Устрой себе маленькое Рождество

      Эта комната была очень маленькой, практически всю ее площадь занимала кровать и просторный белый подоконник, на котором легко могли поместиться даже три человека. Здесь было достаточно светло из-за большого окна, но почему-то создавалась какая-то холодная атмосфера – как будто помещению не хватало чего-то, хотя бы комнатных растений. Белые стены, окна, незакрытые тюлем или шторами, неаккуратными стопками сваленные учебники на настенных полках вместе с какими-то вырванными листами, пустой подоконник. Сенджуро осмотрелся, неловко застыв на пороге, переминаясь с ноги на ногу, а потом перевел взгляд на своего спутника.       – В общем, как-то так я живу, – стушевавшись, развел руками парень, запустив руку в волосы и отводя взгляд в сторону. Молчание мальчика он расценил по-своему, решив, что комната совсем не понравилась ему. – Ты можешь менять здесь все так, как хочешь – я совсем не против. Тебе здесь не нравится? Мы можем в гостиной отмечать, там места больше и как-то получше…       – Нет, здесь очень хорошо! – поспешил разубедить его младший Ренгоку, после чего еще раз осмотрел комнату. – А… вы никогда не украшаете дом к Рождеству?       – А что, нужно? – пройдя к кровати и опустившись на нее, на полном серьезе спросил Аказа, и мальчик, не ожидавший такого странного вопроса, даже как-то растерялся, пожав плечами. Нужно ли было украшать дома на Рождество? Такой вопрос никогда не возникал у него в голове. Без украшений почувствовать праздничное настроение было куда сложнее. Да и праздничные хлопоты не могли не приносить радость. В доме Ренгоку к Рождеству всегда появлялись мерцающие гирлянды, яркие игрушки и другие праздничные украшения, но тут все было по-другому. Его продолжительное молчание снова вынудило Аказу смутиться, и тот пожал плечами. – Если хочешь, тогда давай попробуем украсить. Время есть еще.       – А вы точно не против?..       – Да я начну прямо сейчас, если ты хочешь! – он суетливо вскочил на ноги, готовый метнуться за этими чертовыми украшениями куда угодно, только чтобы мальчик был доволен и счастлив. О том, как и чем можно украсить квартиру под Рождество он не имел не малейшего понятия – в доме давно не было никаких игрушек или гирлянд. Однако младший Ренгоку тут же оказался возле него и ласково положил руки на плечи, препятствуя его стремительным движениям. На губах у мальчика расцвела смущенная улыбка, и Аказа замер, как завороженный смотря на него, позабыв обо всех своих намерениях.       – Тогда давайте украсим вашу комнату вместе. Я счастлив, что буду отмечать Рождество вместе с вами, Хакуджи-сан. Я верю, что это будет прекрасное время, – он, привстав на носочки, дотянулся до чужой щеки, оставляя на ней нежный поцелуй. Лицо парня расцвело пунцовым цветом, а в груди сердце, пропустив удар, вдруг принялось стучать быстрее. В такие моменты он чувствовал, что от переизбытка эмоций готов сигануть в окно: Аказа был уверен, что сможет полететь. Уже только одно слово или улыбка Сенджуро заставляли глупо улыбаться и его самого, нести какой-то бред, вести себя нелогично, а уж полученный поцелуй… От счастья даже ноги становились ватными.       Эта была их первая совместная ночевка, и то, что она выпала на самый канун Рождества, совпадением не было. Они начали встречаться не так давно: их отношениям не было даже месяца. Но когда Сенджуро узнал, что Аказа собирается все праздники провести дома в полном одиночестве, то почти в порядке ультиматума – что в его исполнении выглядело особенно смешно – потребовал от него приглашения в гости. Старший был обеими руками «за», а поскольку он жил один, то они уговорились отпраздновать Рождество вместе у него на квартире.       Когда Аказа впервые увидел этого мальчишку, он даже и предположить не мог, что будет так сильно привязан к нему. Всего месяц отношений заставил его окончательно уверовать в то, что без Сенджуро Ренгоку его жизнь просто потеряет все краски. Своим появлением в жизни Хакуджи он перевернул все: его безграничная доброта и преданная любовь были для парня чем-то схожими с небесными дарами. Как человек мог быть настолько добрым и честным, у Аказы просто не укладывалось в голове.       В то время он пребывал в каком-то странном состоянии, точно спал и видел кошмар наяву. Половину из того, что с ним происходило в тот период, Хакуджи не мог вспомнить. Да и вспоминать об этом, бередить рубцы на своей и без того истерзанной душе он не слишком хотел. Каждый день проходил, словно в тумане. Он под холодным ливнем шатался по каким-то подворотням, дрожащими, сбитыми в кровь руками безуспешно стараясь вытащить сигарету из промокшей насквозь пачки. Его били, он бил, еле притаскивал в опустевшую квартиру ноги, падал у порога и валялся, матеря весь мир сразу. Глотая слезы.       И все повторялось снова и снова. Пока однажды над ним не раскрылся небольшой зонтик, защитив его, сидящего на корточках в каком-то закоулке и промокшего насквозь, от холодных пронизывающих до костей капель. Он тогда сначала не понял, что произошло, а потом медленно обернулся через плечо, волком глянув на стоявшего позади человека. Первое, на чем остановился его взгляд, были большие напуганные глаза янтарного цвета. И вьющиеся золотистые пряди. Розоватые пухлые губки что-то шептали – Аказе казалось, что он слышит вопросы про самочувствие – а дрожащие ручки держали над ним зонт. В этот момент этот испуг и жалость в глазах незнакомого мальчишки напомнили парню о каком-то болезненном воспоминании, отчего защемило сердце, и он, что-то громко закричав, с силой оттолкнул незнакомца прочь. Зонтик упал на асфальт рядом с мусорными баками, а мальчишка плюхнулся в соседнюю лужу. Хакуджи было совсем не до этого: наплевать, кто это и что там с ним – воспоминания снова наваливались на него, и это было куда важнее. Всего один взгляд, наполненный искренним состраданием, неравнодушием к его горю, заставлял знакомые, дорогие сердцу образы закружится перед глазами. Он не выдержал и расплакался, согнувшись пополам. А потом чьи-то холодные руки аккуратно всунули ему в ладони мокрую ручку зонта. Мальчишка ушел, оставив ему свою вещицу.       Прозрачный зонт уже высохший стоял в коридоре, но Хакуджи все смотрел на него, пытаясь понять, почему в этом отвратительном и жестоком мире продолжали жить неравнодушные люди. Кейзо тоже был неравнодушным, заплатив хозяину магазина, за руку поймавшего заросшего парнишку на воровстве. И не стал наказывать за украденные из собственной куртки две купюры. Не стал таскать за уши и не бил по рукам, а просто забрал из приюта. Как жизнь относится к хорошим, правильным людям, которых называют добряками и которые в принципе не способны на ложь и жестокие поступки? Эти люди получают хотя бы «спасибо» за свою доброту?..       Он часы напролет проводил на той самой улице, держа в руках чужой зонт, вертел головой из стороны в сторону и ждал, что снова встретится взглядом с теми большими добрыми глазами. Может, он искал иголку в стоге сена, хотел невозможного, надеялся на судьбу, ждал чуда, но каждый день исправно шел на свой пост, начиная подумывать о том, что он просто сошел с ума. Аказа даже не помнил цвета одежды, в которой в тот день был одет незнакомый мальчишка, но он ни секунды не сомневался в том, что узнает его.       Неделя этого почетного караула не дала парню ничего, даже знакомого силуэта. Хотя он имел достаточно смутные представления о физических параметрах того мальчишки: смотрел на него снизу вверх затуманенным взглядом – вроде бы невысокий, а вроде бы и… Все чаще, приходя на то самое место снова и снова, Хакуджи задумывался о том, почему ему так жизненно необходимо вернуть этот чертов зонт. Ведь зонт это такая вещь, которую можно запросто где-нибудь оставить, забыть, потерять, а потом на следующий день сходить и купить заново. Тем более, вряд ли мальчишка, оставляя зонт избитому незнакомому парню, рассчитывал на то, что тот его непременно вернет. Но нет, увидеть его снова было нужно Аказе: спросить его, почему он так поступил, зачем пожалел и ждал ли чего-нибудь взамен.       На второй неделе от безуспешности своих попыток разыскать светлоглазого мальчика в голову Хакуджи пришла еще более странная мысль. Он разузнал, какие школы располагаются поблизости, и решил вновь попытать счастья, начав отираться недалеко от них. Точнее, около одной: ближайшей оказалась частная старшая школа. «Хакуджи, совсем мозги отсохли? – думал он про себя, прислонившись к дереву и смотря на высокий забор учебного заведения. – Частная школа! Станет кто-то из детей богатеньких напыщенных индюков обращать внимание на какого-то избитого неудачника… Выискивать здесь кого-то – дохлый номер».       И понял, что ошибся, увидев, как среди прочих учеников невысокий щупленький подросток с яркими золотистыми космами, прибранными в хвост, неторопливо выходит за ворота школы. Аказа был невероятно рад и зол одновременно – ведь сколько времени он потратил, ожидая, что мальчишка все-таки пройдет там, где они впервые встретились. Он в несколько большущих шагов нагнал неспешно идущего подростка и со словами «эй, ты» грубо дернул его за плечо, заставив обернуться. Это был единственный известный ему способ завязать разговор с незнакомым человеком. Снова на него был обращен этот испуганный взгляд, от которого Аказа позабыл человеческую речь, лишь приоткрыв рот. Они глядели друг на друга непонимающе. Мимо проходили люди, жизнь по-прежнему текла своим чередом, но для них время как будто бы замерло. Мальчик не спешил вырываться из чужой хватки, ожидая, что подбежавший незнакомец все-таки заговорит первый, и, когда все еще не обретший дар речи Хакуджи протянул зонт, янтарные глаза просияли: парнишка несмело разулыбался, приняв свою вещь.       Так началось их знакомство. Угрюмый вид Аказы вкупе с возвращенным зонтиком и неловким молчанием позволили подростку унять волнение и спокойно поинтересоваться о самочувствии незнакомца. И на этот раз парень ответил как полагается, потом, отведя взгляд, поблагодарил его за зонт, спросил, далеко ли мальчишка живет, и неожиданно для самого себя вызвался проводить его. Тот, удивительно, согласился на это странное предложение, смущенно потупив взгляд.       Сенджуро Ренгоку оказался именно тем типом людей, которых Хакуджи никак не мог понять, но которых безмерно уважал – добряк, каких было мало. К тому же мальчишка был невероятно стеснительным, наивным и впечатлительным. Он говорил со старшим предельно вежливо, иногда от волнения путался в словах, смущенно отводил глаза, но с интересом и восхищением, когда думал, что Аказа не видит, разглядывал собеседника. «Совсем не боится? – размышлял про себя парень, все еще удивляясь тому, что мальчик согласился на его компанию. – Он же меня второй раз в жизни видит. Недалекий, что ли?» И когда любопытство совсем одолело Хакуджи, он задал ему этот вопрос напрямую.       – П-просто я вижу, что вы хороший человек… – несколько замявшись, проговорил Сенджуро, нервно теребя ремешок школьной сумки. – Я в-вам в-верю… почему-то…       Они начали часто видеться, и никому из них двоих это странным не казалось, наоборот: оба понимали друг друга с полуслова, не требуя никаких объяснений. Аказа иногда встречал его со школы, и они бродили вдвоем по улицам, заходя в кафе или магазины. Если старший не появлялся, Сенджуро звонил ему на оставленный номер, уточнял, все ли с ним в порядке, в каком он настроении и тому подобное. И даже если Аказа был в самом отвратительном расположении духа, после звонка мальчика он приободрялся, начиная сбивчиво извиняться за то, что сегодня они не смогут увидеться.       Сам того не осознавая, парень выдал ему почти всю свою подноготную – участливость Ренгоку подкупала его, усыпляла бдительность и недоверчивость ко всем окружающим. Находясь рядом с этим мальчишкой, Аказа чувствовал себя как-то странно: как будто кто-то невидимый вдруг освободил его плечи от невероятно тяжелого груза, лежащего там уже на протяжении длительного времени. Ему дышалось легко и свободно, слова Сенджуро казались какой-то простой истиной, до которой Хакуджи почему-то никак не мог додуматься самостоятельно. С ним было приятно находиться, и, провожая его до дома, парень с трудом заставлял себя уйти, отпустив маленькую, вспотевшую от волнения ладонь. Сенджуро тоже выглядел чем-то расстроенным во время их расставаний: он поджимал губки, стоя напротив своего провожатого, и смущенно глядел ему в глаза. Никто из них двоих пока не понимал, отчего так не хотелось расходиться по разным сторонам.       Прояснилось все для них очень странным образом. Привычно гуляя, держась за руки, – так было спокойнее самому Хакуджи, да и Сенджуро был не против, говоря, что так его руки не мерзнут – они шли по бетонной набережной, подгоняемые холодным ветром. Погода для прогулки выдалась не самой приятной, отчего младший невольно жался к Аказе, а тот про себя пытался сообразить, в каком близлежащем кафе они смогут отогреться. Ренгоку казался ему хрупким, и парень беспокоился, что от такой прогулки по набережной он свалится на следующий же день с простудой. Теплый шарф Хакуджи, которым он дорожил как памятью о сводной сестре, был заботливо обмотан вокруг шеи Сенджуро. Они старались идти быстро, ни на кого не смотря, однако кто-то из прохожих вдруг окликнул Аказу.       – Эй! Хакуджи Аказа! – девушка с забранными в затейливую прическу пепельными волосами, уставив руки в бока, недовольно хмурила тонкие брови. Когда внимательный взгляд ее зеленых глаз был переведен на мальчишку, которого за руку держал Хакуджи, она недоуменно хмыкнула. Сенджуро зарылся носом в отданный ему шарф, чувствуя себя неловко от такого пристального разглядывания. Будто бы каким-то чудесным образом узнав, что его спутнику некомфортно, Аказа довольно резко обратился к красивой незнакомке.       – Да, я. Чего хотела?       – Что значит «чего хотела»? Ты прошел мимо и даже не поздоровался! – негодовала та, тыча в грудь парня указательным пальцем.       – Не заметил. Я замерз тут стоять! Иди, куда шла.       – Ты хам, Хакуджи! И кто это рядом с тобой? Я не знала, что у тебя есть парень! Когда вы начали встречаться? – не унималась девушка, уже открыто вовсю рассматривая подростка и то, во что он был одет. Услышав ее слова о том, что они с Хакуджи, якобы, встречаются, Ренгоку совсем раскраснелся и зажмурился, в смущении прижавшись к своему спутнику теснее, вцепившись в него озябшими ручками. Не менее красный от заявления подруги и щекотавшего кожу холода Аказа обнял мальчика, попробовав укрыть его от внимательного взора девушки. Та только наигранно всплеснула руками. – Да ладно тебе смущаться! Я ж за тебя рада! Он очень даже ничего.       – Дура! – в сердцах выдал ей смущенный Хакуджи и, круто развернувшись, быстро повел мальчишку прочь от удивленной его поведением среброволосой красавицы.       После этого случая они пару дней не виделись вообще, каждый обдумывая что-то свое, а когда на третий день встретились возле школы, в которую ходил Ренгоку, опять поняли друг друга без слов. В этот раз, проводив мальчика до дома, Аказа, предварительно спросив разрешения, неловко поцеловал его в губы, практически сразу же отстранившись и отвернувшись в другую сторону. Сенджуро, тоже разволновавшись от этого действия, пискнул что-то навроде «мне понравилось» и спешно убежал домой, закрыв пылающее лицо руками. И так они начали встречаться.       – Давай это лучше я сделаю, Сенджуро, – увидев, как младший, на носочках стоя на стуле, пытается подвесить гирлянду на торчащую из стены кнопку, Аказа тут же оказался возле него, взволнованно оглядывая ножки стула, стоящие неровно. Спокойно смотреть на это со стороны он не мог и потому, поборов внутреннее смущение, положил руки на чужие бедра, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию. В этот же момент мальчик испуганно вздрогнул и пошатнулся – стул с неприятным грохотом встретился с полом, а зажмурившийся Сенджуро, испуганно поджавший ноги, уже был в надежных объятиях Аказы. – Что я говорил? Ты не ушибся?       – П-простите, Хакуджи-сан… Со мной все в порядке, спасибо вам…       – Будь осторожен, – Аказа усилием воли отпустил его от себя и незаметно выдохнул – в последнее время прикасаться к мальчику было все труднее: он ощущал, что в любой момент готов сграбастать его несопротивляющегося в объятия и целовать глубоко до потери сознания. Не только в губы: облизывать всю его шею, ключицы, грудь, уделив особое внимание торчащим розоватым соскам. Сенджуро бы обнимал его, зарываясь пальцами в розовые пряди, и тихонько стонал. Если парень был один, то за такие мысли он немедленно бил себя по щекам – наверняка, Ренгоку бы напугала такая несдержанность с его стороны. И потому Хакуджи гнал от себя подобные мысли прочь, но они возвращались снова и снова.       – Вы повесите эти гирлянды здесь? Мне надо проверить духовой шкаф, – мальчик суетливо передал все провода Аказе в руки и поспешил на кухню. Сегодня готовка в этой квартире была полностью на нем.       Аказа положительно не узнавал свою комнату, которая преображалась с каждой минутой. Где-то в недрах его квартиры Сенджуро откопал большой пушистый плед, постелив его на подоконник, принес в эту комнату все, какие нашлись в доме, подушки, разложив их на кровати и возле окна, повесил в два ряда гирлянду. Под его руками комната Хакуджи, которую тот совсем не любил, становилась все более уютной и теплой. На кухне ароматно пахла рождественская индейка, в комнате на кровати стояла большая стеклянная миска с разноцветными конфетами. А Ренгоку продолжал носиться туда-сюда, создавая в чужом доме праздничную атмосферу.       – Хакуджи-сан! – вдруг донесся откуда-то взволнованный голос Сенджуро, и старший, бросив в мойку мандарины, которые споласкивал, кинулся в комнату. Он так стремительно залетел туда, что не вписался в проем, ударившись плечом об косяк, но, не обращая на это никакого внимания, быстро нашел взглядом мальчика. Однако волнение оказалось лишним: тот был в порядке – на четвереньках стоял на пушистом ковре, заглядывая под кровать. И Аказа не смог отказать себе в удовольствии посмотреть на аппетитно оттопыренную попку чуть подольше. Не подозревающий ни о чем подросток повернулся к нему, сев по-нормальному и лишив своего возлюбленного возможности любоваться своими несформировавшимися до конца прелестями. – Вы не говорили, что играете! А под вашей кроватью лежит гитара!       – Ну да, – смутившись, выдал Хакуджи, неловко почесав затылок.       – Вы сыграете мне? – его огромные глаза смотрели на старшего с таким восторгом и надеждой, что сказать «нет» в ответ на эту просьбу тот просто не мог. И не важно, что последний раз брать гитару в руки доводилось очень и очень давно. Пройдя в комнату и вытащив из-под кровати основательно запылившийся музыкальный инструмент, Хакуджи опустился на пушистый плед, краем глаза замечая, как мальчишка в восхищении тихонько захлопал в ладоши, подсев поближе, смотря на него снизу вверх.       – Только я не знаю никаких рождественских песен. Они глупые, – фыркнул он, отвыкшими от грифа пальцами зажимая струны.       – Ничего! Я послушаю в вашем исполнении что угодно!       Вечер уже давно спустился на город, но дома не погружались в темноту, подсвеченные изнутри разноцветными фонарями. В этой комнате тоже горела цветная гирлянда, создавая приятный полумрак, и Сенджуро был рад ему, вытирая слезы носовым платком, с ногами сидя на чужой кровати в окружении многочисленных подушек. Старший не умел петь хорошо, было видно, что он стеснялся своего голоса, однако играл он прекрасно. Рождественских песен и, правда, не было: он играл то немногое, что знал, и Ренгоку, прикладывая к лицу насквозь сырой платок, давил в себе очередные рыдания.       – ...дорогой отец, у меня остались твои фотографии. Слава Богу, что есть хотя бы фотографии. Гип-гип ура…       На последних словах Аказа повернулся к нему с какой-то грустной усмешкой, перебирая струны, и, уже даже не останавливая слезы, Сенджуро, обняв себя руками, продолжал смотреть, как он играет. Всю песню Хакуджи невидящим взглядом смотрел куда-то себе под ноги, точно был совсем не здесь, и от этого у Ренгоку сердце разрывалось на части. Обо всех трагедиях, произошедших в жизни своего любимого, он знал в общих чертах, но этого хватило, чтобы провести аналогии и расплакаться с первых же строк песни.       Еще полчаса после этого старшему потребовалось, чтобы успокоить мальчика, безостановочно рыдавшего у него на плече. Увещевания о сочельнике, о праздничном настроении подействовали не слишком хорошо, но после этого они все-таки сели за стол, и Аказа, по-доброму усмехался, глядя, как Сенджуро с глазами на мокром месте и с опухшим от слез лицом жует рождественскую индейку. Потом они переместились в комнату, включили какую-то праздничную комедию, которой совершенно не досталось никакого внимания – лежа в объятиях друг друга, кутая ноги в теплый плед, свисающий с широкого подоконника, они долго смотрели в потолок. Ренгоку, уткнувшись в бок старшему, тесно прижимался к нему, временами все еще содрогаясь от слез, а спустя какое-то время тихонько засопел. Стрелка настенных часов пошла на новый круг, и Хакуджи приподнялся на локтях, оглядев комнату.       – С Рождеством, Сенджуро, – невесомо поцеловал мальчика в лоб, в щеку, после чего надолго прижался к приоткрытым губам. Тот даже не проснулся, лишь крепче обвив его руками, и это действие не могло не вызвать улыбку. Какое-то время Аказа слушал иногда сбивающееся дыхание подростка, любуясь его милой спящей мордашкой, а потом глянул в окно, как бы невзначай бросив кому-то. – Спасибо за еще один шанс.