Яблочные пироги и другие способы выразить сожаление

      Гермиона нервничает, абсурдно и нелепо, когда на следующий день представляет Драко свою находку.       Он демонстративно подносит сетчатый пакет к свету, внимательно изучая его содержимое. Он хмурится. Принюхивается. Позволяет сетке вращаться в его руке. Затем с добродушным вздохом он возвращает её девушке.       — Хорошо, Грейнджер, ты победила. Я понятия не имею, что это такое.       Её застенчивая улыбка превращается в победную.       — Это ключевые лаймы.       Брови Драко приподнимаются, и он делает небольшое, заинтригованное движение губами. Движение, которое она не находит очаровательным. Не находит.       — Ключевые лаймы? — уточняет он. — Это что же получается, они зачарованы, чтобы открывать замки?       Гермиона хихикает — действительно хихикает. Поэтому она пытается скрыть неловкость потоком информации, как привыкла делать в школе.       — На самом деле лаймы вообще не обладают никакими магическими свойствами. Они названы так просто потому, что их часто выращивают на Флорида-Кис. Это небольшая группа островов у самой южной оконечности Соединённых Штатов Америки. Ну, вообще-то Флорида-Кис классифицируется как архипелаг. Большая часть его островов относится к национальному морскому заповеднику с тропическим климатом и…       Она замолкает, когда понимает, насколько педантично это звучит. Но впервые за всё время их знакомства Драко не говорит ей об этом. Он просто наклоняет голову, хитро ухмыляется ей и возвращается к разминанию рубленого теста, которое девушка приготовила для него утром.       Сегодня он встаёт рядом с ней у кухонного острова. Он решительно держится спиной к бутылке огневиски Огдена, по-прежнему неоткрытой, стоящей там, где он её оставил на прошлой неделе, и его тело так близко к телу Гермионы, что их локти соприкасаются во время работы.       — Почему у меня такое ощущение, Грейнджер, что ты выбрала эти совершенно не волшебные, совершенно не британские фрукты не случайно?       В этот раз она не будет хихикать. Она не такая.       Вместо этого она перерезает сетку пакета и высыпает несколько лаймов на столешницу. Крошечные зелёные плоды катятся по столу, пока она не собирает их в небольшую кучку своим ножом.       — Потому что выбор совсем не случаен, — говорит она. — Итак, вот ещё один тест: можешь ли ты догадаться, почему я их выбрала?       Руки Драко замирают на середине разминания.       — Я не знаю подробностей, но держу пари, что могу понять общую концепцию.       — Что ж, сделай всё, что в твоих силах.       — Хорошо. — Он возвращается к своему тесту. — Каждое кондитерское изделие, которое ты создавала, имеет какую-то связь с получателем или, по крайней мере, с тем, что ты о нём думаешь. Грег с чёрной душой и тортом Чёрный лес. Пэнси и козинак из арахиса.       — Пэнси особенно любит арахис? — поддразнивая, спрашивает Гермиона.       Драко фыркает.       — Да, но это не относится к делу. Я подозреваю, что, как и в случае с Грегом, ты выбирала по названию. Пэнси хрупкая, и так далее.       Гермионе приходится сосредоточиться на перекатывании лаймов под ладонями, чтобы не демонстрировать довольную улыбку.       — У меня, — продолжает Драко, тон его голоса становится почти неуловимо мягче, чем прежде, — это яблоки. Как будто ты запомнила, как сильно они мне нравились в школе, поэтому появилась у моих дверей со счастливыми воспоминаниями, пропитанными магией и корицей.       Она не подтверждает и не отрицает этого. Просто продолжает катать фрукты по столешнице, чтобы смягчить их мякоть.       — А лаймы? Какие есть догадки насчёт лаймов?       Он смотрит на неё прямым, пристальным взглядом, приковывая к месту цветом светло–серых глаз, которые раньше казались ей такими холодными.       — Ты, — говорит Драко. — Лаймы — это твоё счастливое воспоминание.       У неё уже вошло в привычку прерывать с ним зрительный контакт. Но сейчас она не успевает отвести взгляд достаточно быстро. Гермиона осматривает столешницу, лаймы, свои собственные руки. Что угодно, только бы не видеть пронзительный серый взгляд.       — Д-двадцать очков Слизерину, — заикается она с дрожащим смехом.       Драко тоже смеётся, а затем возвращается к своему рубленому тесту, не обращая внимания на её странное поведение. Некоторое время они молча работают рядом друг с другом, и она использует возникшую тишину, чтобы собраться с мыслями. Ну, ладно, а ещё чтобы задаться вопросом, о чём именно он думает. Потому что после таких проницательных наблюдений о ПТСР кондитерском туре, особенно если дело касается её, наверняка он о чём-то думает?       Не подозревая о смятении в её голове, Драко неожиданно рычит.       — Ладно, Грейнджер, я сдаюсь. Поздравляю.       — Ммм?       — Ожидание невыносимо, так что просто скажи мне уже.       — Сказать тебе что?       Он закатывает глаза.       — Воспоминание, Грейнджер. Твоё воспоминание. Причина, по которой мы готовим пирог с лаймами янки, которые не могут открывать замки.       — Ой. Это.       — Да. Это.       Она смотрит на него: длинные линии его пальцев в тесте; пятна муки на костяшках; то, как он смотрит на неё сейчас с искренним предвкушением.       Затем осторожно, очень осторожно, она говорит:       — Мои родители. Это воспоминание о моих родителях и о поездке, которую мы совершили летом перед войной.       Она настороженно ждёт его реакции. Когда ничего не происходит, она начинает покусывать нижнюю губу, неуверенная в… неуверенная в…       Драко, должно быть, понимает, какой реакции она ожидает от него, потому что прикрывает глаза и бросает на неё одну из своих классических ухмылок. Но за столь привычным фасадом, похоже, скрываются другие эмоции. Стыд, полагает она, и, может быть, какая-то колючая боль.       — Грейнджер, — протягивает он, — ты же должна понимать, что я не собираюсь проклинать тебя, если ты расскажешь о своих родителях-магглах, не так ли?       Гермиона чувствует, как краснеют её щеки. Ей неловко признаваться в этом даже самой себе. Но это одна из причин, почему она так нервничала этим утром: как Драко Малфой отнесётся к упоминанию магглов. Тех самых людей, которых он когда-то клялся пытать и подчинять.       — Полагаю, ты не станешь этого делать, — уклончиво отвечает она.       Он кивает, как будто этого достаточно, чтобы закрыть тему, и возвращается к своему тесту. Она же по-прежнему ждёт, наблюдая, как он мнёт тесто для раскатки. Он, видимо, чувствует её нерешительность. Не отрываясь от своей задачи, он говорит:       — Тогда продолжай, Грейнджер. Расскажи мне об этом воспоминании. Пока моё любопытство не убило меня.       Ладно, думает Гермиона. Хорошо.       — Это было летом, сразу после нашего шестого курса, — начинает она. — После того как Дамблдор… Ну, после. Атмосфера начала накаляться. С каждым днём Война, казалось, становилась всё ближе и ближе. Я знала, что скоро уеду, чтобы помочь Гарри охотиться за крестражами, и я… я была в ужасе. Всё, чего мне хотелось — это сбежать, хотя бы ненадолго. Поэтому я уговорила родителей отправиться в солнечное и далёкое от Англии место. В июле у моих родителей был съезд стоматологов в Майами, в Штатах. Я предложила отправиться всем вместе и продлить путешествие до Флорида-Кис. И вот что мы сделали: мы поехали по этой длинной автостраде через невероятно голубой океан, останавливаясь на каждом острове по пути. Мы рыбачили, играли в настольные игры, не пользовались достаточным количеством солнцезащитного крема и съели больше кусочков пирога с лаймом, чем я могу сосчитать…       Драко перестал работать и теперь пристально смотрит на неё. Когда она не продолжает, он слегка кивает ей в знак поддержки.       — Это звучит здорово, Грейнджер.       — Это было лучшее лето в моей жизни.       Слёзы без предупреждения наворачиваются ей на глаза. Она в ужасе протягивает руку, чтобы вытереть их. Драко делает шаг ближе, как раз перед тем, как она выпаливает:       — Я стёрла им память. Через несколько дней после того, как мы вернулись домой из отпуска. Я загорала, плавала и ела с ними пирог с лаймом. А когда мы вернулись домой, я стёрла себя из их памяти и отправила в Австралию.       Драко дважды ошеломлённо моргает — привычка, которую он, похоже, перенял у неё.       — Во имя Мерлина, почему, Грейнджер?       — Чтобы спрятать их от твоих… от Пожирателей Смерти. Я магглорождённая и лучшая подруга Гарри Поттера. Было разумно предположить, что мои родители могут стать мишенями, с течением времени.       — Это… чёрт. Как долго они оставались в Забвении?       — Почти четырнадцать месяцев. Потребовалась целая команда разрушителей проклятий, чтобы исправить то, что я с ними сделала.       Он издаёт болезненное шипение.       — Дерьмо.       — Дерьмо, действительно. Именно такой дочерью я себя и чувствовала. Они пришли в ярость, как только к ним вернулась память. Но хуже всего не это: если бы война повторилась, я бы сделала это снова. Потому что я была и по-прежнему остаюсь готовой сделать всё, всё, что угодно, чтобы защитить их.       Драко шумно выдыхает и качает головой.       — Не будет ли это… не покажется ли тебе лицемерием, если я скажу, что полностью понимаю?       Гермиона вспоминает свидетельские показания Гарри для суда над Драко. О том, что он слышал слова Драко, произнесённые на Астрономической башне в конце шестого курса, в ночь смерти Дамблдора.       Он убьёт меня, если я этого не сделаю. Он собирается убить моих родителей.       — Нет, — шепчет она. — Это совсем не кажется лицемерием.       Они обмениваются ещё одним долгим взглядом, воздух наполнен тяжестью вещей, о которых они не говорят. Драко наблюдает, как она утирает украдкой несколько сбежавших слезинок, его рука сжимает край столешницы между ними.       — Расскажи мне о них, — просит он. — О своих родителях.       Гермиона так ошеломлена его просьбой, что на мгновение теряет дар речи. Не зная, чем себя занять, она возвращается к лаймам и начинает медленно разрезать их ножом. Отделив нескольких кусочков, она достаточно успокоилась для рассказа.       — Ну, они оба дантисты, как я уже говорила — маггловские врачи, которые исправляют людям зубы. Это немного иронично, учитывая мой старый неправильный прикус. И то, как сильно моя мама любит сладости.       — Яблочко от яблони? — дразнит он.       Гермиона одаривает его робкой улыбкой, и он воспринимает это как сигнал продолжить раскатывать тесто. Она воспринимает это как приглашение продолжить разговор.       — Они забавные, мои родители, — говорит она. — В страшно банальном смысле этого слова. Это ужасно и в то же время мило.       — Как так?       — Ну, моя мама все свои истории разыгрывает, как будто они нуждаются в шарадах, чтобы их правильно поняли. Не просто машет руками в воздухе — мы говорим о полноценных пальчиковых куклах. А у моего папы есть книга шуток, которую ему подарил его двоюродный дедушка или ещё кто-то. Каждый раз, когда у нас бывают гости, мой папа встречает их у входной двери новой шуткой. Это его аналог рукопожатию.       — Например?       Гермиона съёживается.       — В самом деле?       — В самом деле.       — Хорошо, но ты сам напросился: как кальмар идёт в бой?       — Гигантский кальмар? Как тот, что живёт в Чёрном озере?       — Эм… Я не совсем уверена. Давай решим, что он обычного размера.       Драко раздумывает.       — Ну, в таком случае… Я понятия не имею. Как кальмар идёт в бой?       — Хорошо вооружённым. Понимаешь? Хорошо вооружённым?       Драко стонет, а затем морщится от смеха, что она, конечно, не находит очаровательным. Не находит.       — Это ужасно, Грейнджер. Воистину.       — Я тебя предупреждала, разве нет?       Они возвращаются к своей работе, оба слегка улыбаются. Но есть ещё одна вещь, которой она хочет с ним поделиться. Она нарезает один лайм, два, пока не набирается смелости сказать то, о чём думала с тех пор, как он признался в своей проблеме с алкоголем. Этим секретом она поделилась только однажды — глубокой тёмной ночью в лесу Дин, когда они с Гарри думали, что вся надежда может быть потеряна. Секрет, который Драко мог бы… оценить. В котором он, возможно, нуждается.       — Он вылечившийся алкоголик, — наконец говорит она. — Мой отец.       Краем глаза она видит, как Драко замирает. Очевидно, что он слушает, поэтому она продолжает.       — Я была ещё маленькой, когда он прошёл через это, поэтому я мало что помню о том времени в его жизни. Просто какие-то отдельные эпизоды, как в тумане. Ссоры между родителями. Звук кубиков льда в стакане. То, как дрожали руки моего отца, когда он держал мои. Я не знаю, насколько всё было плохо на самом деле. Но точно знаю, что потом стало значительно лучше. Гораздо лучше.       — Как он… как твой отец справился с этим?       — Любовь, — прямо говорит она. — Мы любили его, а он любил нас, и каким-то образом это помогло ему научиться любить себя настолько, чтобы бросить пить.       Правда, какой бы действенной она ни была, вслух звучит несколько претенциозно. Она задаётся вопросом, будет ли Драко насмехаться над её маленьким признанием. Но он этого не делает. Он просто пристально изучает её, эти бледно-серые глаза впиваются в неё так, что ей становится неловко и странно… смущённо? Подавленно?       Возбуждённо?       Последняя, совершенно непрошеная мысль встряхивает её. Гермиона отскакивает к своим лаймам, отчаянно игнорируя жар его взгляда на своей щеке. Она неистово орудует ножом, как будто чрезмерные усилия могут прогнать этот настойчивый гул в её голове. Кажется, что лихорадочные движения справляются со своей задачей, пока:       — Могу я как-нибудь встретиться с ними? Твоими родителями?       Его мягкий вопрос так сильно удивляет девушку, что её рука соскальзывает вдоль ножа. Ей требуется два полных удара сердца, чтобы ощутить резкую боль в указательном пальце правой руки. Она смотрит на Драко, опускает взгляд на кухонный остров, а затем чувствует, что её слегка ведёт.       — О, смотри, — шепчет она, указывая на остров. — Больше крови.       А потом у неё подгибаются колени.       Пола она так и не достигает. Вместо этого Гермиона оказывается в переплетении рук и ног, прижавшись спиной к широкой груди. В этом наполовину упавшем, наполовину согнутом положении девушка чувствует, как её разворачивают, пока она не оказывается свернувшейся калачиком на коленях Драко, лицом к нему.       Почему мы на полу?       Гермиона не знает, задаёт она этот вопрос вслух или просто думает об этом. Ответ перестаёт иметь большое значение, когда Драко берёт её раненую руку в свою и, повинуясь самому странному инстинкту, кладёт её кровоточащий палец себе в рот. Мысли в её голове сходят с ума. Она не может думать, не может думать, не может думать, но она может чувствовать малейшее, самое завораживающее скольжение его языка по порезу.       — Моя кровь, — удаётся ей выдохнуть.       Моя грязная, грязная кровь.       Драко выходит из состояния транса, его щёки становятся ярко-розовыми, когда он осознаёт, что только что сделал. Он убирает её палец от своих губ, достаёт свою палочку из заднего кармана и начинает лихорадочно бормотать Вулнера Санентур над порезом. Он произносит контрзаклятие так быстро, что её палец восстанавливается в течение нескольких секунд, а от пореза не остаётся ничего, кроме маленькой белой полоски кожи.       Закончив, Драко проводит большим пальцем по линии шрама.       — Больно?       Если бы Гарри или Рон спросили её об этом, она бы без колебаний ответила «нет». Но есть что-то в том, как Драко изучает её палец, что убивает ложь до того, как она слетает с её губ.       — Да, — шепчет она. — Больно.       — Порез был плохим. Гораздо глубже, чем у меня в прошлый раз.       Его голос звучит грубо, но… благоговейно. Как будто она сделала что-то божественное, просто пролив на него кровь.       — Как вкус? — выпаливает она.       Продолжая смотреть на её руку, Драко хрипло смеётся, от чего у девушки по спине бегут мурашки.       — Медный, — говорит он. — Точно такой же, как у меня.       Вот оно.       Вот оно прямо здесь, висит между ними, как знамя. Разносится вокруг них, как песня. Его кровь, её кровь. Кровь, которая в настоящее время стучит, течёт, проносится через её голову.       — А ты… ты по-прежнему веришь, что моя кровь…?       — Конечно, блядь, не верю, — хрипит он. — Как бы я мог, после… после всего?       Внезапно Гермиона отчетливо осознаёт, что, заключённая в объятия Драко, она сидит у него на коленях. Но она не делает ни малейшего движения, чтобы высвободиться из них. Он тоже не пытается изменить их положение. Вместо этого он смотрит прямо на неё, такой бледно-белокурый и электрически-серый. Почему-то, когда она смотрит ему в глаза, у неё кружится голова, и она подозревает, что это никак не связано с потерей крови.       — Драко, — шепчет она.       Он заметно дрожит, но не отшатывается от её дыхания на своей коже.       — Гермиона.       — Я… я думаю, что с этого момента нарезку лаймов тебе стоит взять на себя.       Он несколько раз моргает, издаёт ещё один сдавленный смешок, а затем кивает. Он медленно выпрямляется, поднимая и себя, и девушку на ноги.       — Хорошая идея, Грейнджер. Я думаю, что на сегодня ты сделала достаточно, доказав, что представляешь угрозу на кухне.       Она не совсем уверена, но ей кажется, что она чувствует прикосновение его большого пальца к своему свежему шраму прежде, чем он убирает руку.

***

      Менее чем через два часа он вытаскивает пирог из духовки и ставит его рядом с миской с начинкой, которую они приготовили. Гермиона, которая медленно перемешивает безе деревянной ложкой, наклоняется над противнем для пирога в то же время, что и Драко. Она чувствует, как её локоны касаются его плеча, но он не уклоняется, когда они оба вдыхают аромат пирога.       — Всё так, как ты помнишь? — спрашивает он, и его дыхание касается её щеки.       Они делали это всё утро: кружили друг вокруг друга всё ближе и ближе, пока практически не соприкасались каждый раз, когда один из них двигался хоть немного. Каждый раз, как они говорят, они делают это тихо. Как будто оба боятся, что шум может нарушить созданную ими хрупкую орбиту. Она не уверена, что всё это значит, и безусловно не позволяет себе переоценивать значение этого. Нет, нет, нет.       Она наклоняется ещё сильнее. Чтобы уловить аромат пирога с лаймом, конечно. А не для того, чтобы быть ближе к нему.       — Это действительно пробуждает мои воспоминания, — говорит она.       — Это… плохо?       Она качает головой. Пытаясь игнорировать то, как это движение приближает её лицо на сантиметр к его лицу.       — Вовсе нет. Особенно если принять во внимание его запах.       Драко недоверчиво хмыкает.       — Запах, Грейнджер?       — Ах да, запах. Он сладкий, острый и насыщенный одновременно, понимаешь? Этот пирог пахнет как… как…       — Магия? — самодовольно предлагает он.       Она шлёпает его по руке.       — Нет.       — Что тогда? Пирог пахнет роскошно? — Его ухмылка становится шире, и он протягивает руку мимо девушки к миске полной безе. — Нежно? Восхитительно?       Гермиона отмечает близость его предплечья к своему телу. Она должна что–то сказать, что угодно, чтобы отвлечься от его близости к ней.       — Мы закончили упражняться в гастрономических описаниях, Малфой?       — Ещё нет, Грейнджер. Не раньше, чем мы используем такие сравнения как: великолепно или божественно.       Гермиона не может удержаться от смеха. В порыве, мотивов которого и сама не особо понимает, она кладёт руки на бёдра Драко. Он стоит совершенно неподвижно, и она, пользуясь его внезапным оцепенением, меняется с ним местами.       — Поменьше описаний, Малфой, и побольше отсаживания.       Драко тупо кивает, когда она убирает свои руки. Ей кажется, что его руки снова дрожат, когда он начинает перекладывать безе. Вскоре пирог вырастает на несколько сантиметров за счёт белой пены поверх кремово-жёлтой начинки.       Драко убирает деревянную ложку обратно в пустую миску.       — Что теперь?       Гермиона демонстрирует изобретённый ею взмах палочкой, своего рода гибрид Люмоса и Инсендио.       — Заклинание называется Деминуо Конфриго, — объясняет она. — Я создала его во время войны для плавки небольших предметов, таких как некоторые крестражи. Я хотела получить что-то более контролируемое, чем Инсендио или… или…       — Адское пламя, — заканчивает он.       Она кивает, беспокоясь, что это косвенное упоминание Крэбба выведет его из равновесия. Однако лицо Драко остаётся бесстрастным. Он повторяет её слова дважды в качестве практики, а затем делает ловкий взмах палочкой и произносит заклинание. Вспыхивает маленькое голубое пламя, отчего его палочка становится подозрительно похожа на бутановую горелку. Драко так взволнован результатами, что смеётся, а затем поворачивается к ней.       — Это заклинание чертовски фантастическое.       Он возвращается к пирогу и начинает поджаривать его верхушку. Гермиона чувствует душевный подъём, когда видит его счастливую улыбку и то, как он счастлив, что ему так легко удалось овладеть созданным ею заклинанием.       — Эта штука пахнет слишком божественно, чтобы ждать, — говорит она. — Я собираюсь принести тарелки, чтобы мы могли поесть прямо сейчас.       Драко хмыкает в знак согласия — ему явно слишком весело с Деминуо Конфриго, чтобы спорить или помогать. Гермиона двигается вглубь кухни к ряду белёных шкафчиков.       — Акцио десертные тарелки, — говорит она, быстро взмахивая палочкой.       Мгновенно открывается верхняя дверца, и из шкафчика выплывают две маленькие тарелки. Она убирает палочку обратно в карман джинсов как раз вовремя, чтобы поймать их.       Поначалу тарелки кажутся элегантными, хоть и простыми. Простой белый фарфор, окаймлённый тонкой золотой линией. Однако, пока Гермиона рассматривает их, в центре каждой тарелки волшебным образом появляется, а затем исчезает выгравированное золотом павлинье перо. На кончике каждого пера блестит осколок изумруда.       Гермиона проводит исцелённой подушечкой пальца по фарфоровому волшебству.       Прелесть. Просто прелесть.       Она всё ещё любуется мерцающим пером на тарелке, когда слышит тихий щелчок перед собой. Удивлённая, она поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как шкафчик снова открывается и к ней плывут ещё две десертные тарелки. Они приземляются поверх своих товарищей нежданно-негаданно.       Хмуро глядя на стопку из четырёх тарелок, Гермиона поворачивается обратно к передней части кухни.       — Драко, что-то не так с твоим…?       Прелестные заколдованные тарелки чуть не разбиваются вдребезги об пол, когда девушка видит Люциуса и Нарциссу Малфой, стоящих рука об руку в другом конце комнаты. Пристально смотрящих прямо на неё.       — Мисс Грейнджер, — растягивает слова Люциус. — Как приятно снова вас видеть.