Тайны канцлера

      Блэнтон привык к этим стенам, хотя не проводил в них много времени. Резиденция дяди напоминала крепость снаружи, а изнутри походила на многие богатые аристократические дома: заморские ковры, дорогие портьеры, серебряная и хрустальная посуда, изящная лакированная мебель из разных сортов дерева, картины в широких золоченых рамах, изразцовые камины в каждой второй комнате... и эхо. Блэнтон с детства помнил это эхо.       Дядя приглашал его к себе не так уж часто. Это всегда казалось невероятным приключением. Даже будучи маленьким, Блэнтон не забывал, что его единственный старший родственник – канцлер Империи и очень опасный человек, о котором ходит много ужасных слухов. Но ему всегда было интересно у него дома. Столько комнат! Столько странных вещиц. Он не пугался големов, и только шаги дяди заставляли его всегда расправлять плечи и вытягивать спину. Пауль хотел, чтобы он выглядел и вел себя как настоящий аристократ, а они не горбятся, не ссаживают коленки и – упаси боги – не ковыряют в носу...       Теперь у Блэнтона отличная осанка, всегда чистые ногти, а еще он больше не ребенок, а студент, и живет за границей по много месяцев. Вернувшись в столицу вместе с Маришем, на каникулы, он не решился беспокоить дядю; все эти теплые семейные встречи – кажется, ему не по нраву. Но приглашение на ужин он получил очень оперативно. Его доставила девушка в форме Магической полиции, перепугавшая половину особняка, в котором Блэнтон временно снял этаж. Родное поместье находилось далеко от столицы, и при дворе он всегда чувствовал себя гостем. Блэнтон понимал, почему – из соображений безопасности, – хотя иногда ему все-таки становилось обидно, что Пауль ограничивает его, даже когда он вырос.       А впрочем, он целую Империю ограничивает. Что ему племянники-то?       И все же на ужин Блэнтон приехал с хорошим настроением и подарком для дяди. Не потому, что так принято, а потому что заполученная в одном невероятном приключении статуэтка – древняя и дорогая, но дело не в этом – подходила к коллекции, стоявшей в одной из южных гостиных. Насколько Блэнтон знал, коллекцию эту начал собирать еще его прапрапрадед.       Оценил дядя подарок или нет, сказать было сложно. В обмен Блэнтон получил на руки дорогущую коробку шахмат: в контейнере из причудливо переливающейся древесины, возможно, в прошлом бывшей магическим деревом. С полупрозрачными изящными фигурками, выполненными тонко и подробно, украшенными драгоценными камнями. С кем-то же теперь придется в это играть... как у Таддеуса с шахматами, надо спросить. И потом, внимание все-таки важнее, чем практическая польза. От его статуэтки тоже пользы никакой нет.       А потом Пауль предложил переехать на время каникул в его резиденцию. Блэнтон так опешил, что не смог задать ни одного вопроса. И, конечно, отказаться. Недавно Сонни рассказывал сквозь смех, что ему дядя присылает поздравления на праздники через посредников, а тут...       Жизнь в доме дяди была... странной. Повзрослевший Блэнтон осознавал это куда острее. Повсюду, и особенно в университете, в его жизнь была вплетена магия. Она делала многие вещи проще, хотя бы – освещала помещения, не порождая дым и чад. Единственными волшебными... вещами в доме канцлера были плотские големы. Но сами магические каналы в их телах выжжены, поэтому они не разрушаются. Истлевают рядом с Паулем, но не сразу – успевают послужить. Смотреть на них было жутковато, к счастью, они не провожали взглядами «молодого хозяина», хотя – предупредил Пауль – имели приказ помогать ему и защищать его, если потребуется. Их уродливые искаженные лица напоминали Блэнтону, что дядя никому не доверяет и крайне жесток к своим врагам.       Но о Блэнтоне он всегда заботился. Не то чтобы он проявлял ласку, но...       В этот приезд Блэнтон получил личную охрану, без которой не мог выйти за пределы резиденции, и целое крыло в распоряжение. У дяди было много книг, причем в библиотеку крыла он подобрал их согласно увлечениям молодого студента. Вот так проявлялась забота канцлера.       Правда, они все равно почти не общались. Блэнтон часто слонялся по столице, удирая от приставленной охраны, если их присутствие надоедало. Пауль много работал. Очень много работал. Они встречались по утрам, на обязательных тренировках, и несколько раз им все-таки удалось пообедать за одним столом. Пауль молча ел, а Блэнтон что-нибудь рассказывал. Если ему удалось вытрясти из дяди кивок или внимательный взгляд, это уже было победой. Блэнтон не настаивал ни на чем другом.       Он удивлялся про себя: похоже, его присутствие скорее нарушило привычный порядок и все усложнило, чем приносило Паулю удовольствие. Однако старался соблюдать правила дома – и много размышлял о том, как бы начать с дядей разговор о Таддеусе. Возможно, не стоит вовсе ему рассказывать, однако утаивать отношения казалось нечестным.       И уже под конец каникул, как-то вечером голем в ливрее отвел Блэнтона в кабинет дяди. Пауль сидел в кресле с высокой спинкой, повернутом чуть в сторону от стоящего в центре стола. Завалы свитков, высокие пушистые перья, торчащие из чернильницы, и свечи. Все как обычно. И немного тревожно.       – Добрый вечер, дядя, – вежливо поздоровался Блэнтон.       – Садись, – тот указал на один из диванов, стоящих симметрично вдоль стен по обе стороны кабинета.       Блэнтон не думал, что тут бывает много посетителей. Может быть, мастер Христиан захаживает. Или кто-нибудь из дворца, по рабочим вопросам. Так что на этих бархатных подушках почти никто не сидел, они даже выглядели… нетронутыми.       – Я полагаю, что этот разговор будет для тебя неожиданным, – сказал Пауль, опуская руку на стол и больше не шевелясь. – Ты вряд ли задумывался над приземленными материальными проблемами нашей семьи. И это нормально, ты юн и наслаждаешься этим. Но когда-нибудь нам придется поговорить, так что почему бы не сейчас.       Блэнтон мгновенно потерял нить.       – Проблемы? – переспросил он с тревогой.       Пауль коснулся век кончиками пальцев. Потом сплел их перед собой, одним локтем опираясь на стол, другой положив на подлокотник. Блэнтон подумал вскользь, что обычно дядя даже сидит симметрично, а тут... будто что-то не так.       – Я пригласил тебя, чтобы запретить тебе встречаться с Таддеусом.       Блэнтон подскочил на диване, не поверив своим ушам. Пауль невозмутимо пригвоздил его взглядом обратно.       – Чт-т-то?..       – Дослушай, – отрезал Пауль. – Я пригласил тебя с самого начала, чтобы сказать, что запрещаю. Но я передумал, – он и бровью не шевельнул, пока Блэнтон возмущенно ерзал на красных подушках.       – Дядя…       Что? Передумал? Блэнтон озадаченно уставился на него. Он вообще-то даже рассказать не успел про Таддеуса, все думал, как к этому подойти, а тут… Дядя все знает. Конечно, он все знает!       – Ты можешь вступать в любые союзы, которые кажутся тебе правильными, – продолжил Пауль как будто бы без особого энтузиазма, но спокойно. – Я не собираюсь вмешиваться. Но ты должен дать мне слово.       Блэнтон совсем растерялся. В контексте личных отношений это «дать мне слово» звучало... странно. Что канцлеру Империи может быть нужно от его «союза с Тадедусом»? Блэнтон не хотел пускать политику в свою жизнь. Он насмотрелся на то, что политика сделала с дядей, и при всем к нему уважении...       – Я… чего вы хотите? – вымолвил он.       Пауль ответил после паузы, удивительно похожей на то, что он позабыл все слова в эту секунду. Лицо он держал отменно, он же стальной канцлер! Но диалог явно давался ему непросто.       – После окончания университета ты выберешь женщину, которая родит тебе ребенка.       Блэнтон все-таки вскочил, да так резво, что диван чиркнул по паркету кривыми ножками. Пауль скривился.       – Что?! – вырвалось у Блэнтона.       – Уверен, что если Таддеус осознает, кто ты такой, то поймет, и почему это необходимо. Нашему роду нужен наследник, Блэнтон, – пояснил Пауль четко, слегка подавшись вперед. – Это не обсуждается.       Тот хлопал глазами, пытаясь увидеть на лице дяди следы того, что он так шутит. Но – нет, определенно, он серьезен. Он позвал Блэнтона в свой рабочий кабинет, сидит здесь при полном параде, будто только что с заседания в императорском дворце. А может, и с него... Сюртук с богато расшитыми полами и воротником, застегнутым под самое горло, перстни, включая его личную печатку, высокие сапоги с несколькими ремнями, на каждом – бриллиантовая пряжка; снятые ножны на краю стола. Блэнтон мечтал походить на него в детстве, даже волосы стал так же зачесывать. Тем более что они фантастически схожи внешне, все так говорят.       Но... дети?       – П-почему… я? – жалобно выдавил он и смущенно добавил: – Сонни справится куда луч…       – Потому что я не собираюсь оставлять все наследство толпе хвостатых тварей! – воскликнул Пауль, на секунду переменившись в лице.       – Дядя, – растерянно пробормотал Блэнтон.       Пауль нахмурился и встал.       – Я не собирался повышать голос, – видимо, это извинение такое, по-канцлерски. – Разумеется, я не вычеркну Соннера из завещания за то, что он – оборотень. Это абсурд. Но есть понятие чистоты рода, Блэнтон. Оно всегда было важно для нашей семьи, пусть и кажется тебе ужасающе непрогрессивным. Я хочу, чтобы ты прислушался ко мне и поступил правильно.       Для семьи? Блэнтон моргнул. Он знал семейную историю. Дед – чей прах хранится в малахитовой урне в главной гостиной – убил всех своих детей и почти всех внуков; а дядя... юный Пауль убил его. И сжег. Сжег все их тела, чтобы они не встали после некромантского ритуала. Чуть позже, найдя выживших родных, он нашел мага, способного запечатать их в магическом стазисе, как будто еще тогда планировал, что настанут безопасные времена. Что он выстроит эту безопасность лично, возьмет Империю в свои руки, и тогда…       Об этом все говорили, как об ужасном зверстве, а ведь Пауль был моложе Блу, когда принимал все эти решения. Его семья – их семья – стала жертвой собственных ошибок. Другие ветви оказались не лучше – а честным родственникам не повезло оказаться в плохой компании. Неужели Паулю важно...       О, конечно, ему важно. Все коридоры увешаны портретами: строгие лица, серые волосы, прямые взгляды. А семейные коллекции продолжают собираться.       – Почему мы… вообще говорим о… я имею в виду… не рано ли вообще...       – Блэнтон. Мы с тобой – люди, – Пауль выделил слово особенно четко. Обошел стол и прислонился к нему, позволяя себе расслабленную позу. Какие-то бумаги, которые он задел, съехали из стопки и рассыпались по столу. Он недовольно скривился, но отвлекаться не стал. – Люди живут меньше, даже если ради них драконы просят о чудесах. Люди слабее других рас. И в отличие от многих, в том числе от тебя, я точно не могу утверждать, что проживу так долго, как хочу.       Глаза Блэнтона расширились:       – Вы… с вами что-то случилось?       – Нет, – отрезал дядя, как показалось, немного удивленно. – Я в порядке. Я говорю о перспективах, Блэнтон. Я не могу полагаться на чудо. Я хочу знать, что мое поместье не растащат лисицы. Я найду, что дать Соннеру, чтобы обеспечить всех его бастардов, без которых явно не обойдется, моего состояния хватит, – с некоторой обреченностью заключил он. – Однако род должен продолжать ты.       – Э... – не нашелся Блэнтон. – Разве... но я же... у вас еще могут быть свои дети! – выпалил он наконец.       – Хватит, – прервал его Пауль. – Я абсолютно уверен, что после всего, что я сделал для тебя и Соннера, я могу рассчитывать на наследника, которого хочу. В чем мой дед, а затем мой отец, были правы, так это в том, что детей должно быть много. Хотя бы один выживет, – он отвел взгляд и сощурился. – Тебе не нужно даже любить его.       – Дядя, вы говорите…       – Неприятные вещи? – подсказал тот и неожиданно живо согласился. – Да. Я знаю. Я делаю это с завидной регулярностью.       Блэнтон хлопал глазами и смотрел на него снизу вверх. Пауль проверил рукав – не задел ли он случайно чернильницу, пока проявлял эмоции – и преодолел несколько отделявших его от племянника шагов.       – Что-то случилось? – выдавил тот вместо того, что дядя явно хотел услышать. – С вами?.. Этот разговор, про завещания, про…       – Не говори ерунды. Ты получишь все это когда-нибудь, Блэнтон. Империя так устроена, тут все получают ближайшие родственники, и ты ближе всех ко мне, – произнес Пауль без теплоты в голосе, нависая над ним, как зловещая серая тень. – Но ты позаботишься о продолжении рода. Ты понял меня?       – Д-да...       Краснота залила лицо. Щеки буквально жгло.       – Ты обещаешь?       – Д-да...       А что еще он мог сказать?       Говорят, канцлер хорош в пытках, хотя и редко снисходит до кого-то лично. Блэнтон поежился. У дяди сложный нрав, холодные отстраненные манеры, невыносимая жажда контроля; и с ним всегда непросто, но… этот «серьезный разговор» скорее испугал Блэнтона, чем обидел или озадачил.       – Хорошо. Спокойной ночи, – сказал Пауль, и это, по-видимому, значило, что Блэнтону пора покинуть кабинет.              

***

      Мариш вовсю крутил головой и кидался то к полочке над камином, то к столику у окна.       – Великие боги, я подумать не мог, что у канцлера полный дом таких потрясающих вещей! – восклицал он.       Он предусмотрительно ничего не трогал. Вообще-то ему хотелось превратиться и обскакать абсолютно все кисточки на этой потрясающей шторе, и вон на той тоже, и наверху, над книжными полками, тоже что-то интересное стоит… Но хозяин дома не оценил бы шерсть на ткани.       Хозяин дома едва ли хотел когда-нибудь его приглашать. Пригласил Блэнтон. Пришел с утра во дворец какой-то растерянный, сказал, что хочет показать Маришу подарок дяди, что-то про шахматы, и попросил приехать вечером.       Едва избавившись от ощущения, что таким образом канцлер заманивает его в какую-то очень изощренную ловушку, Мариш согласился. У них с канцлером все было… хорошо. Так ведь? Пауль без нужды не общался с Маришем, но это можно было бы о любом сказать. Мариш сказал себе, что ничего плохого не произойдет, ну и что, что это дом канцлера, и можно на пальцах пересчитать тех, кто туда зашел и оттуда вышел. Блэнтон же живет там, и Мариш – его гость, так что все в порядке.       Оказавшись внутри, Мариш растерял всю сосредоточенность. Фантастический порядок и полузаброшенность большинства комнат ему скорее импонировали. Он любил красивые штуковины, блестящие штуковины и ценные древние штуковины. Пауль, возможно, их не любил, но имел. В больших количествах. Впрочем, что если – любил? На самом деле. Мариш задумался о том, что как-нибудь можно Паулю что-нибудь подарить. Ведь все эти вещи не были здесь с самого начала, и расстановка определенно указывает на чувство вкуса…       Состояние канцлера – не полностью наследство его богатой семьи. Частично оно отобрано им у тех, кого он отправил в тюрьму, в изгнание или на плаху. Может, даже этот ковер. Мариш посмотрел внимательно на узор, но, разумеется, никаких следов крови на нем не было. Кровью даже не пахло. И все равно – брр.       Мариш отвлекся от ковра и юркнул в двустворчатые двери следом за Блэнтоном, все еще пришибленным. В этой маленькой гостиной стояло несколько стеллажей с книгами и свитками, в центре – столик и кресла. Все в голубых тонах. Видно, что здесь хотя бы пользуются вещами и мебелью, в отличие от большинства помещений, через которые Мариш с Блэнтоном прошли. Веревочка, поддерживающая занавеску, перекручена. На паркете есть следы того, что мебель перемещали. Первая более-менее обжитая комната на пути! И здесь, похоже, отдыхал Блэнтон.       На столике стояли шахматы, самые красивые, какие Мариш когда-либо видел. Усевшись напротив, он немедленно принялся разглядывать их. Раз это вещь Блэнтона, наверное, можно и потрогать?       – Какие прекрасные, звенящие! – восхитился он совершенно искренне. – Откуда их только привезли!..       Возможно, они – подарок иностранного посла, пронюхавшего, что канцлер небезразличен к этой игре.       Блэнтон же, бросив короткий взгляд на шахматную доску, отвернулся. Нервно прошелся у окна туда-сюда, а потом задернул занавески. Стало существенно темнее – без магических светильников в этом доме днем предполагалось надеяться на солнечный свет, и все свечи стояли потушенные.       – Я, правда, не силен, – признался Мариш. – Блу, а ты… что с тобой такое? – он выпрямился в кресле, наблюдая, как Блэнтон приникает к дверям, будто убеждаясь, что за ними никого нет.       Потом он задвинул дверцу камина, с сомнением покосился на картины и, наконец, замер на месте. Мариш уже понял, что он беспокоится, что их могут подслушать.       – Ты же не похвастаться подарком хотел, да? – спросил он.       – Мне некому больше рассказать, – Блэнтон, опустив взгляд, постоял немного рядом с камином, а потом подошел к столику и сел напротив Мариша. Взволнованно перевел дух, схватил с доски и покрутил в руках фигурку ферзя, изящную, полупрозрачную. Ее красота явно его не интересовала. – Ты мой друг, и... Мне кажется, мой дядя… умирает.       Мариш молча открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл, покосился на дверь и на камин, принюхался... вроде никто не подслушивает. В резиденции канцлера не пахнет людьми, и Мариш почуял бы, крутись кто-то под окнами или за стеной.       – К-как? – тихо переспросил он.       Блэнтон так сжал руку, что забеспокоившийся Мариш еле выцарапал из пальцев оказавшегося в опасности ферзя. Склонившись через доску к другу, Мариш заглянул ему в глаза – серые, как у канцлера:       – Что случилось?       – Вчера вечером дядя пригласил меня в кабинет и начал говорить о... – Блэнтон тряхнул головой, – о наследстве. О том, что я… что я должен буду продолжить род, когда он умрет, потому что… – он запинался, – потому что не может больше полагаться на чудо, которое уже сделало его самым долгоживущим человеком! Вот. Что если он умирает?!       Мариш поднял брови, перебирая в голове последние воспоминания о канцлере. Он опять прищучил кого-то при дворе пару дней назад – смотреть было страшно. Всю неделю без устали отчитывал министров, доставал Императора бумагами, и все это – ледяным тоном, с высокомерно вздернутым подбородком и презрительным взглядом.       – Я не замечал... Почему ты думаешь, что...       – Зачем еще ему говорить мне, чтобы я обзаводился детьми?! – жалобно воскликнул Блэнтон, розовея.       – Он сказал, что ты должен завести детей? – неуверенно повторил Мариш. – Прямо... сейчас?       – Нет, не сейчас... Но да! Он заставил меня пообещать, что я передам дальше родовое имя, и все вот это вот, – Блэнтон развел руками, вскочил, чуть не своротив шахматы. – Я боюсь, что происходит что-то плохое! Вдруг он умирает?       – Он вроде... вроде не так уж… – растерялся Мариш. – Он даже не выглядит старым!       – Вот именно!       Во взгляде Блэнтона отчетливо читалось отчаяние. Наверное, никто так за канцлера не переживает во всей Империи и за ее пределами. Мариш смущенно повозил пальцем по шахматной доске:       – Может, он не способен иметь детей? Я не знаю… Кастер бы мог такое исправить, но… не уверен… что методы Кастера могут ему помочь. Я так и не понял, какие у канцлера отношения с шаманской магией. С ним только… чудеса работают?       – Боги, – Блэнтон закрыл лицо и глухо воскликнул: – Я же не могу задавать ему такие вопросы! Это неловко...       – А заставлять тебя – ловко? – усомнился Мариш.       Для Пауля это наверняка – как рядовое планирование имперских дел. Тех ребят казнить, тех наградить, а племяннику поручить размножаться…       – А что если мы все не заметили, но с ним что-то происходит? Что-то плохое? – Блэнтон опустил плечи. – Правда, без магического укрепления здоровья болезни так и липнут!       – Эмм... Ты замечал какие-нибудь симптомы? Странности? В последнее время? Ты же тут уже две недели живешь...       – Все как обычно, как всегда было. Утром он со мной фехтует или натаскивает в танцах, у него мешки под глазами, но руки никогда не дрожат, и...       – Что-о?! – перебил Мариш, не выдержав.       – А? – не понял Блэнтон.       – В та... это как вообще – в танцах? – переспросил он. В его голове танцы и канцлер не имели ничего общего между собой, кроме нескольких звуков, складывающихся в сомнительную рифму. Блэнтон недоуменно пялился на него.       – Так это... это с детства, он... ну, он же помешан на аристократическом воспитании. Все благородные молодые люди обязаны уметь фехтовать, танцевать, ездить верхом, читать на трех языках и вот это вот все... – он оттопыривал пальцы.       Блэнтон, как показывали танцевальные вечера в университете, своим мастерством всех с ума сводил, партнеров любого пола, расы и возраста. Таддеус как-то обмолвился (с нотками мечтательности), что никогда не мог вообразить канцлера Пауля мастерски двигающимся под музыку, но когда увидел Блэнтона, его представления о мире сильно расширились.       А Блэнтон, выходит, под чутким надзором дяди выучился виверн соблазнять!       – Ладно, – Мариш поднял руки. Тут серьезный разговор, а он со своими дурацкими танцами. – То есть все в порядке, так почему ты...       – Он почти не спит, я знаю. Куда-то постоянно пропадает по ночам. Да, да, Мариш, я в курсе, что у дяди много тайн, и что большую часть из них мне не стоит знать. Но если он умирает, я должен что-то сделать!       – Мне кажется, что если бы он умирал, то уже должен был бы написать об этом отчет Императору, – пробормотал Мариш без издевки, совершенно серьезно. – Блу, я тебе… я тебе сочувствую. Но я не знаю, чем могу помочь. Я даже не ученик шамана, я… я так.       – Ты бывший вор, – перебил Блэнтон, понижая голос. – Ты можешь забраться куда угодно! Помоги мне выяснить, что дядя скрывает. Пожалуйста.       Мариш посмотрел ему в глаза и глубоко вдохнул. Потом выдохнул.       Нет-нет-нет.       Однажды он уже выведал… не самые хорошие вещи про канцлера. А, удирая от его головорезов, попался Джайсу и стал оборотнем. Плохие воспоминания... И, пожалуй, он не готов становиться свидетелем снова. Он не уверен, в курсе Пауль или нет, кто именно застал его наблюдающим за запретными ритуалами в подвалах дворца, но на всякий случай – лучше держаться подальше от чужих тайн. От тайн канцлера так точно.       – И как ты себе это представляешь? – шепотом спросил он.       Блэнтон скрестил руки на груди:       – Нужно проверить его кабинет. Там могут быть бумаги или что-то, что пояснит, почему он вдруг так тревожится о наследниках. Это проще, чем в других особняках, ведь ты уже внутри, не надо преодолевать охрану и защитные системы, – со знанием дела сказал он, будто имел представление, каково это – воровать. – В доме нет магических замков или пространственных ловушек. А големов я отвлеку. В некоторые места мне нельзя, но я могу их отманить. Они должны меня слушаться. Дядя сказал, что должны, – с сомнением поправился он. Проверять он не проверял.       Мариш покачал головой. Ловушки и без магии бывают смертельно опасными, об этом легко забыть, когда все кругом колдуют, но Мариш часто сталкивался с простыми, но эффектными методами остановить вора.       – Канцлер будет в страшном гневе, если узнает, – промолвил он.       «Канцлер меня убьет, если поймет, что я рылся в его личных вещах. В документах! Убьет, выдаст за покушение, проведет для Императора расследование и казнит признавшихся, точно-точно», – крутились в голове тревожные мысли.       Блэнтон подавленно застонал.       – Я не знаю, что еще делать, Мариш. Я очень за него переживаю.       – Ладно, – Мариш закрыл глаза. – Давай рискнем.              

***

      Блэнтон подпрыгивал на месте, пока Мариш возился с ящиками. Стол дяди – тяжелый, крепкий, с места не сдвинуть. На нем – сплошь проекты законов, какие-то подсчеты, стопки доносов (а как же!), много писем на иностранных языках. Мариш показывал их Блэнтону, но о здоровье ни в одном речь не шла. Не нашлось и каких-нибудь пузырьков с лекарствами. Пара предупреждений о готовящихся покушениях – но это не серьезно! Всегда кто-нибудь хочет убить дядю. Это раньше не искажало его отстраненного отношения к племянникам.       Ящики поддавались не сразу. Блэнтон и не думал, что дядя защищает свои бумаги в доме, где бывают только големы, прибегая к кислотным порошкам и ядовитым иглам! Мариш обезвреживал ловушки и шептал, что не сможет вернуть все как было, потому что какие-то механизмы придется сломать, а Блэнтон просил его быть осторожнее и обещал выгородить перед дядей.       Он не представлял – как. Но они слишком далеко зашли. Дядя куда-то ушел ночью, как всегда, и Блэнтон не знал, сколько у них времени. И проникать ли в спальню. Он точно не уверен, где именно дядина спальня, только знал, из какой стороны огромного поместья Пауль приходил по утрам. Но придется искать, если тут ничего не обнаружится...       Мариш вскрыл последний ящик и заглянул внутрь. Чихнул.       – Тут сверток с какой-то сухой травой, – сказал он.       – Дай посмотреть, – оживился Блэнтон, наклонился и тут же разочаровался: – А. Это... это табак мастера Христиана.       – Зачем канцлеру хранить его табак? – удивился Мариш.       – Не знаю. Они с давних пор общаются, – Блэнтон вздохнул и добавил шепотом, словно сообщал особенно опасную тайную информацию: – Я думаю, они друзья, хотя стараются этого не показывать.       – Ого, – Мариш поднял брови. – Я могу взять немного на всякий случай. Спрошу у деда, не является ли это заодно лекарством... ну, от чего-нибудь.       Блэнтон кивнул, но не очень воодушевленно.       Мариш засунул щепотку себе в карман и зацепился за столешницу, чтобы выпрямиться. Что-то щелкнуло. Он застыл, а Блэнтон изумленно заозирался по сторонам.       – На всякий случай не сходи с места!       – Я и не думал! – воскликнул он сдавленно. – Это... это что... какой-то... проход?       Диван, на котором он вчера сидел, вместе с куском пола ушел вниз, открыв некое подобие лестницы. Мариш подошел поближе к ней, ступая на цыпочках.       – Я не уверен, что нам стоит спускаться, – сказал он, вытягивая шею.       – А что если там мы что-то узнаем? – возразил Блэнтон негромко.       – Вряд ли твой дядя прячет лекаря у себя под кабинетом, ну сам подумай, – Мариш опасливо покачал головой. – Я хочу сказать, он же канцлер! Мало ли, что там внизу! – Блэнтон с тоскливым вздохом поджал губы. – Боги! Ладно! Туда и обратно, очень быстро, – поддался Мариш.              

***

      Стоило им осторожно, прикрывая ладонью пламя свечи во взятом из кабинета подсвечнике, спуститься на несколько шагов, загрохотав, диван возвратился на место, оставив юношей на лестнице. Мариш метнулся назад, излазил всю стену и пол, но не нашел способа открыть тайный проход изнутри.       Он так и знал, что канцлер не настолько наивен! Наверняка нужен его перстень или что-нибудь такое, чтобы выбраться. Мариш заметил, как нервно побледневший Блу кусает губы, и виновато развел руками.       – Этот коридор должен куда-то вести, да? – тихо спросил тот.       О, нет-нет-нет, это еще хуже идея... вряд ли таким образом Пауль из кабинета перемещается в спальню. Слухи про его подвалы ходили невероятные. А Мариш вполне мог предположить, почему не стоит их проверять...       – Мы уже засветились, как настоящие профаны. Давай подождем у... дивана, – он ткнул пальцем в потолок. Голос неприятно расходился эхом во все стороны. – Все равно идти с повинной к твоему дяде, у нас его подсвечник, и мы сломали все замки в его столе... я сломал, – он в ужасе передернул плечами. Все еще сомнительно, что протекция Императора его убережет.       Блэнтон передернул плечами:       – Мы просто поищем выход и вернемся, если что. У тебя же отличное чутье! Тут как-то... холодно, чтобы стоять на месте.       Вот упрямый! И есть в кого... Мариш погрыз губу, потом покачал головой, но Блэнтон уже ткнул подсвечником перед собой, освещая стены тайного хода.       – Только я буду проверять, есть ли ловушки, – заторопился Мариш вылезти вперед, оттесняя его худеньким плечом. – Блу, тебе стоило довериться моему чутью раньше... здесь нам точно не стоит быть, даже если с твоим дядей правда что-то не так!              

***

      «Туда и обратно, очень быстро». Конечно! Они побежали. Им пришлось побежать.       Поначалу бедой пахло в воздухе, но она не грозила напрямую. Изучая дорогу, Мариш обогнал Блэнтона на несколько шагов. Тот двигался позади в полутьме, касаясь стены рукой, вопреки совету ничего не трогать. Подсвечника ненамного хватало, так что Блэнтон все-таки оказался за пределами тусклого круга.       Коридор превратился в лабиринт, и оба уже не были уверены, где – та самая лестница, по которой они спустились. Они нашли еще пару очень похожих, упирающихся в потолок. В подземелье, видимо, можно было попасть из разных мест резиденции.       У Мариша сосало под ложечкой. Когда собственные волосы щекотали шею, он вздрагивал. Сырость, затхлый воздух и холод вызвали мурашки по всему телу. Блэнтон сквозь решетку в одной из стен разглядел соседний коридор – подсвеченный, чистый. Серые камни, ничего особенного... зато хотя бы не абсолютная тьма. Пара факелов торчит...       Но туда они не попали. Пока Мариш раздумывал, в какую сторону поворачивать на очередном перекрестке, Блэнтон – где-то позади – скрипнул дверью, которую нащупал в темноте.       – Стой! – выдохнул Мариш, оборачиваясь.       Блэнтону в лицо бил розоватый свет, длинная тень тянулась от его ног назад и угрожающе преломлялась о стену. Мариш разглядел его широко распахнутые глаза с резко сузившимися зрачками.       Блу позвал его по имени, одними губами. Не двигаясь с места. Волоски будто дыбом встали на всем теле, Мариш с трудом сдержал желание перевоплотиться – и на цыпочках, опасаясь касаться каблуками побитого временем старого пола, подошел.       Он заглянул Блэнтону через плечо. Ему понадобилась секунда, чтобы схватить его за одежду и потянуть назад. «Бежим!» Секунда – между ужасом и «бежим!» – отпечаталась отчетливо, отправляя Мариша в прошлое. Он тогда думал, что умрет. И кровавые круги на полу были такие же, и магические кристаллы, впаянные в ритуальные серебряные подставки, преломляющие свет. И силуэты. Тощие. Неестественно выгнутые. С длинными тонкими пальцами.       Как в подвалах дворца…       У поднятых мертвецов нет глаз. Они смотрели на Блэнтона черными провалами в голых черепах. Их челюсти не шевелились, но им не нужно было клацать зубами – зубы и так отлично видно. У кого-то – подгнившие, у кого-то – отличные, у кого-то – с заостренными клыками.       А еще через секунду Мариш и Блэнтон со всех ног удирали от разбереженных живых скелетов. Тут уж по сторонам не посмотришь – мчишься, куда придется, перескакивая через камни. Сила, сцепившая кости вместе, заставляющая их двигаться, толкала оживших мертвецов за ними, далеко от камней, рядом с которыми они спали в кровавом круге. Скелетам не нужно было держаться на двух ногах – некоторые скакали, как звери, отталкиваясь и руками, и ногами от чего угодно. Скелетам не важно, ровный ли пол – они и по стенам, и по потолку могут перемещаться…       Мариш пожалел, что никогда не признавался Блэнтону, как на самом деле впервые попал во дворец и познакомился со свитой Императора и им самим. Его история для всех друзей начиналась немного глупо: с того, как он заслушался дивных песен и попался Джайсу, после чего обратился в горностая и крепко влип. Но началось все не с Джайса, а с опасных тайн канцлера, с хруста костей в розовом магическом свете, от которого Пауль держался в тени, с частого-частого стука костей и зубов.       Мариш не знал, бывает ли нежить менее шустрой; легенды говорили, что бывает. Но от этих костяных уродцев точно нужно было драпать со всех ног.       Так… Где Блэнтон успел испачкаться в крови?! На его брюках и на манжетах… Мариш не успел спросить – сам влетел ногой в лужу, холодную, скользкую. Чуть не упал, зацепился за пустое крепление для факела на стене рукавом, ткань треснула, но не порвалась. Блэнтон обернулся.       – Беги, дурак! – воскликнул Мариш, прежде чем обратиться и выскользнуть из одежды маленьким белым горностаем.       Увидел его Блэнтон или нет, он не понял. Взгляд Блу был тогда прикован к приближающимся мертвецам, а потом он попятился, споткнулся и упал. Слабый плеск. Ох, они в каких-то совсем… необжитых уже тоннелях. Пахнет гнильцой, стены все во мху, камни шатаются под ногами. Сгинут здесь, и даже канцлер не найдет!       Мариш, перескакивая с камня на камень, забрался повыше – как будто это поможет! Его и тут достанут.       Внизу Блэнтон, скользя по мху и царапая руки в кровь, наконец поднялся, но скелеты уже подобрались совсем близко. Мариш сжался и приготовился прыгать. Такого монстра не расцарапаешь, не отвлечешь… но не бросать же Блу!       Когтистая белая рука уже сгребла Блэнтона за одежду, когда по тоннелю пронесся гулкий стук, смешанный с плеском. Будто множество костей разом рухнуло на пол. Мариш в последний миг перед прыжком увидел, как рассыпается на маленькие косточки схвативший Блэнтона скелет, – и затаился.       Кости хрустели под сапогами канцлера. В руках у него был факел, иначе его было бы не разглядеть даже Маришу. С каждым его шагом соединенные магией кости разваливались, превращаясь в груду неидентифицируемых останков.       – Д-дядя, – пролепетал Блэнтон.       – Что ты здесь делаешь? – в голосе канцлера звучал затаенный гнев. Безусловно.       Мариш отчаянно фыркнул. Что скелеты, что Пауль – Блэнтона бросать нельзя. Они вдвоем влезли сюда, вдвоем и отвечать должны. В несколько прыжков он спустился вниз и, прячась за спиной друга, вернулся в человеческое обличье. У которого, кстати, не было шерстки, да и одежда где-то там осталась… Мариш немедленно покрылся гусиной кожей. Холодно!       И под взглядом канцлера – будто изнутри леденеешь.       – Ох, милорд канцлер, вы как раз вовремя! – умудрился выдавить он, попытался прижаться к Блэнтону сзади, чтобы немного согреться, и обнаружил, что спина у друга мокрая и грязная. – Ой-ой!       Пауль, судя по выражению лица, хотел избить их обоих факелом, чтобы за оружием не тянуться, но…       – Идите за мной, – велел он.       – Дядя… дядя? – Блэнтон шевельнулся, обнаружил, что у него в жилетке застряли костяшки чужих пальцев, и вскрикнул. – Дядя! Что… что…       Но Пауль ни слова не проронил, пока они поднимались. Мариш, осторожно переступая босыми ногами между камнями и останками, в которых больше не было ни капли запретной магии, успел нашарить свою порванную рубашку на обратном пути и повязать на пояс. Задержаться и нацепить штаны Пауль ему не позволил – вместе с ним уходил свет, а Мариш не хотел оставаться здесь в одиночестве среди развалившихся скелетов. Вдруг они еще могут встать?       К тому времени как они вернулись в дом, Блэнтон больше не пытался заговорить.              

***

      Големы согрели им воды и налили целую дымящуюся ванную – безо всякой магии это заняло больше времени, чем Мариш с Блэнтоном привыкли. Отмокнув в ней – в одной на двоих, но достаточно просторной, чтобы им не было совсем неловко, – они закутались в огромные белоснежные полотенца (пахнущие старым шкафом) и на цыпочках выбрались в комнату с камином, оставив уборку безмолвным слугам. Их ждали чашки с дымящимся напитком, который делался из заморских плодов или чего-то такого, стоил невероятно дорого... и прямо сейчас – обжигал горло.       Они сидели в тишине, поджав колени и полностью замотавшись, прижимали к себе чашки, потихоньку дуя на них и подставляя носы под ароматный пар, и понуро молчали. Мариш с тревогой косился на Блэнтона. Тот смотрел в одну точку.       Вошел канцлер. В руках он держал стопку чего-то мягкого и одноцветного, блестящего торчащими из нее расшитыми манжетами. Не из гардероба Блэнтона (вряд ли Пауль стал бы рыться в его вещах?), а значит, возможно, это вещи самого канцлера.       – Когда согреетесь, оденьтесь, – прозвучало как приказ.       Канцлер не так уж часто сдерживал злость. Когда Джайс бесил его своим поведением, отвращение и нетерпимость отлично считывались по поведению. Но зол ли он сейчас? И как сильно?       – Простите, что мы… – начал Мариш.       – Дядя, что это было?! – воскликнул Блэнтон в тот же миг.       Мариш поежился и смолк. Пауль встретил взгляд серых глаз не дрогнув и отчетливо произнес:       – Я запретил тебе спускаться в подвал.       – Это не подвал, это лабиринт! – Блэнтон чуть не расплескал содержимое чашки.       – И тем не менее. Вас, Мариш, я еще могу представить в роли шпиона. Но не могу осудить, поскольку если бы вы шпионили, то – для Императора, – Пауль скривился. Он обратился к другу племянника, однако смотреть на него не стал. Всякий раз, когда он говорил «вы» бывшему вору, он будто каблуком втаптывал его в пол, но придерживался регламента даже наедине или в исключительных обстоятельствах. – Но тебя, Блэнтон, зачем туда понесло?       – Нам очень жаль, – попробовал вставить Мариш.       – Мы не шпионили! – возмутился Блэнтон, перебивая. – Я просто… я… я хотел узнать, что вы… – он замялся. – Убедиться, что у вас не…       – Не – что? – не выдержал Пауль.       – Вы меня просто напугали! – воскликнула его молодая копия, все-таки проливая на полотенце какао. – Со всеми этими разговорами о смерти! Я решил, вдруг, вы умираете!       – Я?..       Повисла тишина. Глаза канцлера широко распахнулись, он застыл, приоткрыв рот. Мариш в этот момент как раз отпивал, поэтому неуместно громко хлюпнул, испугался, слишком быстро глотнул кипяток и закашлялся. Никто на него не покосился – а ведь он едва удержался, чтобы не превратиться и не замаскироваться в складках белого полотенца.       – С чего ты это взял? – наконец выдавил Пауль. Он так растерялся, что чуть не сел мимо кресла.       – Зачем вам иначе нужно, чтобы я позаботился о наследниках? – жалобно спросил Блэнтон. – Я не понимаю!       – С каких пор планированием будущего нужно заниматься только на смертном одре?! – Пауль поднял бровь. – Ты... хорошо, – он положил ладони себе на колени. – Ты выбрал мужчину для первых серьезных отношений, – произнес он размеренно. – Я счел этот момент подходящим, чтобы напомнить тебе о долге перед семьей.       Мариш смущенно закрыл лицо полотенцем, спрятав под ним кружку, и понял, что из-под махрового края торчат голые пятки. Прилично ли показывать пятки канцлеру Империи? Он поерзал еще немного, но слишком громко скрипел – и в итоге перестал двигаться.       – Вы меня совсем сбили с толку! – Блэнтон обескураженно потряс головой. – Я ни разу в жизни... да я вообще... не думал никогда о детях! Боги, я... дядя, вы простите, но если вам так важно... Ведь прямые наследники – это более надежно... в плане... ох, – он стал особенно пунцовым на фоне полотенца.       Пауль тяжело вздохнул и скептически заметил:       – Не думаю, что это разговор для ушей Мариша, но ты потом ему все равно расскажешь, не так ли?       Говорит о нем так, будто его даже в комнате нет! Возмущения из полотенца не последовало. Вдобавок от ванной и напитка Мариша ужасно разморило, и он потерял силы двигаться.       – Простите… – выдавил Блэнтон.       – Я против того, чтобы семейные дела вытаскивались на улицу, – продолжал Пауль.       – Я буду нем как рыба, – пискнул Мариш. Тут уж не канцлеру жаловаться! Про предыдущую встречу с мертвецами он молчал! Есть надежда, что Пауль о ней не в курсе, но... слабая.       Мариш дал ему отличный повод все-таки себя прикончить!       – Предположим, – согласился Пауль неохотно, закинул ногу на ногу и расправил плечи, будто в Совете восседал. Скрюченные Блэнтон с Маришем глядели на него снизу вверх, хотя сидели в таких же креслах. – Я могу иметь детей. Но, скорее всего, они не родятся здоровыми. Я говорил с лекарями, – спокойно разъяснял Пауль ледяным тоном, пока Блэнтон пунцовел все сильнее. – Во всех живых существах есть магия, хотя бы немного. Даже в тебе, Блэнтон, хотя в тебе ее доля стремится к ничтожной. Некоторые не умеют магией управлять, но если их покусают пантеры, они становятся горностаями. Это и есть магический потенциал, который далеко не всегда развивается в практическое колдовство. Меня не зря называют Убийцей магии. Мой ребенок, зачатый вместе с любым существом с малейшим магическим потенциалом, получит искаженные гены. Скорее всего, он будет долго страдать и умрет. Моя мать, говорят, ужасно страдала, когда производила меня на свет, и после не раз припоминала это, – он поджал губы.       Блэнтон удивленно посмотрел на свою ладонь. Он ничего плохого не чувствовал, когда пожимал дяде руку после фехтования или когда просто стоял рядом с ним. Или он привык к ощущениям? Он не практикующий маг все-таки. Для него это не так важно.       Пауль продолжал, не меняя тона:       – Здоровое потомство я могу создать только с кем-то, подобным себе. Или, возможно, с еще какой-нибудь антимагической аномалией, которая не будет агонизировать от контакта со мной, – тут он скривился и впустил в голос эхо эмоций, явно подавленных. – Я не силен в отеческой любви, ты это знаешь, Блэнтон. Но давать кому-то жизнь, полную мучений, только чтобы поставить на завещании подпись, у меня нет никакого желания.       Мариш растерянно наблюдал за тем, как его глаза чуть двигаются, изучая Блэнтона. Тот понурился и притих. Пауль явно не получал от этого монолога удовольствия, а что он чувствовал... сложно понять.       Пауль встал.       – Я достаточно подробно разъяснил? – спросил он холодно.       – Да, – выдавил Блэнтон. – Я... я все понял. Можно я... не буду заводить детей, пока не... пока не пойму, что готов? П-пожалуйста.       Пауль закатил глаза:       – У тебя еще точно есть лет сорок-пятьдесят, – сказал он. – Даже если я все-таки начну наконец стареть, и меня скосит подагра, это время я еще проживу.       Он пошутил? Мариш настолько этого не ожидал, что совершенно неприлично на него уставился. Блэнтон виновато потупился:       – Простите, пожалуйста, что… что я влез не в свое дело. Не вините Мариша в этом. Он пытался меня разубедить.       – Что ты вообще планировал найти в моих вещах… рецепты от врачей? Окровавленные платки? – Пауль покачал головой и подошел ближе. – Это было глупо и опасно, Блэнтон.       Тот закивал и выдавил после короткой паузы:       – Мертвые… те скелеты внизу…       Его взгляд бегал по темным пятнам от бодрящего напитка на полотенце. Мариш с грустью отметил про себя, что тут уже вряд ли можно оправдаться недопониманием.       – Мы поговорим об этом позже, – строго отрезал Пауль.       – Дядя! – воскликнул Блэнтон, поднимая голову. – Я клянусь, что никому не расскажу! Я не понимаю, что вы… зачем вам… как это… – он путался в словах, нервничая, а его голос дрожал, – но я клянусь, что никто не узнает от меня!..       Пауль странно дерганым жестом протянул руку и убрал мокрые волосы с его лба.       – Хорошо, – сдержанно согласился он.       Мариш прикусил губу. Он тут точно лишний.       – Мариш, вы можете переночевать здесь. Император мне не простит, если вы простудитесь. Я выделю вам комнату. Слуги вас проводят, – сухо сообщил Пауль, отворачиваясь.       Подвоха не оказалось. Мариш думал о том, чтобы горностаем сбежать через окно, ежели что, но ему выделили ночную рубашку и просторную кровать в комнате с темно-синими шторами. Вот только с Блэнтоном больше не дали поговорить, о чем он очень переживал...