inner demons

      Чонину нравилось, когда Феликс цеплял на него кучи украшений, делал красивый макияж и наряжал в самые чудесные образы. Чтобы после повалить Чонина на ковёр или кровать и трахнуть пальцами так сильно, что весь макияж потёк, одежда слезла и села неопрятно, а украшения постоянно цеплялись или бились друг о друга, пока Ян трясся в экстазе.       Старший сильнее задирает ногу в чёрных колготках в крупную сетку. Настолько крупную, что ему ничто не составляет труда вбиваться пальцами между ягодиц Чонина. Тёмная юбка-накидка распахнута и почти совсем развязалась, открывая взору вид на прижатый сеткой к животу член. Глаза двигаются дальше и попадают на чёрный топ на тонких бретелях и ошейник на шее, к которому цепочкой присоединена пара мягких кожаных наручников. Ян руки не может опустить ниже груди, и эта пытка заставляет его жалко лепетать и умолять Феликса. Тот лишь смеётся в ответ своим чертовски низким голосом.       — Такой растянутый лисёнок для своего хозяина, — довольное мычание действительно отражает всю степень радости хёна, который сегодня для него — хозяин. Заколки с лисьими ушами удивительно крепко держатся на голове, но сейчас они мало чем заботят. — Неужели кто-то трогал тебя недавно?       Чонин мысленно отвечает, что да. Сегодня утром Сынмин трахнул его в душе быстро и грубо, и теперь фантомные прикосновение двух старших мешаются на медной коже Яна в адский коктейль похоти.       — Да уж, лисёнок уже использованный, — Феликс бессердечно и холодно отстраняется, словно ему действительно подсунули использованную одноразовую игрушку. Он вынимает пальцы из влажной, растянутой, растраханной дырочки и наиграно-брезгливо хватает младшего за щёки. — Распутный лис, что же мне с тобой делать?       — Трахни меня, хён-и, пожалуйста, — Чонин наступает во все ловушки Феликса, который как всегда только этого и ждёт: когда же младший окончательно ослепнет в желании быть взятым и вылюбленным. Однако прямо сейчас тот нарушил несколько правил, и ему необходимо преподать урок и напомнить о своём месте.       — Как ты смеешь так разговаривать со своим хозяином? Хорошие лисята всегда знают своё место и не открывают рот по всяким пустякам. Они дожидаются своего вознаграждения и ведут себя правильно, — Феликс говорит до отвратительного ровно и жёстко, не давая шанса, и если бы у Чонина были реальные животные ушки, то прямо сейчас они бы прижались к макушке. Он замер в трепетном возбуждении и восхищении. — А ещё в них всегда хорошо и узко, но с твоей разбитой дырочкой, малыш… — хищные глаза на секунду бросают ножи в лицо замершего мальчика напротив, после чего их обладатель хватает Чонина за бёдра и толкает, сгибая младшего пополам, но заставляя позже подхватить себя самостоятельно под коленями и держаться задницей кверху, расцепив наручники. — Нужно подтянуть твою попку, не думаешь?       Первый шлепок — всегда самый мучительный. Чонин сиреной взвизгивает, но его дырочка действительно трепещет от следующих после жгучих шлепков. Феликс держит лицо, не допускает ни малейшего намёка на эмоции, просто методично бьёт мальчика по ягодицам, уже представляя, как мило будут смотреться полосы от колготок, которые уже опасно натянулись на коже.       На шлепке двадцатом старший решает закончить. Он лёгкими массирующими движениями водит пальцами по алой коже, целует, наслаждаясь всхлипываниями и дрожью Чонина, и встречается с его глазами. Наручники возвращаются на место, разовая акция закончилась.       — Умница, — мягко, будто гладит по голове за хорошую работу, произносит Феликс. Ян, опьянённый своей похотью и удовольствием, только подставляется его рукам и мечтает дотянуться своими до хёна, но любая попытка опять душит его и причиняет боль. Послушные лисята так не делают. — Так ведь правда лучше?       — Лучше так, как считает хозяин, — блестящие глазки углубившегося в свою сегодняшнюю роль Чонина способны озарить всю планету, и Феликс искренне улыбается на его вид.       — Правильный ответ, солнце, — он прижимается ещё одним сладким поцелуем к аппетитной ягодице. — Ты хорошо себя чувствуешь? — тон нежнее шёлка, но настойчивый, чтобы парень под ним немного выплыл из-за миража.       — Да, всё в порядке, — шепчет Чонин в ответ и поджимает пальчики на ногах. Всё ещё в такой позе, он каким-то чудом наслаждается ей, ведь он так открыт и раздвинут для своего хозяина, что мозг плавится.       — Хён очень хочет, чтобы его лисёнок чувствовал себя хорошо, — внимание старшего постепенно уплывает из-за размазанного по лицу Яна блаженства, и он всё ближе двигается к его сфинктеру. — Хён расстроится, если его мальчику будет больно и неприятно.       Феликс бросает последний взгляд на младшего и присасывается ртом между его ягодиц, медленно вылизывая складки. Чонин теряется в этом и тихонько стонет, он едва может думать, пока его глаза закатываются, а скованные руки прижимаются к груди. Феликс мягко прижимает палец к сжатому колечку, но резко проникает, едва ухмыляясь замученному стону. Его палец проникает по костяшку, и он двигает им быстро, почти сразу добавляя и второй, и третий. Ноги Чонина трясутся, поднятые вверх, но он высовывает язык в щекочущем глотку удовольствии. «Хозяин» выходит из него несвязными мямлящими шепотками, и Ликсу нравится то, как он разрушил мальчика. Он спешит ввести в него небольшую вибро-пулю, на появление которой совсем потерявшийся в отчаянии Чонин выстанывает «спасибо», только потом осознавая, что это вовсе не Феликс в нём.       — Ты же помнишь, что мы должны запечатлеть твою красоту, малыш? — низкий голос на самое ухо мурашками бежит по телу, и Ян, чувствуя одновременно с этим давление на простату, выгибается навстречу, чтобы найти трение.       Старший преспокойно фотографирует и снимает его. Он придирчиво относится к каждому кадру, именно поэтому после пересматривать их — сплошное удовольствие. Чонин едва верил, что на снимках он, а не какая-то влажная мечта с порносайтов. Честно сказать, Феликс так ещё и боролся с его самооценкой: грёбаные подростковые загоны порой преследовали их мальчика слишком активно. На фото он видел свою сексуальность без всяких прикрас и додумок, и это становилось ценным. Ведь всё это не было пошлыми роликами от Чан-хёна, здесь была своя эстетика, отличная от других. Она возбуждала настолько же сильно, насколько восхищала.       Но когда Феликс перевоплощается обратно из трудолюбивого фотографа в требовательного хозяина — Чонин любит больше. Всё время съёмки он скулил и отчаянно тянулся руками вниз. Ему нельзя было кончать, а игрушка внутри неумолимо подталкивала его к этому. Глаза старшего полыхают, когда он медленно вводит свои пальцы в лисёнка и плавно вытаскивает вибро-пулю.       — Чего же ты хочешь сейчас больше всего, милый? — Феликс гладит его покрасневшие ягодицы, изредка прижимаясь губами к пострадавшей коже.       — Чтобы хозяин трахнул меня! — бьётся в истерике мальчик. — Я больше не нравлюсь хозяину, он расстроен?       Они все обожали это состояние. Когда Ян был готов на всё ради них. Тогда он будто бы напоминал им их самих, ведь они так же готовы стелиться перед мальчиком, лишь бы он был доволен. Просто это была более нежная, хрупкая версия. С Чонином нужно осторожно грубо обращаться.       — Я просто любовался своим лисёнком, сладость, — Феликс растягивает губы в улыбке, — ты так красив, что я не могу оторвать глаз от тебя.       — Значит, вы возьмёте меня прямо сейчас? Я так хочу вас, хозяин! — недовольный медлительностью, Чонин стучит по постели локтями и дрыгает ногами. Ему нужно было здесь и сейчас, и вряд ли получится ждать ещё хотя бы пару минут.       — Так долго терпел, — старший улыбается, отстёгивая цепь от наручников, чтобы руки остались сцеплены, а за шею теперь можно притянуть.       Он надвигается на мальчика резко, дразнит соски сквозь топ, когда раздвигает бёдра широко. Домашние штаны снимаются легко, рубашка уже давно болтается расстегнутая, так что ничего больше не мешает погрузиться во влажную тесноту Инни. Глубокое мычание выдаёт удовольствие Феликса, а громкие вскрики-стоны — Чонина. Темп у старшего быстрый и жёсткий, порой хаотичный, и это подкупает: это не плавные и выдержанные толчки Чана, не животный темп Чанбина, не вымеренные движения Сынмина. Это Феликс, и его чёткие хлопки бёдер друг о друга. Он придушивает, наматывая поводок на кулак, но держит чужие руки над головой в замке со своей ладонью, внимательно отслеживая подачу сигнала к прекращению всего. Однако Чонин вновь высовывает язык и прикрывает веером ресниц свои глаза, будто осознавая, насколько сильно он пал в жажде быть униженным и всецело принадлежащим кому-то, будто домашняя зверушка. До дрожи в ногах приятно.       Феликс плюёт ему на язык и толкается последние несколько раз, шепча о том, как приятно брать такого послушного маленького лиса. Чонин кончает почти одновременно с ним, будто найдя в этих словах разрешение, а после жадно ловит воздух губами. Наполненность преследует его даже когда старший покидает измотанное тело, он чувствует, как вязкая сперма вытекает из распухшего колечка мышц. Перед глазами пелена, но он не может не прошептать «спасибо, хён» прежде чем отрубиться полностью.       Феликс прибирает всё с лёгким чувством вины, что переусердствовал сегодня. Их мальчик не просыпается даже во время застилания новых простыней, просто спокойно позволяет перекатывать себя с разных сторон кровати. Его не тревожит и снятие топа, юбки, колготок и заколок-ушек. Ликс почти уверен, что стоит позвать старших, но Ян хватает его за руку в последний момент и тянет к себе под чистое одеяло. Наутро он обязательно убедит Феликса в том, насколько подобные вечера необходимы ему, даже если он сразу отрубается после пика. Он очень не хотел, чтобы старший волновался, и тот верил ему. В конце концов, для них всех нет ничего приятнее, чем доставлять своим любимым людям море удовольствия и быть причиной наслаждения.       И Чонину было только в радость подтверждать это с каждым своим хёном.