Ренегат

На этот день я наметила себе два важных дела — купить платье и навестить Квазимодо. Как хорошо быть вольной цыганкой и иметь гибкий график работы! Кажется, я только сейчас начинала понимать достоинства новой жизни. Соборная площадь от меня никуда не убежит, если я на день возьму себе отгул. Собрав свои сбережения и объяснившись с Пьером, я двинулась на рынок, где уже полным ходом шла торговля. Основной из причин для покупки платья именно здесь — это экономия. Заказывать платье у портного было дорого. Конечно, благодаря сбережениям Эсмеральды я могла это сделать, но чутье подсказывало, что деньги могут пригодится для более серьезных вложений и что лучше их приберечь. Поэтому, следуя голосу разума, я и оказалась на рынке. Средневековый рынок, по моему скромному мнению, ничем не отличался от современного: здесь тот же шум, гомон и бойкая торговля. Продавалось и покупалось абсолютно все. Проталкиваясь сквозь толпу, я оказалась возле ларьков с тканями. Здесь же продавалась и одежда. Она была поношенной и явно старой, но целой, и я рассчитывала купить ее за небольшую стоимость. Окликнув продавца, я спросила насчет заинтересовавшего меня платья, и тот назвал мне такую цену, от которого у меня глаза на лоб полезли. Со времен моего попадания в суровую средневековую действительность я худо-бедно освоилась в местной экономике, поэтому ответ продавца показался мне вопиющим надувательством. Ввиду своей природной жуткой стеснительности и нежелания влезать во всякого рода конфликты, я уже была готова согласиться, но тут в дело вмешалась Эсмеральда. Она приняла управление телом на себя, а я осталась наблюдать за развернувшимся представлением со стороны ее глазами. " — Дай-ка я попробую…» Эсмеральда торговалась так, словно была благословлена на это дело самим Гермесом. И я не думала, что в ней столько хитрости, изворотливости и красноречия. В итоге цену удалось сбить до приемлемой, и мы стали счастливыми обладательницами платья, белого платка и двух кусков ткани по метру каждая (они выцвели на солнце, когда лежали на прилавке, поэтому достались нам почти бесплатно). Юная цыганка долго и скептически смотрела на ношу в своих — наших — руках, видимо, пытаясь понять, какая муха меня укусила и зачем мне это все надо. Наконец, любопытство ее пересилило и она озвучила свой вопрос. « —Скажи… А зачем тебе все это?» « —Оу, ну во-первых, для конспирации.» — охотно пояснила я. — «Вот захочешь ты, например, спокойно пройтись по городу и остаться неузнанной, или зайти в собор, или в какой-нибудь магазин. Переодела платье, накинула платок на голову — и вуаля, ты похожа на среднестатистическую парижанку. Терпеть не могу эти косые взгляды, полные предубеждения и надменности.» « — Я мало что поняла, » — жалобно простонала Эсмеральда, — «но ты, кажется, хочешь сказать, что я должна иметь при себе это платье всякий раз, когда хочу слиться с толпой? Чтобы во мне не узнавали цыганку-танцовщицу?» « — Именно так.» Возвращаться назад во Двор Чудес, чтобы положить покупки и заново делать крюк мне не хотелось, но очень скоро я поняла, что нести все это в руках (тут я добрым словом помянула полиэтиленовые пакеты) было довольно проблематично, не столько из-за тяжести тканей, сколько из-за нехватки рук. А ведь я еще хотела в пекарню зайти… В общем, все же пришлось вернуться, чтобы положить покупки в комнату. Двор Чудес, не считая совсем уж дряхлых стариков и цыганок с маленькими детьми, был безлюден. Ясно дело, все на работе. Я хмыкнула. Когда я раскладывала шмотки по местам, в мою голову пришла гениальная идея. Я собираюсь идти в собор, не привлекая внимания, так чем же не повод надеть новое платье? Я быстро переоделась. Платье оказалось немного великоватым, но не беда: надо будет только раздобыть нитку с иголкой, и пара стежков подкорректирует размеры. Заплетя волосы в косу и накинув сверху белый платок, я покрутилась вокруг. Как досадно, что здесь нет ни единого предмета, в котором можно было разглядеть свое отражение. О такой роскоши как зеркало я вообще молчала. Партизанскими перебежками я выбралась со Двора Чудес и уже вдали от него расправила плечи, вдруг осознав, что люди перестали глазеть. Настроение улучшилось. В пекарне я купила два кренделя, а потом, немного подумав, купила еще один. « — Это… для него?» — осторожно поинтересовалась Эсмеральда. « — Да.» — вздохнула я. Ну, сейчас начнется. « — Зачем? Ты купила нам и Квазимодо, но зачем еще и ему?» «— А разве нужен повод для хорошего дела?» — вяло отшутилась я, а потом тяжело вздохнула. — «Мне его чисто по-человечески жаль. В той, другой реальности Клод Фролло форсировал события, ты, испугавшись такого напора, обозлилась на него. В общем, вы наломали немало дров и наговорили друг другу примерно столько же гадостей. И я подумала, а как будет развиваться история, если просто отнестить к Клоду с каплей дружелюбия?» Эсмеральда молчала, а я продолжала: « — Он будет из кожи вон лезть лишь за один твой ласковый взгляд. А что если мы с самого начала зададим другой вектор общения? « — Ну хорошо, » — золотое сердце девушки сжалилось, — «только не давай ему тех надежд, которые я не смогу оправдать…» Мне оставалось только согласиться. Что же, это было вполне справедливо. Тем временем, мы подошли к собору. В прошлый раз я запомнила дорогу на колокольню, поэтому мне не составило труда проделать этот путь снова. У входа в мир канатов, колоколов и голубей я остановилась в нерешительности. Квазимодо же глух, я не смогу его позвать. А если зайду без приглашения, не убьет ли он меня, увидев в своих владениях незнакомку? Но прежде чем я успела что-либо предпринять, низкий хриплый голос откуда-то сверху недружелюбно поинтересовался: — Кто вы? — Квазимодо, здравствуй! Я Эсмеральда, та цыганка, что напоила тебя водой. Ты меня помнишь? — Эсмеральда, — тихо вздохнул мой невидимый собеседник. И этот вздох, полный и горечи, и радости, казалось, разнесся по всей колокольне. — Ты разрешишь мне войти? Где-то что-то хлопнуло, и вот передо мной появился совершенно растерянный звонарь. — Проходи… те, Эсмеральда. Вы пришли ко мне, по доброй воли, сама… Пришли ко мне… — Я приходила раньше сюда с Отцом Фролло, чтобы справиться о твоем самочувствии, но ты спал, и я не хотела тебя будить. Я поймала взгляд Квазимодо, который внимательно смотрел мне в лицо, и до меня вдруг дошло, что он читает по губам. — Хозяин рассказывал мне, что вы приходили. У вас такое чистое сердце, Эсмеральда. Я не заслужил вашей доброты… Конечно, проходите, располагайтесь. Вы всегда будете желанной гостьей здесь. Он подвел меня к тюфяку и усадил на него, а сам скрылся за деревянной балкой напротив, посматривая на меня из своего импровизированного укрытия с каким-то затаенным детским восторгом и рвущим душу отчаянием в глазах. Как в его душе сочетались такие противоположные друг другу чувства? И сколько боли ему, должно быть, это причиняло. — О, — я спохватилась, — я принесла тебе крендель. Угощайся, пожалуйста. Звонарь принял из моих рук угощение настороженно, словно я давала ему яд. Решив, что дело в его застенчивости, я смело откусила второй крендель, подавая пример. — В этой пекарни у месье Камю самые лучшие булочки во всем Париже! Точно тебе говорю. Они всегда такие мягкие и свежие, а эти кренделя — настоящее произведение искусства! Такие сахарные, пальчики оближешь. — я щебетала без умолку, чтобы хоть чем-то заполнить неуютную пустоту. Я видела, что Квазимодо было одновременно приятно и неприятно слушать мои истории: приятно потому, что их рассказывала я и он мог взглянуть на мир моими глазами. А неприятно потому, что он понимал, чего он лишен. — Вы так говорите со мной… Словно… Совсем не боитесь. Сидите рядом, разделяете со мной пищу, как будто… Как будто мы друзья. — А разве мы не друзья? — Ну зачем вы так… Зачем?! — вскрикнул он. — Какой я вам друг? Я же пытался вас похитить… Вы такая прекрасная, как утренняя заря, а я — порождение мрака… Он закрыл лицо руками и уполз в тень, откуда раздались сдавленные рыдания. И эти горькие стоны терзали мою душу. Я встала с тюфяка, аккуратно отложив в сторону недоеденный крендель и стряхнув крошки на землю, и подошла к звонарю. — Квазимодо, я знаю, что твоей вины за мое похищение тут нет. А еще я знаю, что ты не желаешь мне зла. Так говорят твои глаза. А глаза, как известно, зеркало души. — Спасибо вам… Эсмеральда… Глухо пробормотал Квазимодо, не отнимая рук от от лица. Я присела на корточки рядом с ним. Вдруг я отчетливо уловила чьи-то шаги. Звонарь был глухим и не мог услышать их, а я всполошилась. Что делать? Если меня здесь кто-то увидит, это будет трудно объяснить. Я сильнее вжалась в деревянную балку, стараясь остаться в тени. Кто бы это ни был, я надеялась, что он, не найдя искомого, уйдет отсюда, а я останусь незамеченной. — Квазимодо! — крикнули с порога, и я моментально узнала этот голос. Клод, ну кто же еще. — Ну и где же этот мальчишка? Только что был здесь. А, вот ты где! Шаги двигались в нашу сторону, но так как я сидела спиной ко входу, согнувшись в три погибели, я не могла с уверенностью сказать, что Фролло идет именно к нам. Но вот его рука опустилась на мое плечо. Я подскочила. — Квази… О, а… Ты?! У Клода Фролло было потрясающе потрясенное выражение лица. Он даже не сразу нашел, что сказать. Квазимодо, почувствовав мое движение, убрал руки от лица и огляделся. Заметив хозяина, он моментально вскочил на ноги, как и я секундой раньше. — Что ты здесь делаешь? — Ну вы же сами разрешили приходить. — Да, в собор, но здесь? — А разве колокольня не является частью собора? Вы не обозначали, что мне сюда нельзя. — я продолжала ломать комедию. Быть умной — это вовремя притвориться тупой. Вот мое второе кредо. — На кой черт тебя вообще понесло на колокольню? Как тебя на нее пропустили? И откуда у тебя это платье? Несчастного архидьякона прорвало: вопросы сыпались из него, как из рога изобилия. Вместо того, чтобы отвечать, я вручила ему крендель и взяла свой. — О, Отец Клод, а это вам! Ешьте-ешьте, это не отрава. Они вкусные, Квазимодо уже успел оценить этот шедевр кулинарного искусства. Фролло вяло общипывал застывший сахарный сироп с румяного бока кренделя, пребывая, по всей видимости, в глубоком потрясении. Упомянутый Квазимодо вновь боязливо выглядывал из-за деревянной подпорки. — А теперь по поводу ваших вопросов… Я пришла на колокольню потому что хотела проведать Квазимодо. Разрешение зайти я спросила у него же, и ничьего другого мне не надо, но если хотите знать: я прошла сюда незамеченной. Платье я купила специально для похода в собор. Мои другие платья показались мне немного… М-м откровенными для похода в храм Божий. — Господи Боже! Ты… Ты меня погубишь! Каждый раз, когда я думаю, что знаю твой характер, смогу предугадать твои поступки, ты действуешь совершенно по-другому. Вместо того, чтобы в страхе убежать от Квазимодо, ты пришла к нему по доброй воле. Ты… Ты принесла мне угощение, хотя знаешь, что я терпеть не могу твой народ, что я столько раз прогонял тебя с площади, ругая последними словами. И вместо того, чтобы ненавидеть меня, в страхе убегать, ты делаешь добро. Почему? — Потому что ты вовсе не плохой человек, каким пытаешься казаться, Клод. Наш диалог, возможно, продолжился бы, как вдруг у входа снова послышались шаги. Да кого же еще принесла нелегкая на колокольню?! Надо отдать должное Клоду: среагировал он моментально. Вскочив, он утянул меня в темный угол за деревянными балками, шикнув Квазимодо: — Выпроводи незваного гостя. Пока Квазимодо разговаривал с настырным молодым священником, который хотел видеть Отца Фролло по какому-то делу, мы с Клодом стояли в тени. Он крепко прижимал меня к себе и, кажется, почти не дышал. А меня от комичности ситуации вдруг пробрало на хи-хи. И я никакими усилиями не могла затолкнуть смешинку обратно. — Что ты делаешь, глупая девчонка? Хочешь, чтобы нас застали в такой компрометирующей ситуации? — сердито прошептал он мне на ухо. А я ну никак не могла успокоиться, и смех вот-вот должен был прорваться наружу, разоблачая нас. И Клод сделал первое, что пришло ему в голову для спасения ситуации. Он меня поцеловал. Говорят, что первый поцелуй — особенный. И они, черт возьми, правы. От этого поцелуя у меня побежали мурашки по телу, закружилась голова и подкосились ноги. Он целовал меня несмело, осторожнои очень нежно. Но вот его губы и руки становятся по-мужски настойчивы, и Клод прижимает меня к одной из деревянных балок. Я обхватываю его плечи. Я чувствую, как погибаю. Окончательно и бесповоротно. И, кажется, это мне суждено сказать Клоду, что он — моя гибель. Если я всё-таки исчезну, окажусь в своем времени, где состарюсь и умру, то его имя будет последним, что я произнесу вместе со своим предсмертным вздохом. Я запомню эти угольно-черные дрожащие ресницы, робкую улыбку на его вечно суровом лице, умные, проницательные глаза, темные и холодные, как глубины космоса, а сейчас смотрящие на меня с такой нежностью и жгучей страстью одновременно. Я умерла и воскресла за этот короткий миг. Вскоре дыхания начинает не хватать, и мы со вздохом отстраняемся друг от друга. Его глаза во тьме лихорадочно блестят. Я знаю, что значит это блеск в глазах человека, обретшего надежду. Надежду, которую я поклялась Эсмеральде не давать ему. Надеюсь, в этой темноте проницательный Клод Фролло не увидит моих страданий. Архидьякон, словно путник, изнывающий от жажды и дорвавшийся, наконец, до колодца с водой, вновь потянулся за поцелуем. Я мягко, но настойчиво отстраняю его, прошептав: — Nitimur in vetitum semper, cupimusque negata.* Незваный гость уже ушел, поэтому я выскакиваю из своего укрытия и бросаюсь в позорное бегство с колокольни. Не оглядываюсь и не останавливаюсь, потому что знаю, что если задержусь с ним еще хоть на секунду, то нарушу клятву, которую дала Эсмеральде. Прохладный воздух улицы освежает мое раскрасневшееся лицо. Я не помнила, как добралась до Двора Чудес, как встретила на своем пути Пьера и его до тошноты жизнерадостное лицо. Кажется, я крикнула ему, чтобы он оставил меня в покое. «— А поцелуй даже не был противным.» — вставила свое веское слово Эсмеральда. — «Интересно, а мой Феб так же целуется?» «— И ты тоже оставь меня в покое!» — крикнула я ей. — «Все оставьте меня в покое!» Я, не раздеваясь, рухнула на свою кровать и забылась тревожным сном.