Ренегат

Вечером я решила зайти в собор, чтобы посмотреть, как заживают раны Квазимодо. Хотя, честнее будет сказать, что я шла не только справиться о здоровье звонаря, но и поблагодарить Клода Фролло за то, что он не посмел собственной гордости взять вверх над состраданием. А если уж говорить совсем честно и открыто: я с удовольствием использовала любую возможность поговорить с архидьяконом Жозасским. Меня, как бы банально это не звучало, тянуло к нему денно и нощно. В величественном соборе было пусто. Высоко под каменными сводами хлопали крыльями шумные птицы, у алтаря горели и плакали воском свечи, где-то вдалеке мерно капала вода. Это были единственные звуки, которые нарушали тишину и покой этого места. Я была в Нотр-Даме в разные года и разные периоды своей жизни, но именно в это мгновение он производил какое-то особое впечатление своим величием и таинственностью. Постояв так некоторое время я очнулась от забвения. Нужно было найти Квазимодо. Возможно, что он укрывался где-то на колокольне, но как подняться на эту колокольню и где его там искать, я не представляла. Секундный шорох, раздавшийся в этой тишине, показался возмутительно громким, и я повернула голову в сторону источника шума, как вдруг с другой стороны над ухом грозно поинтересовались: — Что вы здесь делаете? Я мотнула головой в противоположную сторону и увидела перед собой хмурое лицо архидьякона. Ну конечно, как я могла подумать, что мой приход в «его» владения мог остаться незамеченным. Тоже мне, царица полей. — Стою. — честно ответила я. — Не увиливай! — шикнул он. — Я знаю, ты неспроста здесь. Что тебе надо? Замышляешь что-то недоброе, колдовское? — Почему сразу — замышляю что-то недоброе и колдовское? — зашипела я на него в ответ. Ну вот как, как можно обвинять девушку, которую любишь, во всех смертных грехах? — Мне уже и в собор зайти нельзя? Прогоните?! Я начала распаляться, и Фролло осадил меня: — Уймись, дерзкая девчонка. Я не сказал, что запрещаю тебе здесь находиться. — его голос был на удивление спокойным, лишь немного усталым и оттого — раздраженным. — Вопрос мой прост. Зачем ты здесь? Я послушно замолчала. И действительно, чего я вдруг завелась? Клод Фролло вызывал во мне самые разнообразные эмоции, и одна из них — раздражительность, которую я никак не могла контролировать в те моменты, когда он вел себя язвительно и надменно. — Я здесь затем, чтобы проведать Квазимодо. Его сегодня пороли плетями на площади. Раны кровоточили, и я надеюсь, что их промыли, чтобы в них не попала инфекция. И еще я здесь, чтобы сказать вам спасибо, отец Фролло за проявленное вами милосердие в отношении своего воспитанника. Клод Фролло настолько опешил от моего последнего предложения, что пропустил слова о промывании ран и инфекции — слова, которых не могла знать простая цыганка, и которые я брякнула по неосторожности. Но зато сейчас, в это самое мгновение с угрюмого архидьякона слетели все маски, и я смогла увидеть, как удивительно он молод и поразительно красив: черты лица, отличающиеся благородством линий, тонкий нос с горбинкой, твердый подбородок, распахнутые черные глаза и поднятые в немом удивлении такие же черные брови. Сейчас его лоб не пересекали хмурые морщины и несколько мелких, надменных — у рта, отчего его лицо казалось моложе и приятнее в своей неподдельной искренности. Были даже волосы, иссиня-черные как у итальянца, но настолько прилизанные к голове, что создавалось впечатление, будто архидьякон действительно рано облысел, но залысин и в помине не было — только неброская седина начинала проглядывать на висках. — Вы меня б-благодарите? — голос архидьякона дрогнул, но ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки и вновь нацепить на себя маску безразличия и холодной надменности. — Что же, отрадно слышать. Вы, кажется, хотели видеть Квазимодо? Тогда идемте со мной. Мы подошли к выходу из собора и свернули влево в нишу с узкой винтовой лестницей. Во время подъёма у меня закружилась на ней голова, но вскоре мы вышли на большое пространство, пересекаемое десятками деревянных балок — это была сама колокольня. Однажды мне доводилось бывать на колокольне польского собора, но тот был раза в два меньше, поэтому увидев колокольню Нотр-Дама я не смогла удержаться от восторженного вздоха. Клод Фролло обернулся ко мне. Я не могла видеть его лица в густой тени, но готова была поклясться, что он улыбнулся. — С верхней площадки виден весь Париж. — неожиданно произнес он и свернул в боковую нишу. Спустя еще несколько мгновений подъема мы очутились в небольшой келье, где в дальнем углу на соломенном тюфяке лежал искривленный в немыслимой позе и похожий на спящую гору Квазимодо. Рядом с ним на стуле горела свеча и тут же стояла миска с жидкостью, пахнущей какими-то травами. Я подошла ближе. Звонарь лежал, отвернувшись к стене, в той же разорванной рубашке, но на его спине были тканевые повязки, закрывающие раны. Глядя на эти повязки, я испытала прилив горячей благодарности к Клоду. Он действительно заботился о названном сыне, не из расчета, а просто из человеческого сострадания. — Он спит. — раздался тихий голос архидьякона из-за моей спины. — Сон — лучшее лекарство. Я не стану его будить. Выздоравливай, Квазимодо. И я направилась к выходу. — Постойте. — окликнул меня Фролло. — Я вас провожу. Не стоит молодой девушке идти одной ночью. Мало ли кто может повстречаться. Я подавила недоверчивое хмыканье, благоразумно умолчав о том, благодаря кому я попала в передрягу в прошлый раз. Путь назад прошел в полном молчании. Выйдя на улицу, Клод Фролло накинул капюшон и подал мне еще один плащ, который непонятно когда успел прихватить с собой. Идти бок о бок с архидьяконом Жозасским и не нарушать тишины казалось таким естественным, словно мы гуляли так много раз. Фролло был высоким, и в его длинный шаг, как бы он ни старался идти медленнее, умещались два моих. Встречные прохожие и не догадывались о том, кто скрывался в глубокой тени капюшона. Заклятые враги: цыганка и архидьякон. И эта интрига, наша общая тайна, заставляла меня по-дурацки лыбиться как юную школьницу. На границе рядом со Двором Чудес Клод Фролло остановился. — Возможно, я был не прав на ваш счет. — сказал он вместо прощания и развернулся, чтобы уйти. Я хотела было его окликнуть, но вспомнив о нашей конспирации, лишь молча дернула его за рукав и прошептала: — Отец Фролло, а можно… Я буду приходить? Вы меня не прогоните? — Приходи…те, — его голос так потеплел, что у меня защемило сердце. — Когда хотите приходите. Двери собора всегда открыты. И я вас не прогоню. Он развернулся и ушел, а я осталась стоять, глядя на его высокий и гибкий, как хлыст, темный силуэт. А ночью ко мне во сне пришла настоящая Эсмеральда. И на этот раз мне было, что ей поведать.