Комната отдыха

Риндо сегодня до безобразия взбешен. Очередная сделка накрылась из-за тупости некоторых персон — наушник летит в стену и, о чудо, не разбивается, хотя вполне мог, ведь на подобного рода вещах начальство обычно экономит и покупает самую дешёвую технику. Ран сегодня до удивительного спокоен, как уж без сковородки, тихо хмыкает, следуя по протаренному любимым братишкой пути да подбирая за ним ещё целеханький гаджет. — Проверь, — рекомендует старший и кивает на аппарат, что крутил меж пальцев как йену. — Мало ли, вдруг что-то полетело в микросхемах. Фиалка фыркает в сторону, руки на груди держит могильным крестом и часто стучит дорогим носком по кафелю, нетерпеливо дожидаясь лифт. — Мх, дай сюда, — выхватывает беспроводной ночной фурией, что орхидея только и успевает моргуть, и вставляет себе в ухо, нажимая на кнопку активации. — Включи что-нибудь. Мелодия до простого легка, звучит самый обычный встроенный в мобильный рингтон, под который Ран невольно качает головой. Рин хмурит брови и сощуривает глазенки терроризируя кнопку вкл/вкл нажатиями с несколькими переменными паузами в долю секунды. Рычит утробно, задирает голову вверх и, состряпав самое несчастное лицо на планете, горбит свою и без того не совсем идеальную осанку до первого пещерного человека. Не работает. Хайтани старший ухмыляется ожидаемо и первым заходит в лифт, продолжая слушать музыку. Никакого уважения. — Здесь плохая связь, может из-за этого молчит, — предполагает мужчина, уставившись в стекольную гладь, через которую преломлялся всеми цветами радуги мир снаружи. — Вдруг включится, когда мы выйдем из офиса. — Думаешь? — младший немного стихает и опирается на турникет бедром, постукивая коготками по железке, заляпанной чьимо-то жирными ручищами. Честное слово, понять не может откуда столько разводов, а ведь только первая половина дня в таком редком месте. Нос морщит и тут же убирает руку, сунув её в карман. — Ай, в пизду. Сам потом закажу нам нормальные и прочные, чтобы больше такой хуйни не случалось. Ран лишь жмёт плечом, погружаясь в мысли вместе с песней и не сразу замечает, как незамысловатая мелодия прекращает свое звонкое звучание, сменяясь неприятной вибрацией в кармане пиджака. Вызываемый абонент «Рапунцель». Мужчина мельком глядит на контакт и водит пальцем по кругу: принять или отклонить. Вообще в голове проскакивает здравая мысль, что могут звонить по какому-то важному делу или так, спросить что-то — у Хаджиме с Хайтани всегда разговор короткий и ничего в себе не несущий. Украдкой ведёт к зелёному значку и слышит потустороннее шуршание. — Коко? — Трахнешь меня сегодня? В наушнике не иронично забарахлило. Старший постучал по нему указательным, а потом выдохнул, когда бархатный голос снова вышел с ним на связь. Пора бы уже привыкнуть, что юноша не может усидеть на месте и из-за этого часто случаются помехи. Вот, как сейчас. Может то шутка плохой связи? Или разыгрывающий бот? Рин изгибает бровку дугой и косится вопросительно на остолбеневшего брата, а потом выходит из лифта летящей походкой. — Чего? Вряд ли, конечно, Рану послышалось: техника хоть и хромала из-за своего качества, но Коко это сказал таким тоном, что никакой плохой звук его не перебьет, лишь устроит так, чтобы настроение уловил даже самый последний идиот на планете. Вряд ли, конечно, ему послышалось — но лучше бы так. Посреди очередной важной миссии думать о сексе совсем не приходилось, так ещё и рядом ошивается брат, явно ждущий ответа или хотя бы какого-то разговора. Хорошо бы с Риндо поболтать, на самом деле, ведь у него сегодня просто отвратительное настроение и надо бы как-то его расслабить, да и- — Так трахнешь или нет? — Ты серьезно сейчас? Хаджиме мечтательно выдыхает в микрофон где-то там у себя в кабинете, отчего в наушнике снова барахлит, а потом — видимо — принимается ерзать на месте, пуская еще больше помех. — Я когда-нибудь бываю несерьезным? Да, еб твою налево, Коко. И хочется ответить, мол, ты прямо сейчас во время разгара рабочего дня разговариваешь со мной про секс, смею предположить, что это прям Олимп несерьёзности. Хотя, я не против. И хочется ответить, мол для такой важной персоны и главного дипломата всего Бонтена — и немного Токио — ты вообще удивительно не такой уж и серьёзный человек, Хаджиме, с вот этими всеми твоими привычками повыебываться в любой непонятной ситуации и устраивать бесконечное испытание моих нервов. Хотя, и тут я не против. Это подогревает интерес. Хочется многое ответить, вообще-то, но вместо этого Ран вдруг останавливается и оглядывается назад от того, что перестал чувствовать присутствие Рина — тот застрял каблуком в решётке и пытается теперь высвободить себя из этих неожиданных "зыбучих песков". Причем пытается освободиться с таким драматизмом, что личико жалобно кривится. М-да уж, вот так и играй с Санзу на желания, потом весь день на каблуках маломерках ходишь. Не то, чтобы Ран был против такой выходки двоих идиотов, просто... Могли бы хотя бы на размер больше взять. Как презервативы подбирали, честное слово. А вот если бы спросили совета у Коко, то он бы точно помог подобрать нужное... — В этих брюках у тебя просто отпадный зад, — говорит Коко — вспомни солнце, вот и... Хаджиме — и подозрительно высоко мычит, — Я тебе об этом говорил? Сейчас вот вообще не время, но Ран все равно на всякий случай опасливо оборачивается в поисках запрятанных в кустах розы папарацци: у Майки везде камеры распиханы, но не мог же он... блять, он реально не мог, господи, это всего лишь офис на другом конце города, о котором никто ничего знает. — Ты не видишь мой зад, сладкий, — отвечает Фиолетововласый спокойно и наметанным взглядом оценивает периметр, а потом подлетает к Риндо, чтобы помочь ему с неприятностью. Блин, не стоило, наверное, брать трубку, чуйка ведь говорила... — И? — переспрашивает Хаджиме с наездом в наушнике. — Я твою блядскую задницу во всех ракурсах видел, она в любых вещах супер, родной. Младший братишка жмурится, когда старший вытаскивает его туфлю из решётки и оглядывает обувь по настаиваю фиалки, мол, вдруг каблук поцарапан. Поцарапан, да. Но и нога Рина не в порядке. Подвернул, судя по всему, когда торопился. Придётся теперь тащить под руку до парковки, что находилась за три пизды далеко от них. Вот не задача, ещё и на ухо так неудобно подсели... Коко в наушнике вдруг откровенно и только совсем чуть-чуть артистично стонет — у него там свой театр одного — или нет — актера с — точно — рукой на члене и — пожалуйста, не надо, Рану будет не очень удобно пояснять свой стояк Рину — возможно, пальцами в заднице. Кретин беловласый. Пиздец. Дожили. — Ты там... — Хайтани старший шумно сглатывает от всего подряд, отвернув голову в противоположную от брата сторону. — Ты там себя трогаешь? Дипломант отвечает не сразу, еще пару раз стонет так же пошло и без лишних стеснений, а потом вдруг хлюпает так, что все сомнения у старшего отпадают сразу. Коконой реально решил трахнуть себя прямо так, прямо во время работы, зная, что Ран, возможно, сильно занят важными посиделками среди переговоров из-за очередного контракта и контролированием от чего-то взволнованного братика. Сучка, блять, ну какая же сучка. Иных слов тут не подобрать. — Хочу тебя, — выдает зефирный прямо ему в ухо, а голос срывается, прерывается и выдает все возбуждение, как на ладони. — Слышишь? Еще пару шагов и, кажется, они пришли к нужному месту. Машина, в которой они приехали вместе с другими работниками, ещё не уехала и дожидается своего часа. Хоть что-то радует. — Хочу, чтобы ты меня трахнул, — продолжает юноша, снова что-то там вертится, шубуршит непонятно чем у себя в кресле, а у Рана перед глазами только его приоткрытые влажные губы и длинные красивые пальцы на таком же длинном и красивом члене, — Хочу, чтобы ты вставил мне прямо сейчас, слышишь? Хочу, чтобы я плакать начал от того, как мне... ой, блять... от того, как мне хорошо... от этого хочу плакать... Вот и как тут теперь важным спасательным делом заниматься, если думается только о том, как Хаджиме часто от оргазма плачет? Глаза у него ужасно чувствительные, и он сам весь такой невозможно чувствительный, так что каждый раз на ресницах слезы собираются и по щекам — Коко лицо в ладонях прячет смущённо, но не сопротивляется, когда Ран эти ладони с него снимает, потому что на такое грех не посмотреть. Губы кусает, жмурится, скулит и выгибается от каждого толчка, просто охуенный, блять, какой же охуенный, это нереально... — Знаешь, твой рот меня однажды доведет, — сообщает мужчина и только потом понимает, что вокруг него как-то слишком тихо стало. К лучшему, конечно, да и Риндо вроде как признак жизни подаёт под боком — держится, правда, еле-еле от боли в ноге, но продолжает ковылять, проклиная все на свете, так что... — Знаю и однажды обязательно доведет, — обещает Хаджиме, усмехается, а после опять громко стонет, хлюпает литром — так кажется Хайтани — смазки в себе, но засмеяться, сука, и тут умудряется высокой нотой. — Поставишь меня на колени, м-м? Трахнешь мой рот? ~ Ну пиздец. Хочется разбежаться, прыгнуть со скалы после такого. Теперь Коконой сбивается уже через каждые два слова, дышит часто-часто, иногда так знакомо всхлипывает и матерится. Вот-вот кончит там, охуеть просто, кончит прямо сейчас. И без него. Даже обидно немного — много. — Нет, я не хочу сосать тебе, не подумай. Так говорит Хаджиме. — Я хочу, чтобы ты трахнул мой рот, Ран. И так говорит Хаджиме. — Я хочу, чтобы было много слюны и смазки, прямо как в тот день, помнишь? О-ох, ну конечно помнишь... Подержишь меня за волосы? Пиздец, трахни меня, бля-я-я, чёртов Хайтани-и-и... Так тоже говорит белоснежный, а потом замолкает, потому что переживает там свой одинокий — или нет — но все еще яркий — у него других не бывает — оргазм. Ран работает скорее на автопилоте, когда помогает раскрасневшемуся Рину подняться в машину — тот садится на сидение, а потом только отводит взгляд, соприкоснувшись жопой о мягкость кресла. — Та-ак, мы возвращаемся, Коконой, — говорит старший и присаживается рядом с братом, кивает водителю и они трогаются с места, так что можно продолжить говорить, но чуть тише, переходя на будоражащий шёпот. — Не расслабляйся там, слышал? Я трахну тебя прямо в твоем кабинете, красотка. История подходит к своему логичемкому завершению: Ран ухмыляется уголком рта довольным Чеширом, когда Хаджиме встречает их одетый в свою привычную одежду, но очевидно — для него — затраханный, а дальше... ...а дальше Риндо вытаскивает из уха предательский наушник и бьет им о стол со всей своей дури, что тот разваливается на части и летит всеми детальками в разные стороны. Послушал, блять, сто часов тишины. — Ma chérie, — светловласый хмурится, стараясь принять серьезный вид. — За что так с техникой? Коко догадывается позже. Сначала доходит до Рана: и о том, почему Риндо таким краснючим раком был, и о том, чего это он так взгляд отводил и на протяжении всей поездки ерзал, как не в себе, на месте. Вот же ж маленький... — Вы, блять!.. Заебали! — и уходит, сдергивая пиджак с кресла с такой силой, что тот бедный валится на пол. Присутствующие жмурятся от неприятного грохота. — У него был рабочий наушник и он все слышал? — Кажется. — Стыдно-то как, — да кому ты там чешешь, стыдно ему. Ни капли совести не слышно и не видно. Нижнего белья под его одеждой не видно тоже. — Заметил, как он завелся? — Позови его в следующий раз с собой. Пусть отдохнет малыш. ~