Ренегат

Проснулась я, судя по ощущениям, довольно рано: над Парижем только-только занималась первая дымка рассвета. Мне снился очень странный сон. Я была на Соборной площади, но она была абсолютно пустынной и тихой, и словно окутанной какой-то темной дымкой. И вот из этой дымки мне навстречу вышла Эсмеральда (во сне я приняла свой собственный облик), я не помню, о чем мы говорили, но ее лицо, удивленное и напуганное, отложилось у меня в памяти. Говорила ли я с настоящей Эсмеральдой или это был всего лишь плод моего воображения? И разве возможно видеть сон, когда ты уже во сне? Я встала, почувствовав небольшое давление и зуд возле бедра. Приподняв складки платья, я обнаружила ножны с кинжалом, ремешок которых больно впился в нежную кожу. Вот вам и безобидная юная цыганская девочка. Хотя ее понять можно: охотников всех сословий до юных красавиц было много, а прав у женщин этого времени, да и к тому же цыганок, было возмутительно мало. Сняв на время ножны, я провела рукой по складкам платья, разглаживая его, и тут же обратила внимание на его, скажем так, несвежесть… Я тяжело вздохнула. Находиться в грязном платье мне было физически неприятно. Я вновь открыла сундук и вытащила оттуда другие платья. От них веяло едва уловимым горьковатым травяным запахом. И хвала всем богам, они были чистые. Но переодеваться я не спешила: для начала неплохо было бы помыться самой. Конечно, вопрос гигиены в Средние века стоял довольно остро, но все было не так уж ужасно. Существовали общественные бани, — мода, пришедшая с арабского Востока, — но их число стремительно сокращалось. Да и сами бани, как правило, были номинальными и зачастую являлись просто публичными домами, поэтому соваться туда одной я не рискну. Проще было нанять водоноса, который бы привез тебе пару ведер воды прямо к порогу твоего дома. Складывая платья обратно в сундук, я заметила, как на дне в темном углу лежал небольшой мешочек из грубой кожи. Обрадовавшись находке (а я предполагала, что там могло храниться), я развязала его, и мне на ладонь высыпались монеты. Я даже пискнула от восторга, здесь было несколько серебряных и даже золотых монет. По всей видимости это были сбережения Эсмеральды. Отложив немного денег в небольшую набедренную сумочку, я аккуратно убрала оставшуюся часть обратно в мешочек и надежно спрятала его на дне. Жизнь налаживалась! Кое-как расчесав пышные волосы гребнем с сломанными в некоторых местах зубцами, я заплела косу и явила себя миру. Мир в такую рань был удивительно тих и безлюден. На топчане мирно посапывал Пьер, рядом с ним на столе стояла еда, от которой я вчера отказалась. Голод незамедлительно дал о себе знать протяжным урчанием в животе. Я в два шага преодолела расстояние до стола и накинулась на еду. Кушать хотелось зверски. Спустя некоторое время проснулся и Пьер. Вместе с ним мы спустились к остальным. В большом дворе, частично скрытом навесом с черепичной крышей, стоял длинный деревянный стол, во главе которого сидел, вальяжно раскинувшись, Клопен. — Доброе утро, Эсмеральда. Чем сегодня народ развлекать будешь? Песнями, плясками аль фокусами с Джали? Я оживилась. Эсмеральда умела петь? Ух ты, здорово! Я всегда хотела научиться, но сколько бы не билась, у меня ничего не получалось: а тут и танцы, и песни, красота. Чего еще можно желать. — Доброе, Клопен. Еще не решила. Приду на площадь, там видно будет. — Ну, хорошо. Народ при любом раскладе будет рад, а святоша будет как всегда бесноваться. Кстати, что такого он тебе вчера сказал, что ты бледная убежала от него, как от чумного? Если он тебя обидел, ты только скажи… — цыган понизил голос, и недоговоренная угроза повисла в прохладном утреннем воздухе. — Нет! — воскликнула я, поняв, к чему клонил Клопен. Причинять боль Фролло без веской на то причины мне совсем не хотелось. Заметив замешательство на лице мужчины, вызванное моим поспешным и чересчур жарким отказом, я поспешила добавить. — Не ставь себя под удар. У этого человека много власти, он может доставить нам неприятности. Священник не сказал ничего такого, что не говорил в другие разы. Пусть продолжает беситься дальше. Танцевать на Соборной площади не запрещено. И, подмигнув Алтынному королю, я подхватила Пьера под локоть и выпорхнула из трапезной. Мы гуляли с Гренгуаром по улицам Парижа, ожидая, пока город проснется и площадь заполнят люди. Вдохновленному поэту, похоже, очень нравилось все происходящее. Он выглядел так, словно был щенком, впервые выведенным на прогулку: шел почти вприпрыжку, ведя меня под руку, и весело с чувством рассказывал какие-то истории из своей жизни. А я шла и с торжествующим удовольствием размышляла о том, чтобы мне такого спеть или станцевать, чтобы у моего дорого блюстителя нравственности парижан-прихожан отнялся язык от потрясения. Но стоило нам подойти к площади, заполненной людьми, как вся моя решимость словно улетучилась. Там была толпа людей, и я вдруг поняла простую истину: это у меня отнялся язык. От страха. Потому что нет у меня страха сильнее, чем публичные выступления. Я затормозила, оставшись в тени домов. Пьер, почувствовав мое настроение, обеспокоенно обернулся ко мне: — Эсмеральда, что-то случилось? — Я… Мне кажется, я не умею петь. — и ведь самое главное, что я не кривила душой. — Ох, Эсмеральда, что за глупые страхи поселились в твоей очаровательной головке? Ты прекрасно танцуешь и поешь, я сам был тому свидетелем, и эти люди, и даже Бог! Я, конечно, не одобряю отношение вашего короля к достопочтенному отцу Фролло, но если тебя это приободрит, то я уверен, что сам архидьякон Жозасский будет благоговеть перед тобой. «Он уже благоговеет перед ней, Пьер. — подумалось мне. — Если бы ты знал, как…» Но его слова приободрили меня. И я, выдохнув как перед прыжком в холодную воду, ступила на площадь. Как ни странно, но все фокусы, танцы и песни, которые Эсмеральда когда-то исполняла со своей козочкой, яркими образами вспыхивали у меня в голове, стоило мне только подумать об этом. Я очень удивилась этой избирательной памяти Эсмеральды, но она «вернулась» как раз вовремя, за что я была благодарна. Сплясав с козочкой пару раз и заставив ту отбить в бубен на потеху публике, я увидела, что никто не собирается кидать в меня тухлыми томатами за мое выступление, и это придало мне силы. Появился кураж и желание импровизировать. Что ж, держись почтенная средневековая публика, сейчас я потрясу тебя отечественным экспромтом. Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы затянуть песню, как вдруг ощутила на себе чей-то пристальный, прожигающий насквозь, обжигающий взгляд. Я повернула голову и, прищурившись, вгляделась в чернильную тень исполинского собора. О, это был он, несомненно. И я готова была поспорить, на что угодно, что сейчас, в эту самую секунду Клод Фролло смотрит мне в глаза. Я хитро улыбнулась. Во мне проснулось чисто женское коварство: уж очень мне захотелось подергать спящего тигра за усы. — Говорят, мы бяки-буки… Как выносит нас земля? Дайте, что-ли, карты в руки… Погадать на короля!.. — я запела вкрадчивым, лукавым голосом, отбивая в бубен ритм знакомой с детства песни разбойников. Я крутилась и вертелась как юла, пританцовывая и сверкая разноцветными юбками. Меня охватил такой азарт, что в конце песни я дерзнула показать тени собора язык. Клод надежно спрятался среди каменных статуй, но я все равно, в отличие от других зевак, ни о чем не подозревающих, видела эту живую, осязаемую тень. После песни я взяла передышку и улизнула с импровизированной сцены. Спустя некоторое время меня нашел Гренгуар. — Твоя последняя песня была такой заводной! О чем она и на каком языке ты пела? Ой. Как-то я сразу и не догадалась, что это был вовсе не французский. Но оно и к лучшему — нечего Клоду и остальным было слышать ту часть песни про ограбление короля. А то приняли бы еще за чистую монету, и все — привет, казематы Бастилии. — Спасибо, Пьер. Я услышала эту песню, когда мы с табором кочевали — я сделала вид, что задумалась, — А сама песня м-мм о романтиках… С большой дороги. — Потрясающе! — продолжал восторгаться мой впечатлительный супруг. — Только зачем ты показала Собору язык? А если бы увидел отец Фролло? Он бы отчитал тебя за богохульство. Я отмахнулась. — Архидьякон отчитал бы и за меньшее прегрешение. После небольшого перерыва я протанцевала еще с час или два, и никто меня не прогнал с Соборной площади. Я посчитала это хорошим знаком. Когда интерес публики потихоньку начал ослабевать мы с Пьером ушли, веселые и довольные. За эти несколько часов наши кошельки потяжелели вдвое, если даже не втрое — выступление удалось на славу. Пребывая в озорном расположении духа, мы с Пьером купили по большому кренделю и отправились на берег Сены, играя в догонялки и подшучивая друг над другом. С Пьером было удивительно легко — словно мы знали друг друга очень давно и дружили всю свою жизнь.