Прагма

***

      Здесь любой, даже самый смелый, чувствовал бы себя неуютно, а осознав, что выхода нет, стал бы заложником собственного разума, щедрого на искаженные угрожающие образы. В коморке, лишённой света и притока свежего воздуха, едва ли было можно свободно раскинуть руки. Она была завалена каким-то хламом, который с грохотом валился на пол от любого движения. Люциан изо всех сил колотился в дверь и кричал. Это длилось час или два, пока в какой-то момент юноша не замер и, закрыв лицо руками, опустился на колени. Тело пробило крупной дрожью, по щекам катились слёзы, а взгляд метался по темноте, в надежде зацепиться хоть за что-то. Но ничего не находилось. Юный лорд зажмурился и поджал колени к подбородку, крепко обнимая ноги. Соль и горечь жгли глотку. Здесь, отрезанный от света и общества, он впервые за всё время осознал, что как прежде уже не будет. И если и будет, то очень и очень не скоро.       — Что же мне делать? Хоть бы кто подсказал… — прохрипел Люциан и стиснул зубы, чтобы сдержать очередной всхлип.       Неожиданно тьму разрезало слабое синеватое свечение, которое могло бы быть плодом воображения. Однако чужой голос, точно свалившийся за шиворот лёд, оказался вполне реален и звонок.       — Бортовой помощник, Омела-тринадцать к вашим услугам, — долговязая фигура, не понятно как поместившаяся этом гробу на полчеловека, учтиво склонила голову и улыбнулась. Незнакомый бортовой помощник отличался от того, что встретил юный лорд. Он не занимал чужие отражения, а был полноценной объемной голограммой. В нём угадывались мужские черты, несмотря на длинные локоны и тонкие запястья. Из военной формы на помощнике был только мундир, а остальные части тела скрывала сдержанная одежда, но с кроем совсем не по бортовому уставу.       — Только этих тупых «Омел» тут не хватало. Свали. И без тебя тошно.       Голос Люциана был слабым и осипшим. Юноша сжал свои колени сильнее и вновь склонил голову в надежде спрятаться за растрепавшимися светлыми прядями. Однако он не мог знать, что у Тринадцатого на то было другое мнение.       — Мне они тоже не нравятся, — легкомысленно махнул рукой помощник и, пользуясь тем, что он голограмма, улегся под потолком, растянувшись на невидимой плоскости. — Так в какую переделку попал, красавчик?       — Что? — удивился Люциан, недоверчиво всматриваясь в изображение. — Ты как-то странно говоришь.       — Странно ли для бортового помощника? Да. Странно ли для программы с искусственным интеллектом? Ничуть, — с долей хвастовства потянул Тринадцатый, демонстративно рассматривая свои ногти, словно ждал новый восхищенный восклик.       — Совсем как человек, — едва слышно прошептал юноша. Его мир в очередной раз встал с ног на голову. Для аристократа держать беседу с кем-то кроме равных было странным занятием, тем более с программой, но сейчас, когда привычное и понятное рушилось на каждом шагу, Люциан больше не мог так ревностно держаться за постулаты дворянского воспитания.       — Ну, мой прототип наполовину человек, а я сам цифровой код, так что технически это не совсем верное утверждение. Ещё вопросы? Недоумение? Восхищение?       Бортовой помощник окрашивал слова в эмоции при любом удобном и неудобном случае. Иногда это было уместно, но чаще всего нет. Смысл его речи, проходя через фильтр оттенков, искажался до неузнаваемости и вызывал только больше вопросов.       — Твой прототип? Что-то не совсем понимаю.       — Смотри, — всплеснул руками Тринадцатый и спустился на пол к мальчишке. — Когда «Омел» только создали, мы были стандартными. Одно лицо, один голос, один протокол. Однако пользователи посчитали такой интерфейс слишком пугающим, многим хотелось видеть привычные образы. Так у каждого бортового помощника появился свой прототип, исходное существо, с которого взята внешность и поведение. В свободное от службы время нас переписывали сами обитатели Линкора. Обычно нам присваивали образы своих возлюбленных и родных, чтобы не так сильно скучать в разлуке.       — А почему ты сидишь здесь? Выходит, каждая «Омела» может просочиться туда, куда захочет?       — Нет, ареал обитания зафиксирован за каждым помощником. Я что-то вроде пасхалки, красавчик, — усмехнувшись, подмигнул помощник но затем как-то устало потянулся, разминая плечи. — А если серьёзно, то я плохо управляемый и своевольный, поэтому меня и закидывает в разные хозпомещения, чтобы не мешал.       Ответ звучал странно, и юный лорд закономерно нахмурился, искоса поглядывая в сторону голограммы.       — Зачем содержать такую «Омелу», если можно просто стереть?       — Не можно, — с какой-то гордостью в голосе ответил Тринадцатый. — Мой создатель будет в ярости, если хоть один нолик выпадет из моего кода. Никто и пальца не поднимет. Иначе создатель устроит всем разнос.       — Твой код написал Моргрун?       — Фу-ты-ну-ты! Посмотри, какой я классный! Этому консерватору никогда не спроектировать такой крутой интерфейс.       — Так кто тебя сделал, если не секрет?       — Хммм… Если мне не изменяют записи бортового журнала, вы с ним уже виделись.       — Когда это?       — Так, парень, ты меня уже достал своими вопросами, — огрызнувшись, внезапно переменил настрой Тринадцатый, однако с каждым новым словом вновь заговаривался и добрел, расплываясь в улыбке. — Справочное бюро это к Омеле-сорок-семь, долбанутой дамочке-дриве. Только не лапай, а то прибьёт. Характер и самообучение урезали, протокол свободы действий ограничили, а эту хрень не убрали. Дилетанты. Неудивительно, что Омела-один самоуничтожилась.       — Самоуничтожилась? Но как?! Как программа может самоуничтожиться?       Чем больше Люциан говорил с Тринадцатым, тем больше вопросов рождалось в его голове. А те что озвучивались — были малой долей борьбы пытливого разума. Вряд ли юный лорд когда-либо настолько сильно тянулся к знаниям как сейчас.       — Как-как? Если слишком очеловечить, то и такое может случиться. Вот поэтому остальных Омел деградировали, образно выражаясь с многотомного романа до телефонного справочника, — назидательным тоном поделился помощник, вознеся палец к небу с видом достойным древнегреческого философа. Несмотря на безграничное самолюбование прототипа, программа всё же была создана помогать гостям и обитателям Линкора. — Так что? Так и будем пялиться друг на друга или ты всё же расскажешь, что случилось? Но если не хочешь говорить, можем перекинуться в картишки.       — Меня, кажется, наказали, — тяжело вздохнул Люциан и смахнул с ресниц остатки солёной влаги.       — О, парень, сколько тебе лет, чтобы тебя в угол ставить? Староват ты для этого.       — Старший муж наказал, — от всей души пожаловался юный лорд, и легко вздохнул, немного расслабившись и устроившись на полу поудобней.       Тринадцатый расплылся в нелепой, незнакомой аристократу улыбке и вкрадчиво спросил:       — Плохо сосал?       — Что за вздор?! — подорвался с места Люциан, краснея и во все глаза всматриваясь в голограмму.       — Хорошо сосал, а тебя заперли в чулане с пылесосами?! Какой беспорядок! — в той же возмущённо-невинной манере ответил Тринадцатый, но слова его разнились с мимикой, отчего юношу пробило на нервный смешок. Омела тем временем не унимался, добивая неокрепший мальчишеский разум. — А. Ну хотя-я-я… Логично-логично. Пылесос к пылесосам.       — Теперь понятно, почему тебя тоже заперли, — огрызнулся Люц, однако кислая мина недолго отравляла утончённые черты. Смех, громкий и болезненный, перехватил дыхание. Юноша смеялся от всей души, до боли в поджилках, как никогда не смел смеяться. Когда, наконец, воздух вновь расправил лёгкие, обжигая сознание чем-то опьяняющим, чем-то лёгким, Люциан прикрыл глаза и замер. Он молчал несколько мгновений, прежде чем желание облачилось в мысль и разрезало тишину:       — Хочу свалить с этого чёртова корабля.       — М, ясно. Ты дурак, — хохотнул Тринадцатый и развёл руками. Для пущей наглядности он покрутил у виска, чтобы ещё более красноречиво выразить отношение к затее мальчишки.       — С чего бы?       — Шаттлом управлять умеешь? А приземляться? А если потерпишь крушение прямо в открытом пространстве? О, давай ещё вспомним пиратов, электро-магнитные бури и аномальные зоны, а ещё вспомним то, что ты хочешь сбежать с вооружённого до сатанинских зубов военного Линкора Имперского флота. Понимаешь, есть в жизни такой закон, «если что-то плохое может случиться, то оно обязательно случится».       Люциан хотел было раскрыть рот, чтобы парировать доводы собеседника, однако помощник цокнул языком и скрестил руки на груди, продолжая наставлять неразумное дитя:       — Вместо того, чтобы упираться рогом, лучше поживи денёк по правилам Мора, без жалоб и нареканий. Поумерь гордость, попроси у него помощи не как у обязанного тебе или угнетающего тебя, а как у равного. И ты увидишь, что на самом деле Мор не такой и плохой.       Теперь Люциан не выказывал возражений. Под внимательным взглядом «Омелы» он сильно задумался, да настолько, что не заметил как прикусил фалангу пальца. Когда-то эту привычку с усилием искоренял из сына глава семьи Ар’сад’даи, однако, видимо, отцовский ремень оказался недостаточно крепок.       — А если не получится? — закономерный вопрос оторвал юношу от непристойного для аристократа занятия. Уголь омутов в обрамлении светлых ресниц, обрел некоторую прямоту и серьезность.       — Ты знаешь, где меня найти, — подмигнул Тринадцатый и хитро улыбнулся. POV адмирал Моргрун Отто       Злость клокотала в груди, зверем вгрызалась в кости и плоть. Я думал, что давно обрубил корни лишних эмоций, избавился от этой дряни. Осквернённый первобытной заразой разум отказывался возвращаться к рабочим вопросам. Как бы я ни старался собраться, тексты отчётов расплывались перед глазами бессмысленным набором букв. Пальцы подрагивали как у конченного наркомана, загибающегося в очередной ломке.       Я понимал, что донести что-то до избалованного мальчишки будет непросто, но и не ожидал такого от себя… Какого чёрта он так похож на неё? Эти глаза. Волосы. Скулы. Надрыв голоса и излом бровей. И дело не только во внешности. Характер величиной не больше детского каприза, некогда любимый и также горячо проклинаемый, был точно срисован с неё. Бледный призрак прошлого оказался сильнее, чем я мог представить.       Меж тем разум дотянуться до одной светлой мысли и вспомнил о старом портсигаре. Листья табака, выращенные на приземной станции снабжения, иссушенные и похороненные в папиросной бумаге, наконец исполнили предназначение. Горло, отвыкшее от горечи никотина, саднило, но с каждой затяжкой становилось легче.       — Адмирал, есть минутка? Пришли результаты вскрытия, — от очередной затяжки оторвал голос Умеды. Он что-то вяло перепроверял в ридере и неуклюже-сонно поправлял очки. М-да, отсутствие отдыха отравляло в этот день не только мою жизнь. Когда полуатал*, наконец оторвался от планшета, его лицо исказило выражение священного ужаса, а вскрик едва не оглушил. — О, Боги! Вы курите?!       — Храню кое-что… на всякий случай.       — Не знаю что и сказать, — нахмурился Умеда и недоверчиво покосился на смятый бычок. — Мне как врачу больно видеть, как вы травите себя… этим…       — От одной не убудет, — отмахнулся я, опасаясь, что укор перерастёт в полноценную лекцию о вреде здоровью. — Так что ты хотел?       — Результаты вскрытия наёмника, — на удивление быстро отступился полукровка, вот только его пристальный взгляд отчитывал меня и без всяких слов. В попытке скрыться от изощрённой пытки, я переключился на ридер.       — Так… Подушечки пальцев отполированы, все зубы заменены на имплантаты, кровь и органы заменены на синтетические, ДНК тканей переписана. Годного материала едва хватило на анализ. И как результат?       — Никак. По базам не числится, — вынес неутешительный вердикт доктор, но покидать кабинет не спешил. Недосказанность колола затянувшимся молчанием, моим любимым оружием, против которого сам я был бессилен.       — Ты хотел что-то ещё?       — У меня есть к вам просьба личного характера, — вновь поправив очки, начал Умеда. — Будьте мягче с вашим Младшим. У него есть некоторые особенности нервной системы, которые очень долго усугублялись неверно подобранными препаратами. Не угробьте результаты моего лечения, пожалуйста.       В ответ я поджал губы и сдержанно кивнул. Ненавижу входить в чужую ситуацию, ведь только подобное случалось, я больше не мог оставаться равнодушным. Жить с закрытым сердцем многим проще. Но просьбу Умеды я не мог игнорировать. Портить работу своего подчинённого — ниже любого достоинства.