Бракованный дуэт

Я собирал наш мир из кусков Другую тебя, Другого себя. Я так ошибался… Верил, что главнее любовь, Но это слова, И всё было зря. Я собирал наш мир из кусков Ломая себя Кромсая себя И от напряжения брызгала кровь Обоих губя: Тебя и меня.

      Силко нервно ходил из стороны в сторону, словно слова сказанные Севикой встали где-то поперек горла, заставляя ощущать почти физическую боль. Он напоминал загнанного хищника, который не спеша переступает по одной замкнутой территории. Вперед – назад.       Она была права, черт возьми. Но на карту было поставлено слишком много.       Понимая, в конце концов, что ходить от одного угла до другого — не выход... Он замирает, внимательно рассматривая потрескавшуюся деревянную панель на стене. Причудливый узор увлекает разум за собой, заставляя тупо стоять и пялится в стену.       Черт. Придется рассказать ей.       Нет. Внутренний монолог похож, на какую-то тупую игру в перетягивание каната. И Силко это бесит. Хуже того, он понимает, что это чисто-искреннее желание быть до конца откровенным с ней, застрянет у него как кость в горле, и каждый чертов раз будет напоминать о себе. Напоминать! Не просто саботировать любые другие попытки замести следы собственной глупости.       Он бессильно сползает в кресле, понимая, что это тупик. Она возненавидит его, у нее окажется вполне реальная причина, чтобы взрывать заводы по производству мерцания. И вот ведь, правда, никто бы не хотел иметь врага в лице Джинкс. Мужчина даже слегка поежился, представляя какой урон способна нанести его девочка, если будет в ярости. Но между притворной близостью и искренней враждой, он выбрал бы последнее. Любовь такая тупая штука. Глупый инстинкт размножения толкает нас на абсурдные решения, поступки.       Силко сложил руки перед собой и всего на секунду представил: какого было бы самолично разрушить всё то, что ему было дорого? Она не будет больше свешиваться с потолка, внезапно, словно желая напугать. Не будет обнимать его так же внезапно, словно это сиюминутный порыв, но настолько честный, что мурашки пробегают по спине. А когда она устало садится на стол, используя его голову и подлокотник кресла как подставку? В тот самый момент её лоб касается его и это, кажется, настолько упрощает всё, что слов вообще больше не нужно. В тот самый момент, время замедляет свой бег. Сердце пропускает удар, но всё тело спокойно, как и разум. И тогда, кажется, что нет ничего невозможного. Будто просто кто-то, нахрен, взял розовый мелок, и разрисовал тобою горячо любимые: пепельницу; хайбол для виски; деревянные настенные панели, которые, ты выкупил за немалое бабло у пилтоверских барыг; — указывая на то, что ты хреново жил. Хреново! Этот чертов мелок, словно красная паста, перечеркивает все твои идеалы, стремления, чертов перфекционизм (словно тебе на зло, ага) и теперь придется учится, жить за-но-во. А ты не умеешь. Ты, черт возьми, не готов! И вообще не знаешь даже с чего начать.       Вот черт... Придется начать с правды. Горькой, обидной. Правды, которая принесет боль.       — Джинкс… — мужчина долго молчит, он словно выбирает каждое слово, но ни одно слово в его словарном запасе не подходит. И она начинает нервничать, вертя в руках какую-то штуковину, которую умыкнула со стола.       — Тебе не понравится, то, что я тебе расскажу… — всегда кажется проще, когда думаешь об этом. Губы словно ватные, не хотят слушаться немеют, ладони влажные и это бесит.       — Я не буду больше, — она говорит, виновато опуская взгляд. Понимающий чертов взгляд, расстроенный, глаза на мокром месте: вот-вот расплачется. Но даже у нее находится хребет чтобы облегчить ему задачу. Она почти на сто процентов уверена в том, что Силко хочет её отшить. На секунду он цепляется за эту мысль, взвешивая, не лучше ли воспользоваться этим.       — Я хочу поговорить о твоей сестре, — в конце-то концов, чтобы рычать на подчиненных не нужно много отваги. Что бы отшить девушку, которую ты любишь, лишь по тому, что ты считаешь себя браком — другое.       — Вай не бросала тебя. Я отдал приказ, чтобы её убили. Но шериф пилтоверской полиции пожалел её и запер в тюрьме, — ему кажется, что его контузило. Уши закладывает, звуки угасают. Рот сам собой открывается, продолжая изливать жестокую правду. Это похоже на гнойник, который вскрыли, чертов гной выходит, а ты вопишь внутри себя от боли.       Она молчит, часто дышит, сглатывает. Глаза мечутся из стороны в сторону. Губы поджаты.       — Когда я узнал правду, то отдал приказ чтобы от нее избавились во второй раз, — Силко замолкает и поджимает губы, горло пересохло. Он поглядывает на стакан с виски, но не собирается себе упрощать задачу.       —Почему… ты сделал это? — на лице Джинкс куча эмоции от страха до гнева и растерянности, она словно вновь стала той маленькой Порох и вернулась на несколько лет назад.       — В первый раз, я хотел уничтожить Вандера и тех, кто за ним придет. Второй… — он на секунду задумывается о том, что ненавидит свой сухой безэмоциональный тон, но продолжает, — Второй раз, я боялся, что ты уйдешь. Что ты оставишь…       «Меня» — меня бы звучало слишком эгоистично. Потому что меня – это как признание в своей извращенной и нарцисичной любви к ней.       Губы Джинкс дрожат, она смаргивает слезы. Ненависть к сестре давала ей силы, ненависть на пару с надеждой, это когда ты любишь и ненавидишь одновременно. Потому что, правда похожа на ложь, сладкую ложь, в которую она не хочет верить.       — Есть еще кое-что, — волосы Силко выбиваются из прически и падают на лоб. Так он выглядит моложе. Но этот раз это будет второй, страшный секрет короля Зауна, о котором знает только Синджед. Он протягивает ей руку, намекая, что и одного было бы достаточно, чтобы возненавидеть его. Но Джинкс робко протягивают свою ладонь на встречу и смотрит на него, из под длинного синего локона, с опаской. Ее холодные пальцы дрожат, но сплетаются с его. Потому что, ненавидеть Силко для нее — это уже чересчур.       Когда они оказываются в подводной лаборатории у доков, он делает жест Синджеду, чтобы тот оставил их ненадолго. Он подводит её к колбе, большой, прозрачная сиреневая жидкость булькает вместе с пузырьками в ней. То, что находится внутри, не похоже на человека. Но то, что находится внутри — когда-то им было.       Силко опускает взгляд в пол и молчит, долго, стоя рядом. Сейчас отличный момент сбежать, он не уверен, хватит ли ему сил. Рассказать правду. Джинкс не понимает, она переводит взгляд на него.       — Это — Вандер, я не смог его убить, — голос охрип. Ему стыдно, ужасно стыдно, гнев и обида раздирают его изнутри, подумать только, он не смог закончить это дело. Убить человека, который его забраковал. Может он был прав…       Зрачки Джинкс расширяются, и она тихо всхлипывает, слезы бегут по щекам и подбородку крупными каплями. Словно всё, что копилось и тщательно сдерживалось несколько лет вот так просто вышло наружу. Она даже с трудом верит в то, что существо в колбе действительно Вандер. Но зато она верит Силко.       — Зачем ты так со мной? — громко всхлипывает она, завывая. Хватается за голову, падает на коленки и сжимается в комочек. Она, правда, не понимает, и не может поверить в это. Меж ребрами словно застряла заноза, и теперь она опять болит.       — Я хотел, чтобы ты знала, — Силко не уверен, имеет ли он право подойти и хотя бы обнять её, потому что, так меньше боли, он знает. И потому что, так легче, но застывает совсем рядом, не решается подойти, только молча смотрит, огромным черным глазом с оранжевой радужкой, как сотрясаются ее плечи от рыданий. Словно камень в его груди падает ниже, но теперь действительно никаких секретов.        Наконец, он идет на сделку с совестью, подходит ближе, и его длинные пальцы касаются её плеча и замирают. «Не плачь, пожалуйста, не плачь» — вот что он хочет сказать, но слова застревают в горле, потому что, какая разница, чего хочет он? Он хотел, чтобы Джинкс была счастлива. Он хотел, чтобы она знала правду.       Пальцы Джинкс касаются его, холодные, но они ложатся поверх его, и это значит то самое… То самое, теперь не так важно, простит она его или нет. Главное то, что она его принимает. Он садится рядом, и кладет на ее затылок подбородок, совсем так же как это делает девушка, когда расстроена, когда не знает, как поступить. Когда приходит в его кабинет и садится на стол перед ним, чтобы подумать.       — Я всегда знал, что со мной что-то не так… Я всегда всё разрушаю, — на лице Силко появляется грустная улыбка, — Боже, я даже не знаю, сможешь ли ты меня простить, после всего. Но я так хочу, чтобы ты была рядом всегда…       Он шарит в кармане и понимает, что портсигар остался в чертовом кабинете. Как хотел — никаких поблажек. Хотел себя наказать — наказал. Джинкс поднимает глаза и её мокрое и раскрасневшееся лицо скрывает тень, ладонь Силко гладит её по спине, успокаивая.       — Ты должен его отпустить, — это не мольба и не приказ, это условие. Силко тяжело вздыхает, и это малая цена за то, что он сделал. Совсем малая. Он кивает прижимаясь к ней щекой, и наконец, может спокойно выдохнуть.