему пришлось вырасти ещё в десять, он усвоил уроки жизни, знал законы улиц, ибо только они и работали там, где они обитали. Он понимал, что такое честь и уважение, и именно на втором хотел удержаться. Они оба мечтали избавиться от этой нищеты, в которой жили всю свою жизнь. Они не хотели до конца своих дней работать на какого-то. Они молоды, амбициозны, слегка безумны и уже давно забыли, что такое страх. Намджуну едва стукнуло двадцать один, а Чонгуку только-только девятнадцать, но они уже были готовы пойти в свободное плавание. Спустя годы такой жизни Чонгук на полном серьёзе начал думать, что у него раздвоение личности. Он становился другим, когда речь заходила о наказании предателей и неверных. Превращался в жестокого и расчётливого. Он жил с таким собой очень долго, пока авторитет не стал работать на него, и то самое уважение уже прослыло как слух, создавая ему репутацию. Ему реже приходилось показывать, кто тут главный. Он продолжал носить с собой оружие, но были и другие, кто воспитывал новеньких, внушая им уверенность. Его влияние, авторитет и должность всё равно не могли смыть кровь с рук. Они не могли с главы картеля снять его обязанности. Чонгуку даже спустя время всё равно приходилось напоминать всем, кем он является и в такие моменты появлялся тот, другой. Другой Чонгук — холодный, жестокий; в нём нет эмоций. Он смотрит пустыми глазами, не испытывает ничего. Ему плевать на крики и мольбы. Он словно хищник на охоте, который сосредоточен только на жертве. Чону кажется, что его вторая личность — это наваждение. Он временами даже не может вспомнить, что именно говорил или делал. Она — его спасение, а точнее его психики. Эта личность появилась ещё в детстве. Тогда, стоя на мосту, готовый сигануть от чувства вины вниз, он неожиданно понял, что спас свою жизнь от обезумевшего человека, а сейчас, убив его, готов расстаться и со своей. Он готов отказаться от того, за что так отчаянно боролся. Он не считал лишённые жизни, но помнил, что каждой из них обязан своей. Он живёт, потому что те, другие, уже мертвы. Это осознание на мосту породило отдельный уголок в голове, куда уходил Чон Чонгук в минуты неистовой жестокости, выпуская наружу другого, кто всегда вытягивал его. Другой не знает пощады и жалости. Он живёт исключительно на инстинктах. В его голове всего несколько слов: «защити» и «выживи». К двадцати девяти и тридцати одному году Чонгук и Намджун держат под собой весь Сеул, а может быть, даже Корею. У них общий бизнес, а точнее их два. Первый — крупнейшая компания по перевозке товаров, будь то по морю, по воздуху или внутри страны. Второй — наркотики. Лучшие наркотики в стране. И помогает им в этом прикрытие первого бизнеса. Они не тратят время и средства на посредников, работают напрямую с поставщиками из Таиланда и Тайваня. У них лучший героин в Корее, в два раза дешевле, чем у прочих, за что их ненавидят ещё по какой-то причине оставшиеся конкуренты. Они пошли дальше. Протолкнули свой бизнес во Вьетнам, Малайзию и на Филиппины. Они были готовы раскрутиться и в Таиланде, но это было одним из условий поставщиков — не перетягивать их хлеб. Это меньшая цена за сотрудничество, они амбициозны, но не обезумевшие от денег. Мучает ли их совесть, что они гробят сотни жизней этой дрянью? Нет. Человек сам вершитель своей судьбы. Чонгук жил на улице, крутился среди наркоты. Было время, когда он сам был на доставке и ему могли платить дозами, если бы он захотел, но он не хотел. Он видел, во что превращаются зависимые. Он помнил этот запах гниющей плоти, безумные глаза, как и весь вид ходячего мертвеца в целом. Он ни разу не укололся, пусть когда-то и возникало желание узнать, почему все платят такую цену за мимолётный кайф. Они отчасти даже благодетели. Тот товар, что есть на рынке, помимо того, что доставляют они, разбавляют, добавляя мел, амфетамин, тальк, даже моющие средства, что гробят человека в большей степени, чем порошок. Их же продукт чист по всем показателям, но это, естественно, не делает их святыми. Они дают людям то, что те и сами, без их помощи при желании могли бы достать. Невозможно полностью избавиться от наркотиков, они всегда были, есть и будут в любом виде, в любом количестве и качестве, пока на них есть спрос и люди, что захотят сбежать от реальности. Кто они такие, чтобы осуждать их? Они сами в своё время бежали, но только у них не было наркотиков, у них были книги и жестокая реальность, которая вырывала их из сладкой утопии. Намджун тоже знает, что такое зависимость. Он страдал всё свое детство от наркотика. Это был не героин, и принимал его не он, но на его теле красуются шрамы. И они не от иглы. Намджуну не жаль за распространение чего-то хуже, чем алкоголь, который принимали его опекуны, он не может назвать их родителями, они не выполнили свою задачу. Ему не жаль, ибо почему ему должно быть жаль тех, кто сам рушит свою жизнь, когда он рыл руками все круги ада, чтобы вырваться оттуда на поверхность и вознестись. Он не смог закончить школу в свои восемнадцать, но смог сделать это позже. Он не смог получить лицензию юриста из-за судимости, но закончил обучение по данной специальности. Он не может представлять какого-то в суде, но знает закон лучше, чем кто-либо в этой стране, потому что он не использует его во благо, он ищет пути, чтобы обойти его, и весьма успешно. Он исполнил свою мечту без чьей-либо помощи. Они с Чонгуком оба это сделали сами за себя, перестав ждать от жизни, судьбы, вселенной никакого благословения. Они сами стали для себя вершителями и им не жаль тех, кто выбрал участь павших. Но Чонгук и Намджун помнят свои корни. Помнят, откуда они вышли и не остались озлобленными на весь мир подростками. Они встретили друг друга в нужный момент, чтобы осознать, что это просто им не повезло, а не что весь мир таков, хотя это все ещё спорный вопрос. Они помнят все уроки, каким научила их жизнь. Это было жестоко с её стороны, болезненно и мучительно, но это было необходимо. Чонгук тоже не смог вовремя закончить школу как и Намджун, но сделал это позже. Он также поступил в университет. Он всё ещё не знает, как они смогли раскрутить свой бизнес, будучи половину времени то в Таиланде, то в Тайване на переговорах с поставщиками, и при этом продолжали получать высшее образование. Чонгук не любил экономику, но он всегда был хорош в математике, а ещё это именно то, что нужно было ему освоить, чтобы стать тем, кто он есть. Он тоже может похвастаться, что является одним из лучших специалистов в своей области, потому что, так же, как и Джун, он не работает на благо экономики, он обходит её, находя несовершенства системы. Чонгуку кажется, что он никогда не избавится от бедности, она навсегда оставила на нём свой след. Он иначе относится к еде. Ест, чтобы просто насытиться, не получает от неё удовольствия. Может есть даже просто хлеб, грызть кусок сахара, это не так важно для него. У него есть финансовая подушка безопасности, но на самом деле он не цепляется за деньги. Он по максимуму отправляет в фонды, университеты, больницы. Может, он просто уверен не в деньгах, а в себе и Намджуне. Они смогли подняться однажды, и Чон больше чем уверен, что если понадобится, они сделают это снова. Они оба ни в чём не нуждаются. У них есть по паре квартир и машин, но это скорее для статуса. Намджун тоже не избалован шикарной жизнью, он всегда был предельно скромен в своих желаниях. Ким жертвует свои средства на обеспечение детей из неблагополучных семей, на стипендии одарённым школьникам. Они, будучи взрослыми, делают всё то, что в своё время эти самые взрослые не смогли сделать для них. Они не держат обиды, не ищут виноватых, они исправляют ошибки. Помнят свою озлобленность на этот мир, то отчаяние, с каким они бежали на улицу. Их сила — не повод для гордости, а скорее сожаление, что их не смогли сберечь и согреть, когда они в этом нуждались. Чонгук зарабатывает грязные деньги, но он помнит тот старый, вонючий, холодный во всех отношениях приют. Он до сих пор мёрзнет по ночам от воспоминаний о нём. Он не может вернуться в своё детство и стать героем для себя, но может быть таким героем для детей, которые нуждаются в нём сейчас. Это причина, почему он решил открыть фонд. Он горд тем, кем стал, но не считает нужным, чтобы все становились таким же сильными, как он. Не хочет, чтобы ни в чём неповинных детей терзала жизнь, когда он может это исправить. Его деньги — грязные, это факт, но он пускает их на благое дело, помогая приютам, насколько может, курируя их. Он следит за каждым пенни, что отправляет. Он не ушлый, просто хочет быть уверен, что деньги и правда идут на детей. Чонгук не оправдывает себя. Понимает, что если ад есть, он попадёт именно туда, сколько бы денег ни отдал на благотворительность. Ничто не спасёт его истерзанную душу. Ему нет оправданий. Возможно, он мог бы выбрать другой путь: не быть главой картеля, не продавать наркотики и оружие, не убивать людей. Но вопрос в том, был бы он жив в свои двадцать девять и дожил бы вообще до совершеннолетия. Его называют главой картеля. Он отдаёт приказы, строит тактики, сидит в кабинете, не занимается поставкой, не бегает по улицам, не встречается с покупателями, но его жизнь небезопасна. Он — кость в горле других картелей. Его цены ниже, качество товара лучше, он буквально лишил большую часть улицы дохода. Его пытались образумить, сказать, что так дела не делаются, что есть кодекс, но Чонгуку плевать. Он видел этот кодекс, и все о нём забывают, если только не ущемляют их собственные права. Чонгук мешает всем, но его не достать. У него есть Намджун, что видит всё на несколько шагов вперёд, у него есть обученные парни, готовые защищать его. У Чона есть семья, которой не было в детстве. Его картель — это его дом. Ему почти тридцать, но он чувствует эту отцовскую ответственность за каждого. Он жесток с предателями, но для остальных пытается создать лучшие условия и безопасность. Он знает, что такое улица, он был на ней, выживал там. Знает, какие опасности поджидают его парней и старается исключить их. У него есть свои люди везде, но он ведёт иную игру, чем прочие. Эти старики, ощутившие власть, говорят о каких-то правилах и традициях, но на самом деле творят бесчинства. Они стреляют по мирным, выбрасывают расчленённые тела напоказ, убивают полицейских. Они сами закидываются своим товаром и уже давно стали наркоманами. У них нет морали. Они считают, что весь мир принадлежит им, как минимум Сеул точно у их ног. Им плевать на крики омег, родителей, чьи дети умирают под их пулями. Они не видят и не понимают границ. Чонгука поначалу пугали эти люди. Казалось, что они не боятся никого и ничего, прямо на улицах могли курить траву, стрелять, носить оружие. Они буквально кричали о своей власти и превосходстве. В тот момент Чон не мог понять, почему его, четырнадцатилетнего мальчишку, посадили в колонию за то, что он занимался мелким хулиганством, а этих, на чьих руках кровь десятков людей, не трогают. Он не понимал этого, пока не поднялся чуть выше и не увидел, что все органы власти куплены или запуганы. Никто не говорит о количестве полицейских, депутатов, детективов, сенаторов, даже судей, что были убиты, потому что не согласились на условия людей с улиц. Человеком слишком легко манипулировать. Скажи ему, что его ребёнок не вернётся из школы, что дом его папы подожгут или супруга похитят и вернут по частям, и человек правильно расставит для себя приоритеты. Если откажешься, тебя убьют на пороге собственного дома. Воевать просто не получается. Чонгук другой. Он отличается от отбитых придурков, что тоже якобы правят улицами. Он живёт по законам чести, пусть и считается тем ещё отморозком. Он тот самый лидер, за которого готовы отдать жизнь другие. Даже Намджун, что превосходит его в смекалке, опыте, мудрости и некоторых знаниях, никогда не выходит на первый план. Есть чёткое ограничение между стратегом и лидером. Они научились разделять это, найдя симбиоз, который вывел их на ступень выше прочих мелких уличных группировок, которые хотели подняться только на амбициях. Чонгук и Намджун сделали это. Они прогнули улицы под себя, будучи ещё двадцатилетними, и подмяли разжиревших стариков с их устаревшими правилами. Они сами написали свою историю, стали успешными, наплевав на всех, кто был недоволен. Они не святые и будут гореть в аду, если тот существует. Но пугает ли он их, когда они прошли ад тут, будучи живыми? Нет. Их не пугает ни тюрьма, ни смерть. В первой они уже были, вторая при их деятельности — всегда рядом, с чем уже успели смириться.