Ренегат

Мы просидели у Сены до самой ночи, а потом побрели обратно домой. Во Двор Чудес, который стал нашим домом. На ночных улицах не было ни души, и поэтому мы с Пьером одинаково встрепенулись и насторожились, услышав чью-то тяжелую поступь и прерывистое, надрывное дыхание. Обернувшись, я увидела приземистую фигуру, стремительно ковыляющую к нам. Это был Квазимодо. Я на секунду зависла. Зачем он преследовал нас? Если я была уже замужем за Пьером, это означало, что попытка похищения Эсмеральды уже произошла, как и ее знакомство с Фебом. Или это какая-то другая реальность, со своими правилами, в которой события идут в другой очередности? А если это так, то у меня появилась возможность спасти Квазимодо от позорной порки и избежать рокового знакомства с капитаном стрелковых войск. — Это… — оторопело пролепетал Гренгуар. — Тот горбун из Нотр-Дама, да-да, его еще короновали на празднике дураков… — Я вижу. Он идет к нам, возможно, он хочет поговорить? — Эсмеральда, я очень ценю твою веру в людей, но поверь мне: ночью в подворотнях с молодыми девушками не разговаривают. Так что давай делать ноги. — выпалил поэт скороговоркой и настойчиво потянул меня за рукав. — Нет, — я резко дернула рукой, — Квазимодо — хороший человек, он не причинит вреда ни мне, ни тебе. Квазимодо почти дошел до нас, а до меня вдруг дошла одна простая истина: это после позорного столба и сострадательного поступка Эсмеральды Квазимодо проникнется искренними чувствами к ней, но сейчас же она — просто приказ его хозяина, чью волю он ставит превыше всего остального. И сейчас звонарь, это воплощение рабской преданности, приближался к нам своей пугающе тяжелой, грузной походкой тяжелобольного человека. — Хотя, думаю, ты прав, вижу, он не настроен на разговор сейчас, поговорю с ним как-нибудь потом. — пробормотала я, и мысленно извинившись перед Квазимодо, дала деру, прихватив козу и поэта. Но далеко убежать нам не получилось — Квазимодо нагнал нас с поразительной для горбуна скоростью. А дальше произошло что-то совсем странное: какая-то волна чужой воли накрыла меня, смещая в сторону, и я больше не могла управлять этим телом, с ужасом наблюдая за происходящим со стороны. Звонарь легко закинул Эсмеральду на плечо, не обращая внимания на ее тщетные попытки вырваться, а подоспевшего было на помощь Пьера, с яростным рыком откинул в сторону. Гренгуар приложился головой о стену соседнего дома и подозрительно затих. — Помогите! На помощь! — услышала я звонкий голос Эсмеральды как будто со стороны. Квазимодо поспешил скрыться, но резко отступил от намеченного пути. Я, будучи по-прежнему простым зрителем без возможности вмешаться, видела, как Эсмеральда поднимает голову. Долго гадать, кого черт принес по наши души, не пришлось. Черт особым вкусом не отличался — это был капитан Феб де Шатопер. То, чего я так хотела избежать, но что все-таки произошло. Очень хотелось грязно выругаться. Пока несчастного Квазимодо обвивали веревками солдаты капитана, сам Феб гордо восседал на коне. И я, наконец, смогла получше его рассмотреть. Хорош собой, зараза, ничего не скажешь: золото волос плещется по воротничку, яркие по-мальчишески озорные голубые глаза и залихватски подкрученные светлые усы. Феб с пренебрежением взглянул на Квазимодо, а потом перевел взгляд на стоящую рядом Эсмеральду, и глаза его странно блеснули. — Феб де Шатопер, капитан стрелковых войск, — представился он удивительно слащавым для мужчины голосом, — а как тебя зовут, красавица? — Эсмеральда, — робко пролепетала девица. Ну что же ты творишь, дура! Знала бы ты, что это за человек… Симпатичное лицо, а копнешь глубже — за этим фасадом ничего ведь и нет, духовная нищета, и только. Я с омерзением наблюдала, как они продолжают обмениваться глупыми улыбками, пока связанного горбуна уводят прочь. На мое счастье у стены зашевелился и глухо застонал Пьер. — О, — Феб наигранно вскинул брови. Хотя я готова была дать десятку, что он заметил бессознательного Гренгуара, но отчего-то не спешил ему помочь. — Это ваш супруг? — Нет, нет! — поспешно ответила Эсмеральда и пренебрежительно махнула ручкой, — это мой м-мм друг. Он помогает мне с выступлениями на площади. А я ощущала как меня трясло от ярости. Колесо истории, видимо, в какой-то момент повернувшее не туда, вновь возвращалось со скрипом, неумолимо, к основному сюжету. И я не могла этому воспрепятствовать и помешать, оставаясь раздосадованным и бессильным наблюдателем. Эсмеральда и Феб продолжали посылать друг другу самые очаровательные улыбки, и очнувшийся и поднявшийся на ноги Пьер кидал исподлобья ревнивые взгляды в их сторону. Спустя некоторое время, к моей великой радости, мы направились домой, но неугомонный капитан вызвался проводить цыганку. И пока мы всей дружной толпой, Эсмеральда, Феб, Пьер, коза и бестелесный дух брели по ночным улицам под веселый щебет молодой девушки и капитана, я думала над тем, как спасти невиновного Квазимодо от незавидной участи.

***

Утром следующего дня я проснулась гораздо позже. Пьера в комнате уже не было. Я спустилась в трапезную, но и там тоже было безлюдно. Удивившись такому необычному стечению обстоятельств, я спросила пробегавшего мимо цыганенка, куда исчез весь Двор Чудес. — Ну так это, там порка на Соборной площади! — хмыкнул пацан, утерев нос грязным рукавом и побежал дальше по своим делам. Я похолодела. Опоздала… Я опоздала! Не тратя больше времени на раздумья, я побежала к площади. А там уже собралась целая толпа: она была похожа на огромный живой организм, который бурлил, шумел и ежесекундно менял свои очертания. Я не стала углубляться в толпу, из которой потом будет сложно выбраться, и с угрюмым видом смотрела, как ликующий народ хлынул вперед, стоило им завидеть Квазимодо. Они кричали, шутили и вели себя как дикари, и уродливый юноша, видя беснующуюся толпу перед ним, по-звериному скалился и рычал от бессилия. Когда в воздухе засвистел и обрушился первый удар хлыста, я отвернулась, не в силах смотреть на эти издевательства. Нужно было найти того, кто обладал достаточной властью, чтобы прекратить это бессмысленное истязание. Мой взор взметнулся к собору. Там, на ступенях, застывший мрачным каменным изваянием стоял архидьякон Жозасский. Я вздохнула, унимая дрожь, и направилась в его сторону, расталкивая людей локтями. Когда я подошла ближе, то увидела, что Фролло нервно дергал себя за край рукава сутаны, и лицо его было хмурым и серьезным. Видно было, что ему такие действа тоже не по душе, но отчего-то он не спешил их прекращать. — Отец Фролло! — окликнула я его. Он дернулся, как от удара, а когда перевел взгляд на меня, то глаза его расширились в немом удивлении. Мне даже на секунду показалось, что губы его сложились в первый слог моего имени, но он тут же взял себя в руки и с прохладцей поинтересовался: — Что такое, дитя мое? — Я знаю, что вы великодушны и в силах отменить приказ о наказании этого невиновного человека. — умеренное количество лести еще никому не вредило. Особенно от человека, к которому ты неравнодушен. Толпа бесновалась у позорного столба и совершенно не обращала внимания на разговор цыганки и священнослужителя, что было нам обоим только на руку. — Я не могу, дитя, — его голос заметно потеплел. — Квазимодо должен усвоить урок. А если в следующий раз он попытается напасть на обычного добропорядочного горожанина? Плеть в воспитательных целях еще никому не вредила. Я отпрянула от него, как от прокаженного. Черные, как горящие угли глаза Фролло смотрели прямо на меня. — Вы не можете так поступить! Это же ваш воспитанник. Клод Фролло ничего не ответил, продолжая смотреть на меня с прищуром. И по этому упрямому взгляду, по сжатым в немом укоре губам, я поняла -он может. И поступит. Я отвернулась и пошла прочь. Разговаривать с ним мне было больше не о чем. Но что-то в моей груди с треском надорвалось. Что так искалечило душу Клода, что он был готов равнодушно бросить на растерзанье жадной до крови толпы своего названного сына? — Воды, — прохрипел Квазимодо, но безжалостная толпа разразилась смехом. Возможно, в этом мы с канонной Эсмеральдой были похожи — мы не могли пройти мимо чужой беды. Если можешь помочь — помоги, таково было мое кредо. Поэтому я, не раздумывая, поступила так же, как и Эсмеральда, набрав в кувшин воды и выйдя на эшафот, где был привязан Квазимодо. В ночных сумерках я не успела его рассмотреть, но сейчас при ярком дневном свете его уродство бросалось в глаза. И я была бы последней лгуньей, если бы сказала, что меня это не потрясло. Но тут Квазимодо заметил меня и отшатнулся, а я — от него, и мне сразу же стало стыдно за свою слабость. Уняв дрожь в руках, я поднесла кувшин к губам Квазимодо и напоила его. А потом я увидела, его осмысленный, полный какой-то безнадежной тоски взгляд. Один его глаз, не закрытый бородавкой, смотрел на меня со слабой надеждой. Один мудрый человек когда-то сказал, что глаза — зеркало души. Так вот, у Квазимодо были потрясающей красоты и голубизны глаза, глубокие и очень печальные. И он плакал. Когда я спускалась вниз, то не удержалась и взглянула на ступени собора, но Клода Фролло там больше не было. И вдруг я услышала его голос совсем рядом. Он приказал отпустить Квазимодо. В этой моральной борьбе в его душе победило сострадание. Когда мы столкнулись на лестнице у эшафота с архидьяконом, я искренне улыбнулась ему. Его поступок вселил во мне надежду. Возможно, еще вовсе не все потеряно.