Глава 23
2 апреля 2022 г., 15:50
Вечером во вторник Гермиона приносит Рону пирог.
Плеяда пока не посещал её квартиру, и ей никто не звонил через камин. Поэтому она пока всего лишь немного встревожена. Она знает, что Драко нужно время, и потому не беспокоит его. После того, что случилось в воскресенье вечером — после того, что он услышал, — он заслуживает от неё, по крайней мере, этого.
Итак, Гермиона проводит весь вечер понедельника, стараясь не думать о Драко, пока готовит еду, которая понравилась бы исключительно Рональду Уизли. Пирог, наполненный смесью таких ароматных составляющих, как говяжий фарш, свиная вырезка, пепперони, итальянская колбаса и ветчина. Блюдо содержит достаточно нитратов, чтобы закупорить артерии олимпийского бегуна, и Гермиона интуитивно знает, что Рону это понравится.
Она также знает, что всё должно быть наоборот: Рон должен прийти к её двери с банкой печенья и собственным раскаянием. Но он этого не сделает по целому ряду причин, главной из которых является неуверенность в себе. Гермионе кажется, что Рон борется с неуверенностью каждую минуту каждого дня с тех пор, как им исполнилось одиннадцать. Может быть, даже с момента своего рождения.
А ещё ей кажется, что Рон сломлен так же, как она и Драко. Гораздо больше, чем он когда-либо показывал, когда они встречались. На самом деле, сдержанность Рона во время разговоров о войне, по-видимому, включает в себя такое множество эмоциональных проблем, которые Гермиона только сейчас начинает понимать.
Однако некоторые черты Рона ничуть не изменились: он по-прежнему верен и бестактен; любящий и недальновидный; добрый и глупый. Он не тот мужчина, с которым она хочет быть, и прошлой ночью он определённо всё испортил. Но, несмотря на всё это, она слишком сильно любит Рона, чтобы воскресенье стало концом их дружбы. Итак, точно так же, как и множество раз в их прошлом, она вновь потащит его, брыкающегося и кричащего, к этому решению.
Когда во вторник вечером Рон открывает дверь своей квартиры, у него под глазами видны синяки, словно кричащие о его раскаянии. Они почти такие же тёмные, как пятно от ежевики на его футболке. В этот момент Гермиона понимает, что этот разговор будет для них самым тяжёлым. Тяжелее, чем тот, что был у них в Лесу Дин. Тяжелее, чем в мае прошлого года.
— Миона, — хрипит он. Его голос из-за чувства вины и недостатка сна звучит грубо. — Что ты..?
— У вас вообще есть духовка? — спрашивает она, прошмыгнув мимо него в дом.
Она очень хочет, чтобы разговор оставался нейтральным и лёгким, пока они не будут готовы перейти к обсуждению насущной проблемы. Но ей приходится резко остановиться у самого входа в квартиру.
Место представляет собой, мягко говоря, катастрофу. Шкафы открыты, а грязная посуда навалена по всей кухне в таком количестве, что не видно столешниц. Большинство дешёвых пластиковых стульев, разбросанных по квартире, сломаны, либо перекошены. Контейнеры для еды на вынос и пустые пивные бутылки захламляют все доступные поверхности, за исключением одного угла дивана, где высокая куча грязного белья — грязного? чистого? и того, и другого? — наклоняется, как засидевшийся пьяный гость.
— Что, чёрт возьми, здесь произошло? — спрашивает она.
Рон подходит к ней и пожимает плечами.
— Я вёл себя как настоящее дерьмо с одним из моих лучших друзей, а потом выместил это на своей квартире.
— Ты сделал всё это за сорок восемь часов?
— Технически, прошло всего около сорока пяти часов с тех пор, как я вернулся домой из Парижа.
Гермиона вздрагивает.
— Представляю, что ты мог бы сделать с последними тремя. Думаю, что на потолке всё ещё осталось несколько чистых пятен — желаешь ими заняться?
Он застенчиво качает головой и засовывает руки в карманы спортивных штанов. Не спрашивая разрешения, Гермиона поднимает палочку и приступает к уборке — заставляя исчезнуть мусор и пивные бутылки, левитируя бельё по коридору в спальню Рона. Примерно через десять минут работы палочкой образуется свободный путь на кухню и немного места на диване.
— Ты так хороша в таких вещах, — тихо говорит Рон, стоя сбоку от её локтя.
Ей приходится приложить усилия, чтобы не фыркнуть. Драко редко предполагает, что она будет делать все домашние дела сама. В отличие от Рона, который ни разу за девять лет не изменил своей позиции в этом вопросе. Но Драко не… Драко не…
Драко пока так и не написал ей.
Гермиона раздражённо вздыхает.
— Ты вполне способен убрать за собой, Рон. — В доказательство своих слов? она протягивает ему жестяную форму для пирога. — Вот. Отнеси это на кухню, примени к нему согревающие чары и отрежь каждому из нас по кусочку.
Он берёт форму, хмуро глядя на полотенце, прикрывающее пирог.
— Ты уверена, что не чувствовала бы себя более комфортно, если бы сама…
— Нет, — говорит она с приятной улыбкой. — Не чувствовала бы. Но я устроюсь поудобнее на твоём диване, пока ты подашь нам ужин, который я приготовила. Договорились?
Рон кивает и быстро направляется на кухню. Это одна из его замечательных черт: единожды начав копаться в метафорической яме, он обычно останавливается, как только ему велят это сделать.
Гермиона снимает кроссовки и толстовку и кладёт их на один из уцелевших пластиковых стульев. К тому времени, как Рон возвращается с двумя разномастными тарелками пирога, она находит местечко на диване, к которому лишь нужно применить лёгкий Скорджифай. Парень протягивает ей тарелку и пластиковую вилку, а затем садится на диван.
Не дожидаясь её, он набрасывается на свою порцию пирога, поглощая его гигантскими кусками, размером с лопату. Гермиона едва приступает к трапезе, а Рон уже доедает последний кусок и отправляется за добавкой.
— Сколько видов мяса в этой штуке? — спрашивает он, появляясь из кухни со второй порцией, которая затмевает размерами первую.
— Пять. Шесть, если считать куриный бульон, который я использовала для приготовления овощей на пару.
Рон бесцеремонно плюхается на диван и обнюхивает свою тарелку.
— Здесь есть овощи?
— Немного. Но постарайся не использовать этот факт против пирога.
— Не буду, — говорит он с набитым ртом. — Кстати, как ты называешь эту штуку?
— Ну, после некоторого тщательного обдумывания я решила назвать это Сюрприз для Придурка-Рона-Который-Нуждается-в-Быстром-Пинке-под-Зад.
Рон проглатывает свой кусок и морщится.
— Значит, мы действительно собираемся сделать это сегодня вечером?
— Это зависит от обстоятельств.
— Каких?
— Хочешь ли ты остаться моим другом.
— О, — говорит он.
— Да. О.
Долгая пауза, а затем:
— Думаю, что ты знаешь. Хочу остаться твоим другом.
— Я тоже, — вздыхает она. — Но ты же знаешь, что тебе нужно сделать, чтобы это произошло, верно?
Рон стонет и откидывает голову на спинку дивана.
— Знаю. Я должен извиниться за то, что оскорбил тебя из-за… него.
— Да, должен. Я бы ещё добавила, что тебе следует извиниться перед Драко, но…
— Но ты знаешь, что это произойдет двадцать первого никогда?
— В значительной степени. — Гермиона сочувственно похлопывает его по руке. — Я знаю, что тебе трудно всё это принять, Рон, и я понимаю. Конечно, я не собираюсь ничего делать, чтобы облегчить тебе задачу. Но я всё равно понимаю.
Он моргает, глядя на неё.
— Ты и впрямь, честное слово, встречаешься с этим придурком?
— Рон, — предупреждающе рычит она.
— Прости. Ты и впрямь встречаешься с Малфоем?
— Вроде того. Может быть. Дело в том, что мы много общались последние несколько месяцев. Но в воскресенье у нас было первое официальное свидание.
Рон ухмыляется.
— И я его испортил.
— Знаешь, Рональд, если бы мы сейчас играли в игру «Горячо или холодно», тебе было бы холодно. Как лёд.
— Значит, той же температуры, что и кровь Малфоя?
Гермиона издает ещё один предупреждающий звук в глубине горла.
— Хорошо, хорошо! — Рон поднимает ладони в знак капитуляции. — Мне просто трудно понять, как ты могла после меня выбрать его.
— Я полагаю, это справедливый вопрос. Вы двое действительно диаметральные противоположности.
— Диа-ра что?
Она невольно улыбается.
— Вы с Гарри действительно не читаете, не так ли? Диаметральный. Полные и абсолютные противоположности. Другими словами, вы с Драко не могли бы быть более разными, даже если бы попытались.
— Так в чём же тогда привлекательность? Пожалуйста, скажи мне, что это не просто… физическое влечение.
— Знаешь, ты говоришь совсем как Джинни.
Рон начинает давиться, а Гермиона смеётся. Не только от искреннего веселья, но также и от сильного облегчения, что её двухдневная головная боль начинает утихать.
— Нет, — говорит она, после того как взяла себя в руки. — Для меня это не просто физическое влечение. Меня, конечно, влечёт к нему в этом смысле и очень сильно…
Парень притворяется, что его рвёт на ковер, и она хихикает.
— Честно говоря, Рон, блевотина пошла бы этой поверхности только на пользу. И нет, мне не нравится Драко только из-за его внешности. Мне нравится его ум, и его чувство юмора, и его сердце…
— Этот сморщенный чернослив у него в груди? Та штука, которая бьётся только ради Тёмных Искусств и Пэнси Паркинсон?
Гермиона снова вздыхает.
— Он не злодей из какой-нибудь сказки, Рон.
— Меня не обманешь всеми этими чёрными костюмами и гелем для волос.
— Все те плохие вещи в нём, на которые ты продолжаешь указывать, уже в прошлом. Ну… за исключением костюмов, я думаю.
— В смысле?
— Драко знает, что был неправ, и он вообще-то извинился. Более одного раза и более чем одним способом.
— О, ла-ти-да.
— Ты ведёшь себя так, как будто это не имеет большого значения, Рон, но это так. Для такого человека, как он, воспитанного таким образом, признать, что всё это было дерьмом? Признать, что он облажался, а потом попытаться изменить себя? Я не говорю, что это лучше, чем если бы это сделали ты или я, но это, по крайней мере, так же важно. Когда мы росли, у нас с тобой были хорошие родители с адекватным пониманием реальности. Малфои довольно поздно встали на этот путь, и я впечатлена, что они вообще пытаются ему следовать.
— Что ты мне хочешь этим сказать? — презрительно спрашивает Рон. — Что семья Малфоев сейчас представляет собой идеальную картинку добра и света?
— Конечно, нет. Нарцисса всё так же хитра, Люциус говорит, растягивая все слова, а Драко мечется между высокомерием и ненавистью к себе. Но они пытаются. Мерлин, они пытаются. И я вроде как люблю их за это. Люблю его за это.
Рон так неподвижен, что на самом деле напоминает ей Драко. Только на мгновение. Как раз перед тем, как его брови так сильно хмурятся, что кажется будто у него над глазами злая красная рана.
— Любишь? Ты любишь его?
— Я этого не говорила. Но я действительно хочу с ним встречаться. И иногда любовь приходит следом. Так что… это возможно. Может быть. Когда-нибудь.
Это не совсем правда, и Гермиона это знает. Она гораздо ближе к этому слову, чем признаётся вслух. Но Рон по-прежнему издаёт низкий, полный отчаяния звук, и она знает, что он достиг своего предела.
— Хватит, — тихо говорит она. — Я сказала достаточно, чтобы ты знал, что я серьёзна, и что тебе придётся, по крайней мере, терпеть это… то, что у меня происходит с Драко. Если мы с тобой хотим остаться друзьями. Да?
Рон обдумывает её как-бы-ультиматум так долго, что у неё ёкает сердце. Наконец, он говорит:
— Да. Да, Гермиона. Я могу с этим смириться. И ты знаешь, мне очень жаль. Насчёт того вечера.
Она собирается вздохнуть с облегчением, когда он внезапно прищуривает глаза и указывает на неё пальцем.
— Но не думай ни на минуту, что я буду открыто одобрять вас, Миона. Терпеть, конечно. Одобрять, нет. И ни при каких обстоятельствах — я имею в виду, ни при каких обстоятельствах — ты не будешь целоваться с ним у меня на глазах. Договорились?
Гермионе хочется рассмеяться. Хочется обнять его в знак благодарности, хотя она знает, что он даёт ей минимум того, что она могла бы дать ему, если бы они поменялись местами в похожей ситуации. Вместо этого она делает вид, что обдумывает его предложение, а затем хватает его указательный палец, чтобы пожать его в знак согласия.
— Договорились.
Он кивает, как будто на этом всё и закончилось. Но затем пристально вглядывается в её лицо, как будто может найти в нём написанный смысл жизни.
— Что? — раздражённо спрашивает она.
— Мне просто интересно, была ли ты такой же красивой, когда мы встречались, или если…
— Или если что, Рон? — огрызается она, сбитая с толку и уязвлённая тем, что и сама не до конца понимает. — Ты думаешь, Драко наложил на меня какие-то чары красоты или что-то в этом роде?
Рон болезненно хмурится.
— Конечно, я так не думаю. Мне просто было интересно, не он ли тот придурок, который вызывает в тебе это… это сияние.
— Я сияю?
— Да. В каком-то смысле. Я никогда не видел тебя более красивой, чем в Париже, ну, кроме сегодняшнего вечера. Сегодня ты ещё красивее. И мне интересно, как он это делает.
Гермиона обдумывает сказанное Роном. Размышляет о том, что Драко значит для неё, почему они подходят друг другу, и как ей сказать об этом, чтобы Рон Уизли не сошёл с ума.
— Драко просто… понимает это, Рон. Он понимает, что я пытаюсь сделать с помощью ПТСР кондитерского тура. Он понимает, что расстраивает и что радует меня. Понимает то, что заставляет меня смеяться. Драко просто понимает меня.
Услышав это откровение, Рон замолкает. Он не кричит, не протестует и не спорит о том, что Драко Малфой не может быть тем, кто лучше понимает женщину, сидящую рядом с ним. И в молчании Рона Гермиона слышит предложение мира. Обещание оставаться её другом независимо от того, с кем она встречается.
Через некоторое время они оба откидываются на спинку дивана: Гермиона, чтобы доесть свой первый кусок пирога, Рон — второй. Она наслаждается уютной тишиной и расслабленностью напряжённых плеч. Так и должно быть с Роном. Именно так она представляла себе их дружбу после того, как они расстались в мае прошлого года.
Конечно, война всегда будет тяжёлой, крайне редко поднимаемой темой между ними, и Рон, конечно же, не пригласит Драко на вечер покера с гриффиндорцами. Но терпимость? Терпимость — это хорошо.
Просто спроси Драко Малфоя.
