Moth and Fire (Мотылёк и Огонь)

С момента их первого поцелуя прошло всего пару недель, а реальность уже неумолимо настигала их. Чонгук ведёт предпочтительно ночной образ жизни. Он работает в офисе примерно с обеда, ближе к вечеру приступает к другому своему бизнесу. Глубокой ночью возвращается домой, засыпает, а после всё повторяется заново. Во всём этом он успевает уделять Чимину по максимуму времени, но это всё ещё далеко от обычных отношений. Чимин днём готовится к выпускным экзаменам, около девяти-десяти часов вечера к нему приезжает Чонгук, и они проводят время, сидя в машине на парковке общежития, отъезжая куда-нибудь перекусить, или, если позволяет погода, прогуливаются в парке университета. Это казалось чем-то простым и естественным, если бы мир Чон Чонгука не вторгался в спокойное течение жизни. Телефон альфы звонит слишком часто. На что-то он не обращает внимания, что-то сбрасывает, но большинство звонков принимает, покидая при этом Пака, не желая говорить при нём о делах. В последние их встречи с Чоном приезжала охрана. Она уже не пугала, Чонгук даже познакомил омегу с несколькими своими парнями, чтобы тот знал их, если альфа захочет что-то передать, или если вдруг омегу нужно будет откуда-нибудь забрать. Это кажется нормальным и правильным, но всё становится острее в один день. Чонгук в очередной раз приехал к нему ближе к ночи, когда на улицах тихо, горят только вывески близлежащих магазинов и фонари. Он сегодня один. Они взяли еды на вынос, перекусили прямо в машине, негромко переговариваясь. — Я никогда так много не учил, — смеётся Чимин, пытаясь не звучать слишком угнетающе. Он хочет просто поделиться этим фактом из своей жизни, а не жаловаться о своей тяжелой судьбе. — Это сводит с ума. Пак собирает все обёртки от еды, убирает их в пакет, отбрасывая тот на заднее сиденье, когда натыкается на взгляд Чонгука, что заинтересованно сверкает. — Сводит с ума? — практически мурлычет он, тоже убирая от себя всё лишнее. Наклоняется к омеге, говоря это ему на ухо, целуя за ним и начиная спускаться ниже. Сжимает одной рукой колено омеги, поднимается чуть вверх по бедру, ощущая, как Чимин под его прикосновениями расслабляется, подаётся вперёд, отвечая на них. — Сводить с ума позволено только мне. Чимин даже не сомневается, он полностью с этим согласен. Голос Чона прокатывается по салону вибрацией, отдаваясь мурашками на коже. Температура нарастает, омега прижимает альфу ближе к себе, отвечает жарче, уже хочет переместиться на своё излюбленное место, где он заканчивает каждый такой вечер — на колени Чона. Чонгук тянет его на себя, чуть приподнимает, но омега задевает стаканчик с кофе, стоящий в подлокотнике. — Извини, — выдыхает Чимин, с брезгливостью смотря на свою мокрую руку, что пострадала больше всего. — Пора перемещаться в более комфортное место, — хмыкает Чонгук, с выражением смотря на Чимина, пытаясь повернуть ситуацию в лучшую сторону. — Салфетки должны быть в бардачке. Чимин на предложение Чона о перемещении в более уютное место одобрительно мычит, стреляя в него глазками, а после тянется к бардачку, щёлкая кнопкой. В салоне воцаряется секундная тишина, которая меняет настроение обоих за секунду. Рука Чимина замирает на полпути. Он хотел уже достать пачку салфеток, рядом с которой лежал чёрный, сверкающий металлом предмет, от одного вида которого сердце омеги пропускает удар. Пак сглатывает, собирается с мыслями так быстро, как только может, но его секундную заминку уже заметили. Чимин забирает салфетки, быстро вытирает руки и подлокотник и так же быстро возвращает упаковку на место, закрывая эту зияющую дыру, в которую он старался не смотреть. Тишина не нарушается даже после того, как омега устраивается на своём месте. Он прокашливается, хочет уже снова начать разговор, чтобы избавиться от этой неловкости, но Чон его опережает. — Он настоящий, — говорит Чонгук, поворачиваясь к Чимину и следя за реакцией у того на лице. Он давно решил, что врать и юлить не будет никогда, особенно если это может быть опасно для омеги. Он всегда прямо говорил о том, кем является, и он не собирается скрывать от Пака, что тот буквально сидит в одной машине с заряженным оружием. — Я догадался, — сам себе кивает Чимин, переводя взгляд на Чонгука, заглядывая тому в глаза. Омеге не страшно. Он удивлён, да. Но не сказать, что он не догадывался, что Чон может носить подобное при себе с его-то родом деятельности. Повисшая вновь тишина начинает раздражать, так что Чимин говорит то, что Чону необходимо знать в данный момент. — Я знаю, кто ты, Чонгук. Ты дал это понять с самого начала, так что не стоит переживать, что я сталкиваюсь с другой стороной твоей жизни, это в любом случае будет происходить. Всё испортит, если мы будем каждый раз реагировать вот так. Если настанет момент, когда я пойму, что меня не устраивает твоя жизнь, деятельность, твой бизнес, я скажу об этом и уйду, потому что ты уйти из дела своей жизни не сможешь. А пока давай просто радоваться моей недальновидности и наслаждаться друг другом. Звучит жестко, чётко и предостерегающе. Чимин сам не знает, откуда в нём столько смелости, чтобы признаться Чону так открыто. Чонгук на слова Чимина кивает, ничего не говорит, а только притягивает омегу к себе, целуя в висок. В голове набатом бьёт всего одно слово — «уйду». Оно впервые прозвучало так открыто и ясно, пусть всегда и мелькало где-то на горизонте. Возможно, впервые смогло напугать настолько очевидно. Чимин же в тот момент впервые подумал о том, что может потерять Чонгука слишком неожиданно. Он может даже не узнать об этом, ведь по сути, кто он? Единственный, кто может сказать ему о потере — это Намджун, если тот посчитает его достаточно близким Чону человеком. Его источником могут быть новости, полицейские сводки или некрологи. От этих мыслей ком встаёт в горле, что мешает пробиться в легкие успокаивающему запаху миндаля. Едва зарождающееся ощущение, что в скором времени это может закончиться, настигает обоих.

🦋🔥

— Это пиздец, — залетает злой Юнги в комнату всего через минуту, как вышел из неё. Он в сланцах, шортах и футболке, в которых обычно спит. В его руках шампунь и гель для душа, а на плече висит полотенце. — Альфы расхуярили свой душ, и теперь мы ходим с ними в наш по времени. Друг не скупится на выражения. Юнги впервые за несколько недель решил выйти из общежития дальше, чем до магазина. Он всё это время усердно писал выпускную работу, а после вместе с Чимином готовился к экзаменам, замирая (от слова умирать) под количеством информации. Мин, так же как и Пак, был убеждён, что эти выпускные экзамены и были целью обучения в университете, ибо он не понимает, почему именно благодаря им он наконец понял, на кого именно учился все эти четыре года и с каким родом деятельности будет связана его будущая профессия. Юнги загорелся идеей дожить до пятницы и позволить себе наконец отдышаться пару дней, прежде чем погрязнуть во всём этом вновь. Он проснулся, сел вместе с Чимином за конспекты, а после обеда воодушевлённо направился в душ, чтобы после привести себя в порядок и вспомнить о той жизни, которую он поставил на паузу. — Что? — переспрашивает Чимин. Он задаёт вопрос чисто инстинктивно. Не потому, что не понял, что сказал его разъярённый друг, а потому, что не может поверить в сказанное. Чимин всегда искренне радовался, что ему повезло, и он живёт в общежитии. В этом есть ряд минусов: тараканы, появившиеся у них на этаже, когда они учились на втором курсе, тому подтверждение; но плюсов было куда больше. Пак за год платил меньше, чем отдавал бы за квартиру в месяц. Он смог прочувствовать это общажное единство, когда ты стучишься во все комнаты и ищешь уксус, потому что он тебе очень нужен, но это не та вещь, которая нужна тебе настолько сильно, чтобы купить самому. Чимину нравилось, как на первом курсе они собирались практически всей группой в какой-нибудь комнате и делали чертежи, значение которых понимали немногие, но помогали остальным. Он — человек, который всегда справлялся со своими домашними заданиями сам, впервые прочувствовал дух коллектива. Плюсом студенческого городка было и то, что от университета до общежития им нужно было идти максимум пять минут, из-за чего они даже зимой не надевали куртки, чтобы не тратить время на сдачу одежды в гардероб. Но это также было и проблемой, потому что, проучившись до четвёртого курса, у Чимина просто не было необходимости узнавать улицы Сеула. Его маршрут был всегда примерно один: общежитие, университет, магазин, станция метро, центр, где он знал ряд магазинчиков и это все. Он выбирался куда-нибудь только с Юнги, который водил его практически за руку, приводя и уводя друга с топографическим кретинизмом. Из всех общежитий университета, их здание было одним из новых, но душей по-прежнему стояло только два на четыре этажа. Один для альф, второй для омег. Чимин использовал всю свою удачу, чтобы правильно рассчитать время и прийти тогда, когда кабинки были бы свободны. Новость, с которой пришёл Юнги, говорила о том, что поток в душ увеличился вдвое. Сейчас альфы не могли мыться в своём, они по времени будут ходить в душ для омег. Во-первых, это вызовет трафик хуже, чем на улицах в час пик. Во-вторых, это значит, что надо быть осторожным, чтобы не перепутать время и не заявиться к сборищу голых альф. Чимин ненавидит общежитие прямо сейчас. Он тяжело выдыхает, смотрит на злого Юнги, планы которого откладываются на несколько часов, и чувствует, как тоже начинает закипать. — Я не сказал, что душ теперь будет работать с шести утра до одиннадцати вечера, чтобы мы не устроили оргию ночью? — ставит точку в этом вопросе Юнги, окончательно убивая надежду на выживание.

🦋🔥

Чонгук пишет в этот же день, ближе к девяти вечера, и уведомляет, что скоро подъедет к общежитию. Когда машина оказывается около здания, Чимин натягивает лёгкую толстовку и спускается на парковку, ныряя в тёплый салон автомобиля, пропитанный запахом миндаля. — Привет, — мурлычет омега, садясь на пассажирское сиденье, и сразу же тянется к чужим губам, встречаясь с ними в поцелуе. Альфа кладёт свою руку на мягкую щёку омеги, притягивает ближе к себе, удерживая, задерживаясь на чужих губах дольше, наслаждаясь их мягкостью. Дышать вмиг становится легче, а вся неделя и накопленная усталость больше не кажутся такими выматывающими. — Привет, — отвечает альфа, когда поцелуй заканчивается. Они по-прежнему находятся друг к другу очень близко, чтобы он мог наклониться и прижаться губами к основанию шеи омеги пару раз, следя за тем, как Чимин ёжится от щекотки. — Хочешь съездить куда-нибудь? Ты голоден? — Давай останемся здесь, — говорит Чимин и указывает на панель управления, где установлены часы, — у меня сегодня не так много времени. Чонгук на это понимающе кивает, предполагая, что омега, как и говорил, погряз в учебе с головой. — Не перетруждайся, — мягко произносит Чон, пропуская русые пряди омеги сквозь пальцы. — Не тебе мне это говорить, — хмыкает Чимин, зная, что Чон работает больше чем по двенадцать часов каждый день без выходных, за редким исключением. — И это не из-за учёбы. Чон вскидывает брови, устремляя взгляд на омегу, чтобы тот продолжил. Он спрашивает не потому, что желает всё контролировать, ему Чимин ничем не обязан. Он не должен спрашивать разрешения или докладывать, куда собирается пойти. Чонгук уважает как себя, так и омегу, чтобы не ограничивать интересы младшего, не давить на него, не проявлять недоверия. Он просто искренне удивляется, потому что всё это время Чимин был настолько поглощён учёбой, что Чон начал серьёзно о нём волноваться. — Насколько смешно будет звучать, если я скажу, что мне нужно будет уйти через час, чтобы успеть попасть в душ и не покрыться плесенью? — смеётся Чимин с абсурдности ситуации. Пак даже не может представить, как объяснить Чону, что именно происходит в общежитии и что он такой дотошный, что не сможет уснуть, если не примет душ и не смоет с себя весь смрад прошедшего дня. Чимин пытается. Он рассказывает о сложившейся ситуации, с улыбкой наблюдая за тем, как брови альфы приподнимаются по мере его рассказа. Выплеснув всё, положение уже не кажется таким экстремальным, каким считал его омега пару часов назад. Чонгук не тот, кто может осуждать какие-либо условия. Он жил в приюте, который был далёк от совершенства. Он жил на улице, где не было возможности вымыться вообще. Он жил в колонии, где понятия личного пространства не существовало, где ронять мыло было сравни вызову. Он видел многое в жизни, научился выживать, но он слушает омегу и не может поверить, что студенты университета, в который он вкладывает деньги, живут в таких условиях. Его Чимин живёт так. Но, скорее всего, он сокрушается от одной только собственнической мысли, что Чимин может мыться в одном помещении с альфами. Он понимает, что это будет не в одно время, но одна только мысль о какой-либо случайности заставляет кулаки сжиматься. А может, он просто увидел повод и загорелся желанием. — Не хочешь поехать ко мне? — спрашивает Чонгук, заглядывая в глаза омеге. Он нашёл предлог, который искал слишком долго. Не оправдывается, не говорит, что это только чтобы омега почувствовал комфорт и прочее. Он не желает говорить того, что, возможно, не сможет выполнить. Они превратили те слова о поиске более комфортного места для встреч в шутку, но альфа был вполне серьёзен. Ему надоело жить в реальности, где их с Чимином разделяет пластиковый, обшитый кожей подлокотник. Чимин заметно теряется. Он мечется между желаниями, которые рвутся к Чону, и тем, что правильно: пойти и продолжить готовиться к экзаменам. Он так же, как и Чон, объективно понимает, что если они окажутся в одном помещении, где будет достаточно комфортно, то он не уйдёт просто так. Узел внизу живота скручивается каждый раз, когда он садится в машину Чона и проводит в ней пару часов, заканчивая всё на коленях альфы в страстных поцелуях. Он слишком не вовремя думает о том, что Юнги взял перерыв, что его не будет в комнате все выходные, и Пак бы тоже мог себе это позволить, отправившись к Чонгуку. Это будет значить, что он готов зайти дальше. — Мне нужно будет собрать некоторые вещи, — глядя в глаза альфе, говорит Пак. Он видит, как в чёрных омутах вскипает предвкушение и желание, но Чон быстро успокаивает их, сдержанно кивая. — Спасибо, — Чонгук дотягивается и мягко целует омегу. Он благодарит за проявленное доверие. Искренне это ценит.

🦋🔥

Чонгук широко распахивает дверь в свои апартаменты, пропуская вперёд Чимина, а сам заходит следом, громко щёлкая замком. Этот звук для Чимина отдаётся эхом от стен незнакомого дома. Всё то время, что они ехали в машине, омега не мог избавиться от волнения. Чувство предвкушения не давало колотящемуся в груди сердцу передохнуть. Они подъехали к невысокому зданию, облицованному красным кирпичом, и с огромными окнами. Это не было похоже на типичную корейскую постройку. Нельзя было с уверенностью сказать: новое это здание, но с декором под обшарпанные стены, или это бывшая промышленная фабрика, которая сейчас является жилым комплексом. Чимин, даже не заходя внутрь, понял, что квартира Чона будет в стиле лофт, и не ошибся. Когда он заходит внутрь, то сразу оказывается в гостиной, которая, кажется, занимает весь этаж длиной больше десяти метров. Невозможно рассмотреть всё подробно. Нет яркого света, отражающегося от таких же светлых стен, есть только точечно расставленные лампы, которые включает Чонгук переключателем, чтобы пространство не казалось таким пугающим. Чимин может рассмотреть кирпичные стены, которые не пытались чем-то скрыть, Чонгук остался привержен изначальному стилю постройки. Огромные окна в пол располагаются в паре метров друг от друга, на них нет штор, ничего, что мешало бы с улицы рассмотреть хозяина дома и чем он занимается. Деталей минимум. На такое пространство стоит только пара диванов, столько же кресел, те самые лампы по углам, что рассеивают тени, журнальный столик. Чимин не может увидеть больше из-за недостатка света и места, где он находится, но это всё равно не мешает впечатлению. Если Пак подключит небольшой минимум своих логических возможностей, то сможет сказать, что здесь живёт мужчина, который ценит свободу, но не тянется к уюту. А может, у него просто не хватает времени и причин, чтобы его организовывать. Его не заботит мнение других, он сдержан, аккуратен, минималистичен. Чимин может быть предвзят, так как уже знаком с Чоном, но дом и правда кажется отражением альфы. Омегу отрывает от разглядывания интерьера странный звук. Он не может понять его источник и почему тот приближается, становясь громче и отчётливей, пока к ним не выбегает с цоканьем когтей по полу доберман. Он огромен, но всё ещё кажется щенком. У него висячие уши, из-за которых у омеги сначала возникли проблемы с узнаванием породы, но характерный коричневый окрас, короткая шерсть и вытянутый нос не дают усомниться. Собака тяжело дышит, виляет хвостом, уже норовит подойти к хозяину, но его останавливает стоящий между ними человек, на которого он смотрит с подозрением, ещё решая, представляет тот угрозу или нет. Стоит Чимину только увидеть животное, сердце пропускает удар и замирает, начиная после биться с удвоенной силой, отдаваясь шумом в ушах. Омега чуть приподнимает руки, чтобы показать, что он не угроза, делает шаг назад, оказываясь прижатым спиной к груди Чонгука. Чон ловит омегу, обнимает одной рукой за талию, после скользя на плоский живот, прижимает ближе к себе и склоняется к уху, чтобы сказать, чтобы тот не боялся. Он хочет добавить, что единственным, кем беззащитный омега будет сегодня съеден, будет именно он, и делиться кем-то столь великолепным даже не подумает. Чонгук молчит, решая не пугать омегу раньше времени. Он коротко целует его, чтобы успокоить, обходит замершее в страхе тело, выходит вперёд, показывая себя псу. — Бам, — произносит кличку собаки Чонгук мягким игривым голосом, отчего пёс начинает кружить вокруг него, подпрыгивая, норовя уронить крепкого альфу. — Это Чимин, он друг. Чонгук чуть отходит в сторону, но остаётся стоять рядом, давая понять, что наедине со своим питомцем омегу не оставит. Он слабо кивает Чимину на Бама, что не отходит от хозяина, совсем забывая о незваном госте. Чимин воспринимает этот жест как призыв к тому, что ему следует наладить отношения с тем, кто, несмотря на наличие острых зубов, — которых Пак, если честно, чертовски боится — кажется весьма добродушным. — Привет, Бам, — негромко, но игриво и мягко зовет пса Чимин, делая первые шаги от входной двери. Бам реагирует на это, меняет объект своего счастья, подбегает к Паку и кружит уже вокруг него, словно был знаком с омегой с самого рождения. Чимина всегда пугали некоторые породы собак, и доберманы были одними из первых в этом списке. Они выглядели угрожающе из-за своего размера, но ещё и из-за того образа, какой им создавали искусственно люди. Бам же казался ещё ребячливым щенком, не внушал угрозы острыми ушами, стойкой «смирно» и сверкающими зубами, что те часто могли оголить. Он обманчиво внушал ощущение безопасности, если забыть, что он по-прежнему подвластен инстинктам. — Я всегда боялся собак, — объясняет Чимин своё поведение и страх, что испытал от первой встречи с собакой. Он поглаживает Бама, который из-за юного возраста продолжает играть, желая повалить Чимина на пол. Омега не ощущает волнения или угрозы, какие были с ним минуту назад. Связано ли это с тем, что Бам отнёсся к нему терпимо, или дело всё в том, что Чонгук продолжает стоять рядом, давая понять, что никогда не даст в обиду, уже не так важно. Пак ощущает сильное плечо и спину альфы даже на расстоянии, являющимися безопасной опорой. — Почему? — спрашивает Чон, сложив руки на груди, подпирая плечом угол косяка чуть в стороне. Его губ касается мягкая улыбка. Он смотрит на Бама с теплотой и нежностью, какой отец может смотреть на любимого ребёнка. Он переживал из-за этого знакомства, а когда Чимин испугался и шугнулся к нему, и вовсе посчитал, что ничего не выйдет. Но, наблюдая сейчас за тем, как омега треплет Бама за ушами, как расслабляется и тоже начинает улыбаться и играть с псом, тревога уходит. Бам его не подвёл. Чонгук поддался эгоистичному порыву и завёл собаку меньше года назад. У всех детей есть желание завести собаку, у Чона, кажется, это желание было маниакальным. Он не мог перестать мечтать об этом с десяти лет, а когда цифра возраста неумолимо приближалась к тридцати, а желанию было уже двадцать лет, и оно не становилось меньше, напротив, только укрепляло свои позиции, он понял, что если будет ждать подходящего момента, то никогда его не дождется. Он заправляет двумя бизнесами, держит под собой город, у него не бывает выходных, а он заводит ребёнка, которому нужно внимание и забота. Заводит того, для кого хозяин является целым миром, при этом даже не появляется в квартире. Понимает, насколько он эгоистичен, но он почувствовал небывалое счастье, когда впервые увидел Бама и принес его домой. Чонгук хороший родитель хотя бы в том, что он нанял своему сыну няньку. Тот ни в чём не нуждается. У Бама есть тренер, прогулки, он не скучает один. Единственное, чего у него нет — это присутствия Чона рядом, но над этим они оба не властны. — Я жил не в самом благоприятном районе в детстве, — начинает Чимин, переводя взгляд на Чонгука и ловя его нежную улыбку, с которой тот смотрит на них двоих, — там было много бродячих собак, которые стали агрессивными из-за голода. Они часто бросались на детей, иногда даже стаями, никто не занимался их отловом. Я тоже пару раз попадал под раздачу. Где-то на икре всё ещё есть шрам от зубов, — Чимин хмыкает, вспоминая об этом спустя время с иронией, но тогда каждый выход из дома был испытанием. — А в средней школе, когда я шёл на уроки, меня напугала соседская собака размером с меня. После этого родителям приходилось встречать и провожать меня, я был в ужасе даже от мысли, что могу снова её встретить. Когда Чимин приехал в Сеул, первое, чему он удивился, так это отсутствию здесь на улицах собак. Он правда выдохнул. Ситуация в его родном городе спустя годы улучшилась, но он всё равно не мог ощущать там безопасность. Пак не мог назвать свой страх фобией, но он продолжал остро реагировать на всех животных, кто размером больше домашней кошки. Он не мог избавиться от мысли, что какую бы любовь не дарили питомцам, они в первую очередь живут инстинктами и пока ничто не могло переубедить его в обратном. — Ты не рассказывал про Бама, — вспоминает Чимин, когда пёс теряет к нему интерес и снова возвращается к своему хозяину. — Он мой маленький секрет, — поднимает Чонгук с пола покусанный тапок, запуская его в другой конец огромной гостиной. Бам следит за траекторией, скользит лапами по полу, разгоняясь, и уносится за своей игрушкой. — Слишком ревностно отношусь, чтобы рассказывать о нём. — Мне это льстит, — оценив жест доверия, говорит Чимин и слышит одобрительное хмыканье со стороны Чона. — У меня нет еды, — проходя глубже в комнату, замечает Чонгук. — Можем что-нибудь заказать. Чимин согласно мычит, озирается по сторонам, рассматривая то, что раньше не мог видеть. На другой стороне гостиной находится лестница, что ведёт на второй этаж. Там так же нет стен, так что Чимин может рассмотреть высокие стеллажи с книгами, уже больше мягкой мебели и ковров. Чонгук проводит краткий экскурс по квартире. Показывает, где душ, предлагая Чимину сходить туда прямо сейчас, но Пак отказывается, уверяя, что сначала хочет поужинать. — Не думаю, что мы успеем вернуться до двенадцати, — между делом замечает Чон, показательно поглядывая на наручные часы. Он не выглядит расстроенным, а наоборот, его губ касается довольная улыбка. — Что же делать? — наигранно-озабоченно задаёт вопрос Чимин. — Наверное, если хозяин не против, мне придётся остаться здесь до утра. — Не против, — подбираясь ближе к омеге и утягивая его на себя, произносит Чонгук в чужие мягкие губы. — И можешь остаться даже дольше.

🦋🔥

Чимина берёт мандраж, когда он заходит в душ. Он не брал с собой никакие принадлежности, кроме нижнего белья, так как Чон заверил, что обеспечит его всем, что тому потребуется. Чонгук отменил на вечер все запланированные дела, предупредив об этом Намджуна. Им привезли еду, которую они ели, сидя на мягком ковре напротив бурчащего телевизора, который те даже не слушали. Они привыкли проводить время в замкнутом пространстве, наедине с собой. Телевизор создавал тот самый посторонний гудёж, который всегда был рядом с парковкой от проезжающих машин или групп студентов, проходящих мимо. Чимин знаком с Чонгуком не так давно, но ему кажется, что он знает о нём и его характере уже достаточно. Они сидели на полу, ели из картонных коробок китайскую еду и смотрели одно из корейских развлекательных шоу. Паку кажется, что либо он всегда мыслил стереотипно, считая, что люди, имеющие в своих руках власть, не должны жить настолько просто, либо Чон являлся одним большим исключением. Пак знает, что Чонгук не всегда жил так. Если бы он был выходцем из состоятельной семьи, то вряд ли бы был таким простым в общении, но и это тоже стереотип, которым живёт Чимин. Ему просто было комфортно проводить время на чужой территории, в незнакомой обстановке, наедине с альфой, окруженным мягкими поверхностями, которые разжигали его фантазию. Именно поэтому, спустя пару часов пребывания в чужой квартире, Чимин пошёл наконец в душ с ощущением сжимающегося внизу живота узла возбуждения. Он чувствовал, как его запах с каждой минутой всё усиливался; как нижнее бельё начинало мокнуть сзади и слегка давить спереди. Чимин не мог избавиться от нарастающего чувства предвкушения, которое тревожило его сердце и душу. Пак старался не обращать внимания на своё возбуждение ровно до того момента, пока не задел его случайно рукой, смывая мыло, и не вздрогнул от прошибающего его тело удовольствия. Он проводит по вставшему стволу пару раз, заводит руку за спину, ощущая в ложбинке между половинок вязкую влагу. Он жаждет удовлетворить себя, но боится быть слишком шумным, а также не теряет надежды, что удовлетворит его сегодня Чонгук. Чимин на пробу толкается внутрь себя сначала одним, затем двумя пальцами. Понимает, что уже готов. Его тело жаждет получить долгожданное внимание от того, кто находится по другую сторону двери. Чонгук, как и обещал, оставил омеге полотенце и свою одежду, из которой Чимин надевает только длинную футболку Чона, что доходит ему до середины бедра, и свои боксёры. Решает игнорировать оставленные там же спортивные штаны из мягкой ткани. Пак выходит из душа на втором этаже и застаёт тишину. Телевизор внизу выключен, свет по-прежнему горит лишь по углам, создавая слегка пугающую из-за незнакомого места атмосферу. Когда Чимин проходит мимо одной из комнат, чтобы подойти к лестнице и спуститься, из неё выбегает Бам, пугая омегу в игривой манере. — Где твой папа? — треплет Пак между ушами пса, который, кажется, понимает его. Он прыгает к лестнице, цокая коготками и спускаясь по мраморным ступеням. Бам провожает его до первого этажа и проводит к двери, что всё это время была закрыта, негромко взвизгнув на неё. Чимин осматривает первый этаж ещё раз, чтобы убедиться, что нигде, кроме этой комнаты, Чонгук находиться не может. Он находит ручку, опускает её вниз и проходит внутрь, оставляя недовольного Бама по ту сторону. Он считает, что раз дверь была всё это время закрыта, то псу туда вход заказан. Когда Чимин оказывается в комнате, по оголённой коже ударяет тёплый влажный воздух. Температура здесь на порядок градусов выше, чем в остальной квартире и, приглядевшись, Пак понимает, почему. Вся комната является бассейном с небольшим бордюрчиком вокруг. Он шириной метра четыре, длиной больше десяти. В него полностью погружён велотренажёр, видны только ручки, так что Чимин не рискует предположить, какова там глубина. Стены здесь также сделаны из кирпича, свет приглушен, подсветка есть по большей части в воде, из-за которой на стенах играют голубоватые переливающиеся волны. Чимин берёт свои слова назад, что Чонгук живёт далеко не как богач. Иметь в своём доме бассейн является тому подтверждением. Он видит Чона на другом конце комнаты, так что решает не отвлекать его, а просто садится на бордюр, спуская в воду ноги. До Чонгука долетает аромат кокоса прежде, чем он действительно замечает вошедшего в комнату омегу. Он бросает на него взгляд с другого конца бассейна и ныряет в воду, ни разу не вздохнув, выныривает только перед самым Чимином, доводя того до восторженного смеха. — Не потерялся? — спрашивает Чон, убирая с лица прилипшие чёрные пряди, подплывая ближе и расставляя руки по обе стороны от ног омеги. Он смотрит на Пака снизу вверх. Чимин пахнет его шампунем и гелем для душа, он с мокрыми волосами, зачёсанными назад, и лишь в его футболке, оголяющей соблазнительные бёдра. — Бам помог мне тебя найти, — сглатывая, говорит Чимин. Омега наблюдает, как капли воды стекают вниз по широким плечам и накаченной груди Чона. Он радуется, что не может рассмотреть больше, так как даже от такого вида сжимает ноги плотнее, чтобы не выпустить из себя смазку и не показать очевидное возбуждение. — Хочешь спуститься ко мне? — спрашивает Чон, чуть отплывая назад, чтобы Чимин мог присоединиться к нему. — Я не умею плавать, — признаётся Пак. Он вырос у моря, но, несмотря на все попытки отца и папы научить его, это никак не получалось. Последние годы он ходил на пляж только смотреть на волны и слегка мочить ноги, как делает сейчас с Чонгуком. — Доверяешь мне? — спрашивает Чон, снова подплывая ближе и дотрагиваясь руками до колен омеги. Он заглядывает тому в глаза, ища одобрения. — Обещаю держать тебя. Чимин неглупый мальчик, чтобы не понять, к чему всё идёт. Они одни в доме альфы, испытывают взаимное влечение друг к другу, а сейчас, помимо одного из них, они оба станут мокрые, катастрофически близко прижатые друг к другу. Если Чимин даст своё согласие, то это значит, что он соглашается не на то, чтобы окунуться в бассейн вместе с альфой, а на что-то куда большее. Он позволяет это Чону. Его слишком сильно манит реальность, где он может быть тесно прижат к Чонгуку, находясь вместе с ним в воде. Омега кивает, разводит колени, пуская между них Чонгука. Альфа оказывается вплотную, обнимает тонкую талию Пака, чуть тянет на себя, пододвигая того ближе к краю. — Не бойся, — просит Чон, спуская руки на чужие бёдра, приподнимая их и опуская в воду, отрывая от бордюра. Слова Чимина, что рядом с Чоном он никогда не боится, теряются в судорожном выдохе при погружении по шею в прохладную воду. Он не чувствует ногами дна, ощущает невесомость и понимает, что его начинает окутывать паника. Он цепляется руками за шею Чонгука, повисая на нём, а альфа прижимает его бёдра ближе к себе, направляет ноги себе за спину, чтобы тот сцепил их там. — Вот ты и плаваешь, — говорит Чонгук, находя испуганные глаза Чимина, который постепенно начинает успокаиваться, ощущая, что не уходит под воду, а продолжает находиться на поверхности в состоянии наполнить свои лёгкие кислородом. Пак выдыхает, выравнивает дыхание и начинает наслаждаться ощущением. Он все ещё цепляется за Чона, который их обоих держит на воде. Чувствует под своими руками крепкие плечи, горячую, вздымающуюся грудь напротив своей, руки альфы, что удерживают его за талию, а под ногами чужие бёдра. Он спокоен, несмотря на то, что его жизнь сейчас буквально зависит от другого человека. Отпусти его Чон, и Чимин с определённой долей вероятности утонет. — Страшно? — спрашивает Чонгук, начиная заходить чуть дальше в воду. Он не пытается напугать, напротив, проверяет, в норме ли омега. — Нет, — совершенно уверенно отвечает ему Чимин. Пака раздражает мокрая футболка, прилипшая к телу, но на неё за секунду становится плевать, стоит понять, что их с Чонгуком не разделяет ровным счётом ничего. Между их лицами настолько малое расстояние, что омега может коснуться своим носом носа Чона. Горячее дыхание альфы касается его щеки, заставляя судорожно выдохнуть и слегка задрожать, наконец окончательно осознавая то положение, в котором он оказался. Запах миндаля окутывает его, как и жар от тела альфы. Вода больше не раздражает и не холодит. Чимин скользит взглядом по острым чертам лица, по чёрным, отброшенным назад и открывающим лоб волосам, по такого же цвета глазам, смотрящим на него с любовью и благоговением. Спускается взглядом к губам, на которых играет бликами влага. Чимин просто действительно хочет этого. Ощущает это желание уже слишком давно, чтобы иметь способность сопротивляться ему. Именно поэтому толкается вперёд первым, прикасаясь своими губами к губам альфы, собирая с них капельки воды. Руки Чона под водой скользят по его бёдрам, сжимают ягодицы сильнее, прижимают ещё плотнее к твёрдому телу. Он сам тянется за очередным поцелуем, углубляет его, вкладывая всё своё желание. Кусает мягкие губы, всасывает их, спускается к влажной, отдающей жаром коже на шее, благоговея, когда омега послушно расслабляется в его руках, отзываясь на прикосновения. Это всё не может не завораживать. То, насколько Чимин доверяет ему, как отдаётся моменту. Чон не может не оправдать ожиданий или подвести. Это чувство опьяняет. Чимин считает, что им владеет сейчас альфа, но только Чонгук понимает, в чьих именно руках находится его сердце. Чон не рискует заходить дальше в воду. Он теряет самообладание с каждой секундой, так что возвращается снова к бортику, прижимая к нему спиной Чимина. Вдавливает, увеличивая напор, ощущая, как омега громко и со стоном выдыхает в его губы, когда Чон сжимает его ягодицы особенно сильно, а бедром проезжается по выпуклости на боксерах. Ему лучше вынести их обоих отсюда. Это ещё более неудачное место, чем машина. Чонгук отрывается от чужих губ, смотрит на раскрасневшиеся щёки и губы Чимина, тонет в блестящих от возбуждения шоколадного цвета глазах. Он хочет его так сильно, зверь внутри также даёт о себе знать, стремясь вырваться наружу. Чон, держа на руках Пака, подплывает к лестнице, ставит на одну из ступенек омегу, чтобы тот почувствовал под ногами опору, и помогает подняться, идя следом. — Ты дрожишь. Замёрз? — спрашивает Чонгук, подходя к Чимину со спины, снова обнимая и покрывая его шею поцелуями. — Не от холода, — только и может сказать Чимин, прижимаясь теснее к Чонгуку и ягодицами ощущая давление. Он запрокидывает голову на плечо альфы, отдаётся чужим губам, рукам, отдаёт всего себя их власти. Он уже не принадлежит себе. — Давай снимем её здесь, — выдыхает в шею омеги Чонгук, дотрагиваясь до насквозь промокшей и прилипшей к телу футболки. Он разворачивает Чимина к себе. Бросает один короткий взгляд вниз и еле сдерживает утробное рычание. Мокрая ткань облепляет хрупкое тело, показывая его идеальные формы. Это впервые, когда Чон может не только дотронуться до тонкой талии и округлых бёдер, но и наконец увидеть, насколько соблазнительно они выглядят без одежды. Чон, не отводя глаз, стягивает с Пака футболку, отбрасывая её на пол, и берёт с деревянного кресла полотенце, заворачивает в него омегу. Когда они выйдут из комнаты, мокрая ткань и перемены в температуре заставят Чимина дрожать далеко не от возбуждения, а он этого не хочет. — Пойдёшь снова ко мне? — Чонгук заканчивает растирать кожу Пака махровым полотенцем и получает утвердительный кивок. Он снимает руки с чужих плеч, спускает их по тонкой талии, доходя до упругих бёдер, подсаживает омегу на себя, направляясь к двери. Чимин снова оказывается прижатым к альфе. Он склоняется над его шеей, чуть прикусывает у основания, трется об неё носом, касается губами, надавливает языком на чувствительную кожу. Сжимает между пальцами тёмные волосы, несильно тянет, вырывая из Чона выдох. Пак похож на кошку во время течки. Он ёрзает, мечется, ощущает зуд во всем теле. И только один человек может его утолить. Когда они оказываются в гостиной, контраст температур заставляет омегу съёжиться, и он несколько раз благодарит в голове Чона, что тот так предусмотрительно снял с него мокрую одежду, в которой и без того мерзлявый Чимин и вовсе начал бы стучать зубами. По полу снова разносится приближающийся цокот. Пак ощущает на своей ноге короткую шерсть Бама, что крутится рядом с ними. Он норовит играть, прыгает перед хозяином, мешая пройти к лестнице. — Бам, сидеть, — строго, но негромко приказывает Чонгук, получая ожидаемый результат. Пёс успокаивается, давая альфе подняться на второй этаж. Чон ощущает, как омега на нём вздрагивает, напрягает бёдра, обхватывая его сильнее, прижимается теснее, начиная потираться и дрожать. Если не учитывать последние действия, то Чонгук подумал бы, что омега испугался его или Бама, но когда ощущает толчок бёдрами в свой пах, громко выдыхает от долгожданного трения, сжимая руки сильнее на хрупком теле. — Кого-то здесь возбуждает строгость, — мурлычет Чон на ухо Чимина, обдавая его горячим воздухом из лёгких. Чимин не спорит, он и правда испытал очередную волну возбуждения, когда услышал приказ, сказанный Чоном. Он никогда не был сторонником подчинительных практик, но эта власть и сила, исходящая от альфы, подкупила его с самого начала. Омега не успевает отследить, как они преодолевают лестницу и оказываются в спальне Чонгука. Она в том же стиле, что и весь дом, но в ней больше мебели и уюта. Пак пробегается взглядом по периметру всего секунду, зацепив полки с книгами во всю стену, тяжёлые плотные шторы на окнах, которые сейчас закрыты, несколько светильников, так же, как и внизу, расставленные по углам, даря приглушенный свет. Чимина укладывают не на чёрный шёлк, а на белые хлопковые простыни, от которых тут же начинает исходить запах кондиционера для белья и природный аромат альфы; он здесь особенно насыщен, в отличие от остального дома. Чонгук нависает сверху, размещаясь между разведённых ног омеги. Жадно целует мягкие губы, скользит ниже, спускаясь по шее до груди. Покусывает и облизывает, наслаждаясь тем, как разгорячённое тело под ним мечется, ёрзает, толкается бёдрами вверх, даря себе трение. Они оба всё ещё во влажном нижнем белье, что должно остудить их, но на самом деле напротив, только ещё больше показывает, насколько они разгорячены. Чонгук, пока ещё может здраво мыслить, тянется к прикроватной тумбе, достаёт оттуда несколько квадратиков презервативов, бросая их рядом. Он забрасывает на свои бёдра ноги омеги, сжимает их, прижимает разгорячённое тело плотнее к себе, проводит носом вниз по коже, глубоко вдыхая аромат кокоса, упиваясь им и пьянея. — Как насчёт того, чтобы забраться на меня? — спрашивает Чон, смотря сверху вниз на омегу с озорной улыбкой. Он не хочет, чтобы между ними витала неловкость или напряжение. Никакого напряжения, кроме сексуального. Он хочет расслабить Чимина, передать тому власть и контроль, чтобы тот почувствовал, что он может управлять им, а Чон достаточно толерантен, чтобы позволить это, не зацикливаясь на своей позиции альфы. Чимин не говорит ни слова, давит Чонгуку на плечо, давая понять, чтобы тот отстранился, давит сильнее второй раз, чтобы заставить Чона лечь. Он и правда ощущает, что может управлять им. Пак забирается сверху, возвышается над Чоном, выпрямляет спину, осматривает сильное, загорелое, подкаченное тело под собой. Чувствует под бёдрами давление, даже не может представить, насколько большим может быть Чон, его возбуждение опьяняет. Чимин исследует Чонгука. Скользит руками от плеч по рукам до запястий альфы, снова поднимается наверх и спускается уже вниз, очерчивает грудь, пресс, доходит до самого пояса купальных шорт. Чонгук лежит под ним послушным псом, которого гладит хозяин. Он сжимает бёдра Чимина, скользит вверх до ягодиц, поднимается к талии и повторяет всё снова. Действует инстинктивно, на самом деле его глаза закрыты, и он подставляется под ласки омеги, пропитывается ими, ощущает, как по коже бегут мурашки. Ему щекотно, приятно, голову кружит начинающий усиливаться аромат кокоса. Он в персональном раю. Чимин завороженно следит, как брови Чонгука слегка заламываются, когда он проводит вдоль его тела чуть с нажимом, даже используя короткие ноготки, от которых остаются красные, быстро исчезающие полосы. Чонгук на это не протестует, он только сжимает в своих руках половинки Чимина сильнее, вдавливает в себя, проходясь вставшим членом по ложбинке. Их разделяет всего пара слоёв ткани. Паку слишком нравится видеть на этом лице гримасу удовольствия. Он спускается к груди альфы, целует её, идёт ниже и доходит до резинки шорт. Чон под ним в этот момент замирает. Он впервые открывает глаза, чуть приподнимается на локтях, смотря на лежащего в его ногах омегу, желая понять, что тот планирует делать дальше. А омега жаждал этого внимания. Он, глядя альфе в глаза, тянется к резинке шорт, начиная их стягивать вниз по ногам, а после демонстративно отбрасывает в сторону, снова ложась на чужие ноги. Глаза Чонгука загораются огнём. В них желание, восхищение, страсть. Он дышит глубже, сжимает в руках простыни, чтобы не притянуть омегу к себе; облизывает губы, и Чимин повторяет этот жест. Он не сводит глаз с альфы, опускается ниже, берёт в руку его член, подставляет к своим губам, начиная натягивать их на головку. Чон официально сдаётся. Он громко со стоном выдыхает, откидывается снова на подушку и прикрывает лицо локтем, не имея способности смотреть на такого соблазнительного Чимина. Омега нахально его дразнит: обсасывает только головку, скользит по ней языком, выпускает с громким чмоком и толкает за щеку. Опускается по длине предательски медленно, помогая себе рукой. Он не может заглотить на всю, лишь до середины, но приносит удовольствие Чону даже с такими минимальными навыками. Чонгуку приходится сдерживать себя, чтобы не податься бёдрами вверх. Он вплетает руку в мягкие волосы омеги, сжимает их, но прилагает все усилия, чтобы не давить и не заставлять давиться. Комната наполняется пошлыми причмокиваниями и тяжёлым дыханием двух тел. Она пропитывается запахом секса, природным ароматом миндаля и кружащим голову кокоса. Чонгук заставляет себя приподняться снова. Он готов спорить, что картина омеги с его членом во рту заставит сдаться. И оказывается прав. Губы Чимина блестят от слюны и предэякулята Чона, они раскраснелись, как и всё лицо омеги. Его глаза влажные, на щеках пара дорожек от слёз, глядя на которые рука Чонгука сама тянется к ним, чтобы стереть. Он касается мягкой кожи, убирает влагу, а омега ластится под это прикосновение, впервые отрывая от него глаза, прикрывая их, тычась в ладонь Чона носом. Сердце от этого замирает, делает паузу между ударами, а после эхом отдаёт прямо в голову. Малыш доверяет ему, трётся об него, выглядит таким податливым, но это именно он имеет в этой комнате и постели всю власть. Чимин по сомкнутым губам водит головкой, скользит ей по щеке и снова прижимает к губам, всё ещё прикрывая глаза и ластясь при этом под большую сухую ладонь альфы. Чонгуку достаточно. Он ощущает, как нарастает возбуждение, как узел скручивается внизу его живота, готовый вот-вот взорваться. Чон обхватывает двумя пальцами острый подбородок, чуть тянет на себя, и Чимин понимает — его просят приблизиться. Он снова садится на бёдра Чонгука, склоняется, прижимается к чужой груди своей, чтобы встретиться с альфой в поцелуе. Чон прижимает омегу теснее к себе, ведёт пальцами вдоль позвоночника, упивается тем, как Чимин там чувствителен. Он начинает елозить на альфьих бёдрах, выгибаться в пояснице, пытаясь уйти от прикосновений, и едва слышно недовольно постанывает в губы напротив. Чонгук скользит руками ниже, доходит до чужих бёдер, сжимает в руках половинки, проскальзывает под бельё, разводя их в стороны, проходится пальцем по ложбинке, толкаясь на пробу во влажную, истекающую природной смазкой дырочку. Омега мычит Чонгуку в губы, отрывается от них, тычется носом в шею, начиная выцеловывать и покусывать её, позволяя альфе растягивать себя. — Ты такой потрясающий, — шепчет Чонгук на ухо Чимина, тяжело выдыхая в него, ощущая, как Пак замирает, а после сам подаётся назад, насаживаясь на палец. Он млеет от похвалы, от горячего дыхания альфы, от ощущений сзади. Он уже давно в каком-то забытьи. Не видит ничего, кроме отдельных деталей: рук Чонгука, губ Чонгука, его глубоких всепоглощающих глаз. Чимин начинает ёрзать активнее на чужих бёдрах, тянется рукой к своим боксерам. Чон понимает, сам стягивает их, оставляя омегу нагим. Пак наконец может своей кожей почувствовать возбуждение альфы. Ощущает горячую головку, что упирается ему в живот, истекающую смазкой и трущуюся об его собственный член. — Такой невероятно соблазнительный и чувствительный, — продолжает шептать Чон, толкаясь в омегу уже двумя пальцами. Он говорит это в самые губы, ловит их в поцелуе, затягивает в него, добавляя ещё один палец, понимая, что омега готов. Чонгук целует крайний раз особенно долго, при этом вытаскивает обильно смазанные в естественной смазке пальцы из дырочки и глушит протестующий стон в своих губах. Он дотрагивается до лица Чимина, убирает влажные, прилипшие ко лбу светлые волосы, заглядывая в глаза. Чону не нужно ничего говорить. Омега чувствует, как альфа слегка приподнимает его, приставляет член к дырочке, проводит влажной головкой по расселине, дразня ещё сильнее. Пак кивает, когда Чонгук смотрит на него с вопросом. Слова здесь излишни. Чон шарит рукой по кровати, находит один из квадратиков, брошенных туда ранее, разрывает его и раскатывает презерватив по стволу, смазывая смазкой омеги, что стекла ему на пальцы. Чонгук толкается всего на головку внутрь Чимина, как его уже окутывает жар и узость. Омега громко выдыхает ему в шею, упирается в плечо головой. Он сам подаётся назад, насаживается глубже, сводя с ума Чонгука, который едва справляется с нарастающим возбуждением. — Так хорошо, — хрипит Чимин, опускаясь до конца. Он не совершает фрикций, только чуть двигает бёдрами, крутит ими, привыкая к ощущению заполненности и заставляя альфу рычать. Чон хочет сорваться. Хочет сжать эти упругие половинки, развести их в стороны и начать толкаться по-звериному, так, как кричат его инстинкты, желание и нутро. Он чувствует дрожь во всём теле. Ощущает, как нервы напряжены и готовы вот-вот разорвать связь с реальностью, выпустив на волю зверя. Когда омега на нём начинает двигаться уверенней, к нему подключается Чонгук, толкаясь навстречу, удерживая на руках Чимина и насаживая его, проникая ещё глубже. Он чуть приподнимается, опирается спиной на спинку кровати, припадая губами к груди омеги. Выцеловывает её, прикусывая соски, зализывая их, наблюдая за тем, как тонкая шея Пака отклоняется в сторону, подставляясь под его губы, а голова запрокидывается от наслаждения. Рот омеги раскрыт в немом стоне, он ахает каждый раз, когда Чон толкается в него, попадая точно по простате. — Гук, — выдыхает Чимин, хватаясь за чёрные волосы в попытках отстранить альфу от своей груди, когда тот кусает её особенно сильно. Чон больше не старается не оставлять следов. Он ставит несколько засосов в менее очевидных местах и наслаждается ими, как временным клеймом на омеге, который сейчас полностью принадлежит ему. Он ублажает себя, успокаивает этими наливающимися красным пятнами, чтобы не сорваться и не поставить настоящую метку. Рот заполняется слюной, а на языке уже хочется почувствовать вкус крови. Его имя, сказанное с придыханием, хриплым, срывающимся на стон голосом только разжигает желание альфы. Он тянет омегу на себя, вплетает в его волосы руку, давит вниз, встречаясь с опухшими губами. Не жалеет их, всасывает и кусает, не даёт Паку вдохнуть, а вместе с этим просовывает руку между телами, сжимая в кулаке истекающий, с бордовой головкой член омеги. Чимина от переполняющего удовольствия подбрасывает. Чон до сих пор попадает при каждом глубоком толчке ему по простате. Пак не может дышать, он впивается в губы альфы поцелуем и стонет прямо в них, когда тот начинает надрачивать его член, приближая к разрядке. Этого недостаточно. Из-за того, что омега всё ещё на нём, Чон не может двигаться так, как того хочет. Он переворачивает их, меняет местами, снова возвышаясь над Чимином. Скользит взглядом по разгорячённому телу под собой. Пак загнанно дышит, его грудь высоко вздымается, руки раскиданы в стороны. Он двигается на члене Чонгука, прося его продолжить фрикции. Он невероятно близок к разрядке. Чон выполняет просьбу: обхватывает бёдра омеги удобнее, натягивает того на себя и начинает толкаться медленно и глубоко, с оттяжкой, задерживаясь внутри, давя прямо на чувствительную точку. Он не касается чужого члена, загорается желанием продлить эти ощущения для омеги, заставить его кончить без рук, что явно не входит в планы самого Пака. Омега ахает на каждом толчке, цепляется за руки альфы на своих бёдрах, а после тянется к истекающему смазкой члену, чтобы получить то, от чего всё его тело извивается. — Потерпи ещё немного, — сжимая руки омеги в своих и удерживая их над русой головой, говорит Чонгук, склоняясь ниже. Он не сбавляет темп, толкается так же глубоко, добавляя к этому ещё и покусывания на шее и груди омеги. Задевает зубами коричневую бусинку соска, всасывает её, чуть тянет и с громким чмоком отпускает. Всего оказывается слишком много. От количества удовольствия, накрывшего тело Чимина, от перемешанных в воздухе их с Чонгуком запахов, что кружат голову, он теряется. Ему кажется, что он снова оказался в том бассейне на руках Чонгука. Снова ощущает невесомость, словно он парит, словно Чон снова держит его тело в своих руках, не позволяя утонуть. Сознание Чимина удерживает только его собственное имя, которое раз за разом произносит альфа, добавляя к нему всевозможные комплименты. — Пожалуйста, Гук, — сдаваясь, молит омега. Чонгук подчиняется. Он и сам держится из последних сил. Чимин внизу туго сжимает его, обволакивая мягкими стеночками, а вытекающая естественная смазка громко хлюпает. Омега выглядит загнанным, так что Чон чуть отстраняется, опирается руками о белые простыни, начиная толкаться быстрее, неутолимо подталкивая того к разрядке, подгоняя и себя. Он следит за тем, как голова омеги запрокидывается назад от волны удовольствия, как открывается шея, а губы раскрываются уже в звонком стоне удовольствия. Чон опускает руку вниз по чувствительному телу, заставляя Чимина елозить, пытаясь уйти от прикосновений. Чонгук достигает низа живота, давит несколько раз на тазовые косточки, а после снова перемещает руку на сочащийся член на животе омеги. Он сжимает твёрдый ствол с багровой головкой сильнее, чем это того требует, стирает выступающую на кончике смазку, распределяет её по всей длине и начинает надрачивать в темп своим толчкам. Чимин кончает с громким стоном себе на живот, сжимая внутри Чона, который кончает внутрь омеги вслед за ним всего через несколько толчков. Мир на какое-то время исчезает. Чимин лежит влажный, загнанный, выжатый, на белых простынях, с дрожащими от перенапряжения ногами и понимает, что не понял, в какой именно момент Чонгук отстранился от него, выбросил презерватив и вытер его живот от собственной спермы. Он чувствует, как конечности наливаются свинцом, он не способен заставить себя пошевелить даже пальцем. В голове серый шум, в ушах оглушительный звук перекачивающейся по венам с невероятной скоростью крови. Во рту сухость, но чтобы от неё избавиться, нет никаких сил. Это впервые, когда Чимин оказывается настолько вымотанным. Чонгук появляется в комнате через какое-то время. Пак слышит сначала голос альфы за дверью, тот уговаривает Бама пропустить его, отчего губ омеги касается улыбка. — Дети требуют к себе внимания? — говорит хриплым тихим голосом Чимин, когда дверь щёлкает и в комнате раздаются приближающиеся шаги. — Бам негодует, что я дома и не играю с ним, — подтверждает догадки омеги альфа, забираясь на постель. Он тянет Чимина на себя, помогает тому чуть приподняться и протягивает бутылку тёплой воды. Это именно то, в чём Пак так сильно нуждался. — Чувствую себя ужасно, что отнимаю у Бама папочку, — говорит Чимин, опустошив половину бутылки и снова заваливаясь на кровать. — Тут есть ещё одна детка, которая нуждается в моём внимании, — заворачивая омегу в одеяло и ложась рядом с ним, говорит Чонгук. Чимин не может сдержать смешка и смущённый румянец, когда альфа называет его «деткой». Он прячет нос в чужой груди, ластится ближе, зарываясь в обволакивающие объятия. В момент максимальной своей уязвимости Пак чувствует заботу и любовь, которые ему так необходимы. Он не ощущает себя использованным или жалким, что иногда бывает, когда ты отдаёшь всего себя, а потом чувствуешь пустоту от отсутствия отдачи. Рядом с Чонгуком абсолютным образом комфортно и безопасно. Рядом с ним нет эмоциональных качелей, когда ты не знаешь, что именно он испытывает к тебе и схожи ли ваши чувства. Достаточно ли ты отдаёшь или достаточно ли ты сдерживаешь себя, чтобы не казаться холодным или излишне навязчивым. Ничего этого рядом с Чоном нет, несмотря на то, что они никогда не обговаривали характер их отношений, за исключением одного, самого первого раза на той пустой лестнице. После они никогда не признавались друг другу в чувствах, словно то, что они испытывали, было для них само собой разумеющимся. Слова были не нужны, пока Чонгук сжимал небольшую ладонь омеги, подносил её к губам и нежно целовал, когда в разговоре возникала пауза. Всё казалось очевидным, когда Пак уже прощался с альфой и тянулся к дверце машины, но разворачивался и целовал Чонгука ещё раз, потому что насытиться было невозможно. Любовь не должна быть безумной и уничтожающей, думает Чимин, ощущая, как сильные руки прижимают его ближе к горячему телу, а альфа зарывается носом в его русые волосы. Она должна быть спокойной и умиротворяющей, дарящей гармонию, уверенность и спокойствие душе, прямо такое, какое испытывает сейчас омега. Его прямо сейчас не тревожит ничего, но он забывает, что всё ещё является мотыльком, что подобрался слишком близко к пламени.