Яблочные пироги и другие способы выразить сожаление

      По-видимому, у Мэви есть разрешение аппарировать, куда она пожелает, независимо от установленных Министерством границ. Только так Гермиона может объяснить их прибытие к основанию парадной лестницы в поместье.       Парная аппарация не была сильной стороной Гермионы ещё со времён войны, так что она слегка спотыкается при приземлении. Тем не менее за локоть её подхватывает не Мэви.       — Ты в порядке, Грейнджер?       Гермиона позволяет Драко поддержать её и не отрывает взгляда от мраморного пола в попытке собраться с мыслями. Когда она, наконец, поднимает взгляд на Малфоя, на его лице появляется лёгкая улыбка, которую она находит довольно ошеломляющей.       Его губы всегда были такими полными? И его глаза… когда от его взгляда у неё начало так странно трепетать сердце?       — С тобой всё в порядке? — повторяет он свой вопрос.       Она покорно кивает.       — Да, извини. Парная аппарация — это не моё.       — Гермиона Грейнджер в чём-то не лучшая? — Драко ухмыляется, но беззлобно. — Немедленно сообщите в Министерство. Необходимо будет провести расследование.       — Ха-ха, очень смешно, Малфой.       Она распрямляет спину и окидывает его оценивающим взглядом. Печально известный чёрный костюм вернулся, на этот раз с белой оксфордской рубашкой и чёрным галстуком. Она замечает, что сегодня вечером его острый подбородок свидетельствует скорее о тщательно скрываемых нервах, нежели об агрессии. От него восхитительно пахнет чистотой, цитрусовыми и пряностями, а его волосы снова аккуратно причёсаны. Хотя они не лежат так свободно, как по субботним утрам, Гермиона понимает, что такая причёска ей тоже нравится. Даже в этом застёгнутом на все пуговицы состоянии, так похожем на их школьные годы, она думает, что он выглядит… Драко выглядит… он…       О Мерлин, я в беде.       Девушка берёт его под локоть, когда он предлагает присоединиться к нему в подъёме по бесконечной лестнице. Они молчат восемь, девять шагов, пока он не наклоняется к ней.       — Итак, Грейнджер, насколько ты готова к пищевому отравлению?       — Меня весь день мутило во время подготовки.       — Чёрт возьми, как будто снова готовишься к сдаче С.О.В.?       — Я думаю, что во время экзаменов было гораздо меньше рвотных позывов.       Его смех заставляет их ненадолго остановиться на площадке второго этажа. Слева от них она видит огромную столовую, в которой преобладают панели из чёрного тика и длинный стол из обсидиана. Гермиона начинает движение к ней, но Драко тянет её назад.       — Не в этой столовой? — спрашивает она и чувствует, как в ответ начинает дрожать его рука.       — Нет, не в этой. Никогда в этой столовой.       — Почему нет?       — Потому что именно там он проводил встречи.       Гермиона тоже вздрагивает.       — Знаешь, иногда я забываю, что он жил здесь во время войны.       Она чувствует, как Драко с силой сжимает её плечо.       — Я тоже иногда забываю. А потом я прохожу мимо определённой комнаты, или чувствую запах чего-то горящего, или слышу громкий голос, и тогда я… тогда я…       Гермиона крепче прижимает его к себе, пока они поднимаются.       — И тогда ты вспоминаешь, — заканчивает она ласково. Мягко. Легонько цепляясь пальцами за ткань его пиджака.       — Иногда, — говорит он, — мне хочется вскрыть свой череп и просто выскоблить все его образы, которые я храню.       — Я бы предложила тебе чары памяти, но мы оба знаем, что я слишком хороша в этом.       Драко фыркает.       — Тебе пришлось бы удалить и воспоминания о моём собственном доме. Ничто так не изменяет ваш взгляд на недвижимость, как наличие в доме сумасшедшего ублюдка в качестве гостя.       — Слишком верно. — Она печально кивает, а затем пытается пошутить. — Продаётся очаровательный особняк с девятью спальнями и двенадцатью ванными комнатами в Уилтшире. Две парадные столовые, две библиотеки, шикарная кухня и святилище павлинов. В качестве бонуса — камера пыток. Всего лишь три пятна крови в главной гостиной. По такой цене — практически даром.       — Подземелья недавно переоборудованы в домашний тренажёрный зал, — добавляет Драко, и она поворачивает к нему голову.       — Это правда?       — Да, ты готова к быстрой пробежке прямо сейчас?       — Нет. Но мысль о занимающейся гимнастикой Нарциссе Малфой почти невыносима.       — Ну, технически моя мать — содержанка, не так ли?       Гермиона всё ещё смеётся, когда Драко останавливает их на третьем этаже, прямо у входа в длинную и очень красивую комнату. Как и тёмное пространство этажом ниже, комната заполнена, казалось бы, бесконечным столом. Но, оформленная в тёплых тонах вишнёвого дерева и освещённая ревущим камином, эта столовая гораздо более уютна. Стены украшены красочными картинами, фигуры на каждой из которых волшебным образом движутся под сверкающими люстрами. В дальнем конце комнаты их ждут два сервированных места.       Гермиона испускает тихий довольный вздох и поворачивается к Драко, чтобы выразить свою благодарность за такую сцену. Однако «спасибо» застревает у неё в горле, когда она видит его лицо.       Почти невольно он изучает её в свете камина. Его взгляд останавливается на завитке её волос, глубоком вырезе платья, румянце на щеках. Он понимает, что она подловила его, и бледная кожа на его скулах яростно краснеет. Она видит, как его горло дёргается раз, другой, когда он сглатывает. Внезапно она тоже краснеет, и ей хочется сказать что-нибудь, чтобы отвлечь его. Но, к её ужасу, к её радости, он заговаривает первым.       — Ты выглядишь… прекрасно сегодня вечером.       Она проводит одной рукой по тому месту, где платье касается её подвздошной кости, и краснеет сильнее от того, как его глаза следят за этим движением.       — С-спасибо, — заикается она. — Если бы у меня был выбор, я бы надела кроссовки и толстовку с капюшоном. Это всё Джинни Уизли и Мэви.       Направляясь ближе к их местам, Драко слегка кашляет, скрывая своё смущение.       — Тогда напомни мне повысить зарплату Мэви.       — Непременно. Как только ты поможешь мне составить письмо к Кингсли с просьбой о повышении моей зарплаты.       Он смеётся, выдвигая для неё один из стульев.       — Что даёт тебе уверенность, что Шеклболт выслушает всё, что я хочу ему сказать?       Гермиона садится и кладёт белую льняную салфетку себе на колени. Она ждёт, пока Драко займёт соседнее место, прежде чем ответить с притворной нежностью:       — О, мы бы не стали подписывать твоё имя под письмом. Это политическое самоубийство.       — Ха-ха, очень смешно, Грейнджер.       Она наклоняет к нему голову, когда он берёт со стола свою салфетку.       — Конечно, если только семья Малфоев не намерена пожертвовать значительную сумму Юридической библиотеке прав гигантов, которую я планирую вскоре основать.       — Никогда бы не подумал, что Министерство может разместить такую большую библиотеку. Понимаешь, большую? Большую, то есть гигантскую!       Гермиона стонет и намеренно позволяет своей ноге задеть его под столом. В качестве пинка. Не только для того, чтобы прикоснуться к нему, конечно же. Но когда она отводит ногу назад, Драко преследует её, и край его ботинка слегка касается её эльфийских туфель-лодочек.       Он достаёт палочку из внутреннего кармана пиджака и быстро произносит Агуаменти. Сразу же один набор их бокалов наполняется водой. После второго невербального взмаха над столом его второй бокал остаётся пустым, а рядом с ней появляется открытая бутылка вина. Она бросает мимолётный взгляд на этикетку, затем смотрит ещё раз, а затем фыркает в сторону Драко.       — Что это? — спрашивает она, тыча пальцем в бутылку рядом с собой.       — Как ты думаешь, что это такое?       Драко задаёт вопрос так, как будто спрашивает о погоде: беззаботно, непринуждённо и по-деловому, пока бутылка волшебным образом наливает Гермионе её первый, рубиново-красный бокал вина.       — Это, — говорит она, — ужасно похоже на бутылку Шато Шеваль Блан 1947 года выпуска. Одно из лучших вин в мире. Может быть, во вселенной. Поэтому я предполагаю, что на самом деле это не то, на что похоже, когда стоит рядом с моим бокалом.       — Технически, она наполняет твой бокал. — Драко пожимает плечами и делает большой, медленный глоток воды. — А что, если это то, на что похоже?       — Тогда это слишком экстравагантно, Малфой, — выдавливает она. — Чересчур экстравагантно, и я никак не могу принять это.       Он слегка улыбается в свой бокал.       — Держу пари, я могу назвать тебе пять причин принять его.       — Ты не можешь назвать мне ни одной веской причины, — говорит она, возмущённо скрещивая на груди руки.       — Хорошо, — растягивая слова, говорит он. Малфой поднимает правую руку с пятью растопыренными пальцами. После указания каждой причины он опускает один палец, пока не заканчивает счёт с неплотно сжатым кулаком.       — Пять: у нас есть ящик этого вина в винном погребе. Таким образом, у Малфоев есть ещё одиннадцать возможностей выставить напоказ своё богатство и расточительность после того, как эта бутылка будет осушена. Четыре: если эта бутылка простоит в подвале ещё хотя бы одну ночь, будет чертовски обидно. Я не уверен, заметила ли ты, Грейнджер, но семью Малфоев в наши дни не особенно любят и не часто посещают. В ближайшее время мы не будем устраивать никаких «встреч», и это к лучшему, я уверен, ты согласишься, и я не думаю, что нам разрешат устроить нашу ежегодную рождественскую вечеринку чистокровных. Так что, если ты не будешь пить это вино, оно в конце концов превратится в уксус. Великолепный уксус, я уверен, но тем не менее уксус. Три: это вино, несомненно, было куплено, чтобы произвести впечатление на Тёмного Лорда. И я не могу придумать лучшего способа хлопнуть по его чешуйчатой заднице в загробном мире, чем наблюдать, как его самая любимая магглорождённая выпивает целую бутылку сегодня вечером. Два: я алкоголик, ну или очень близок к этому. Любая выпивка, которую ты уберёшь из моего дома и, следовательно, с пути моего искушения будет добрым делом. Наконец, причина номер один: Тео сказал мне, что ты любишь красное вино, особенно хорошее Бордо. И поэтому всё, чего я действительно хочу, настоящая причина, по которой я разлил эту бутылку, это наблюдать за твоими губами, когда ты пробуешь лучшее красное вино, которое есть и, возможно, когда-либо было.       Возмущение Гермионы начинает улетучиваться на причине номер три и исчезает по причине номер два. Причина номер один, однако, заставляет её сердце биться быстрее, и она делает лёгкий глоток вина, чтобы скрыть свой дискомфорт. Затем второй. И третий. И четвертый, пока смех Драко не останавливает бокал на пути к её рту.       — Никогда не надоест, — говорит он.       Гермиона хмурится, хотя её лицо слегка остывает после пятого глотка вина.       — Что никогда не надоест?       — Быть всё время правым.       — Верно, — говорит она, делая глоток чистого совершенства. — У меня в этом большой опыт. Но откуда тебе знать?       Прежний Драко заглотил бы наживку и нанёс бы в ответ самый жестокий, самый прямой удар. Этот Драко, Драко, с которым она пролила кровь, чья нога теперь прижимается к её ноге под столом красного дерева, просто победно ухмыляется и взмахивает палочкой над столешницей.       В качестве первого блюда подаётся пёстрый салат. Гермиона видит нарезанный фенхель, лук-шалот, измельчённые грецкие орехи и немного инжира среди других ингредиентов. Она снимает пробу, а затем издаёт тихий, счастливый звук одобрения.       — Прекрасно, Драко. Действительно прекрасно. Ты сделал всё это сам?       Возможно, дело в вине, или в красивой обстановке, или в том, как он наблюдает за ней, когда думает, что она не смотрит, но его имя слетает с её губ без предупреждения. Она, похоже, этого не замечает или её это не особо волнует.       — Я придумал салат, — говорит он. — И приготовил заправку. Но Мэви строго руководила готовкой всего, кроме десерта. Я имею в виду, готовил я, а она была… моим режиссёром сегодня. Честно говоря, я не стремился её остановить. Знаешь, на самом деле я не хочу, чтобы у нас было пищевое отравление.       Гермиона улыбается.       — Учитывая, что Мэви является выдающимся создателем моей причёски сегодня вечером, не думаю, что у меня есть право тебя судить.       Взгляд Драко скользит по её локонам и сверкающим шпилькам, удерживающим их сзади.       — Да, что ж, — говорит он с жёсткими нотками в голосе. — Она не отличается деликатностью, не так ли?       Гермиона просто качает головой, а затем жестом предлагает Драко приступить ко второму блюду. Таким образом трапеза продолжается, от одного вкусного блюда к другому. Всё время, пока они едят, Гермиона потягивает Шеваль Блан с чем-то похожим на поклонение. Как будто ничего не может с собой поделать, Драко пристально наблюдает за ней, пока она пьёт. Сначала она беспокоится, что он жаждет алкоголя — пьянящего кайфа, который следует за каждым глотком самого совершенного в мире Бордо. Но вскоре Гермиона понимает, что он жаждет не вина.       Он наблюдает за её губами, как и обещал: как они двигаются во время каждого глотка; как они сжимаются после него; как её язык скользит по ним, чтобы поймать сбежавшую красную каплю. Драко Малфой, кажется, не может отвести взгляд от её рта. Похоже, он даже не может притвориться, что занят чем-то другим.       В какой-то момент его мысли вырываются на свободу, и он выпаливает в середине ужина:       — Спасибо. За то, что пришла сегодня вечером.       Гермиона ставит свой бокал и хмурится.       — Где же ещё мне быть?       Он закатывает глаза, хотя ему явно не по себе от того, что он только что сказал ей.       — Где угодно, Грейнджер. Дырявый Котёл. Дом Поттера. Чёрт возьми, даже Нотт-Мэнор. Где угодно, только не здесь.       Гермиона хмурится ещё сильнее.       — Драко, я не уверена, признаюсь ли в этом я или вино, но думаю, что пришла к… ну, мне вроде как нравится быть здесь. Несмотря, на всё, знаешь ли.       Он кивает, явно испытывая облегчение, но в то же время определённо чем-то расстроенный.       — В чём дело, Драко? — настаивает она. — Что тебя беспокоит?       Он настороженно смотрит на неё, прежде чем признать:       — Компания, это… приятно. Я имею в виду твою компанию.       Гермиона, наклонив голову набок, рассматривает его. Она могла бы попытаться заставить его подробнее остановиться на этом, и часть её хочет, хочет выяснить, почему, в частности, её компания приятна. Но вместо этого она выбирает другой путь.       — Что, у вас, слизеринцев, не бывает тусовок? Потому что я должна тебе сказать, что мы, гриффиндорцы, раз в месяц устраиваем блестящий игровой вечер. — В уголках её рта появляются ямочки. — Знаешь, ты мог бы как-нибудь присоединиться к нам. Обыграть Гарри в карты, например?       — Все эти соперничество, упорство и бравада в одной комнате? Спасибо, но нет.       Она смеётся, вопреки самой себе.       — Ты шутишь, но это пугающе точно. Хотя я уверена, что вечеринка Слизерина была бы чертовски близка к римской, со всеми политическими интригами и ударами в спину.       — На самом деле, наши школьные вечеринки в основном сводились к распитию пунша и перепихону в кладовках для мётел. — Он усмехается её очевидному смущению. — Мы действительно время от времени собираемся вместе. Но теперь мы много пьём. Больше, чем следовало бы. Все мы, не только я. Плюс, наши разговоры могут быть… тревожными.       — Тревожными в каком смысле?       Он вздыхает и проводит указательным пальцем по краю своего пустого бокала.       — Иногда мы говорим о войне. Но раскаяния не так много, как должно быть. И в очень редких случаях разговор становится немного чересчур… скажем так, ностальгическим, на мой вкус. От людей, не входящих в мой ближайший круг, время от времени слышится «могло бы быть». Как будто мы, чёрт возьми, не знаем, какой была бы жизнь, если бы он победил. Как будто мы все тоже не были бы сейчас мертвы.       Она морщит нос.       — Мерлин, это… уфф.       — В самом деле. — Драко убирает руку и полностью сосредотачивает своё внимание на ней. — Так что с тобой всё просто… по-другому, я думаю. Когда мы с тобой говорим о войне, ты, кажется, …ты действительно… Я имею в виду, что когда дело доходит до глупости, сожаления, смирения и надежды, ты действительно просто кажется…       — Понимаю это, — заканчивает она. — Я просто понимаю это.       Он кивает с лёгкостью, похожей на облегчение. Она распознаёт это ощущение, потому что сама чувствует то же. Она уже пришла к нелогичному, странному, но, тем не менее, точному выводу, что чаще всего Драко Малфой это понимает.       Понимает её.       Драко, однако, смотрит в свой пустой бокал сильно нахмурившись. Как будто в самом стекле заключён смысл жизни, и этот смысл некрасив.       — Грейнджер, — говорит он. — Есть ещё одна вещь, которую я не понимаю.       Чувствуя, что грядёт что-то важное, Гермиона отставляет свой бокал с вином. Отодвигает свою почти пустую тарелку с перепёлками и жареным картофелем.       — И что, собственно, это такое?       — Я знаю, почему я хочу, чтобы ты была здесь. — Его глаза встречаются с её, и огонь в этой серой бездне просто убивает её. — Но почему ты здесь? Как ты вообще можешь находиться рядом со мной? Это из-за твоего проекта? Это только потому, что ты хочешь завершить его? Или это… жалость?       Драко практически выплёвывает последнее слово, и его рот кривится во что-то малоприятное. Что-то очень похожее на его старую усмешку. Это жестокий взгляд, предназначенный для устрашения и, давным-давно, для травли. Но сегодня глаза Драко выдают его. В них есть что–то более правдивое, чем жестокость, смесь беспокойства, предвкушения и какой-то другой эмоции, которой она пока не готова дать название.       Долгое время Гермиона не может ему ответить. Отчасти потому, что она ошеломлена его внезапной уязвимостью и тем фактом, что она действительно знает его достаточно хорошо, чтобы распознать эту уязвимость.       А ещё она не уверена, что на это ответить. Не уверена, как сказать это так, чтобы он понял, что ей нужно от их дружбы. Не зная, как относиться к нему лучше, чем к бывшему Пожирателю Смерти, и лучше, чем к какому-нибудь психологически повреждённому мыльному пузырю. Потому что, хотя он может быть и тем, и другим, это далеко не всё, кем он является.       Не для неё. Уже нет.       — Должна ли я назвать тебе пять причин? — наконец спрашивает она, насмешливо скривив губы.       Когда он не отвечает, она поднимает руку, как и он ранее, и начинает загибать пальцы.       — Пять: сначала это было связано с туром, признаю. Для лучшего понимания, я также должна признаться тебе, что называю это ПТСР кондитерским туром. Рон ненавидит это название, но мне оно нравится. Вначале я действительно согласилась на твою просьбу, именно потому, что хотела закончить тур. Четыре: у тебя, Драко, ПТСР, то есть посттравматическое стрессовое расстройство. И ты прав, мне действительно жаль тебя. Но знаешь что? Оно есть у всех, кого я посещала. У каждого. Семья Уизли, Кингсли, Тео, даже Пэнси. Вот тебе ещё одна пикантная подробность: у меня оно тоже есть. Скверно. Во сне я слышу, как твоя тётя гогочет. Если мой глаз начинает дергаться, когда я устаю, я беспокоюсь, что это последствия Круцио. И я до сих пор не могу войти в твою гостиную. Так что я жалею себя больше, чем тебя, поверь мне. Три, и это очень важно: многие люди готовы говорить о войне, но на самом деле ты, похоже, единственный, кто готов говорить и о плохих вещах. Действительно плохих вещах, таких как Волан-де-Морт, или проклятие Круциатус, или то, что люди ведут себя так, будто мы уже должны были это пережить. В разговорах с Гарри мы касались этого немного, но только вскользь. Я рассталась с Роном, потому что он не хотел об этом говорить. Но я хотела. И, по-видимому, ты тоже хочешь. Что, по сути, огромное облегчение. Два: я не хочу, чтобы ты упился до смерти, так как не могу представить этот мир без тебя. И, наконец, причина номер один: мне нравится с тобой разговаривать. И печь с тобой, и пить с тобой чай, и колдовать с тобой, и спорить с тобой. Так что, думаю, можно с уверенностью сказать, что ты мне нравишься, Драко Малфой. И мне нравится твоя компания.       Последний палец, который она опускает — это тот, который он исцелил, и это не случайно. Тот, на котором всё ещё виден слабый шрам от его заклинания. Его пристальный взгляд задерживается на нём, когда она прячет его в кулак, и, возможно, неосознанно, его взгляд снова скользит к её губам.       Медленно, очень медленно Драко улыбается.       — Хочешь десерт, Грейнджер?