Lost in the fire

Клаус, уже не в силах сдерживаться, тихо начал кричать — шипеть, будто бы шёпотом орать гласные. Молча открывал рот, хотя хотелось орать на весь лес. Боль жгла, резала, приносила страдания. Трясущимися руками он попробовал нащупать у себя хоть что — нибудь из оружия, но не обнаружил даже острого клинка. Тихо завыв от опять достигнувшей его боли, он положил голову на траву и начал нюхать её. Действительно, выглядел он как дебил, но принюхавшись — боль немного отступила. Видимо, отвлёкся просто. Тем временем Николая еле сдерживал Степан Савельевич, держа за шкирку и выслушивая лестные комментарии в свой адрес, иногда прося его отпустить. Даже Василёнок понимал, что прямо сейчас избивать немца до полусмерти — совсем не на руку.

— через 5 часов —

Незаметно для себя, Ягер проснулся. Значит, заснул он также незаметно. Треск дров в костре, тихие разговоры ребят помогли ему уснуть. Попытавшись подвинуть руками, чтобы не заморозить их, он не смог этого сделать. А Ивушкин уже сидел без ремня. Всё понятно. Специально что ли сделал, пока немец спал, чтобы тот лишнего не подумал?) Странно это всё. Донельзя чуждо Ягеру, ведь он не привык к таким милостям. И это лучше, чем ждать своей участи, отсчитывая секунды до 5 утра, пока к тебе отец не придет и пинками не выгонит в военную часть. От отца то, кстати, шрамов у Клауса было 5. На груди, размашистый, на шее, на предплечье два и на колене. Вообще, шрамов у него много было. Самый заметный — на лице. Ветвистый, словно к нему приросли корни дерева, острый, словно сталь, и иной раз как к нему прикоснутся — всё воспоминания лезут в голову. Как этот же проклятый Ивушкин, со своим отрядом, — будь проклят тот день, — разбил всю немецкую роту. Трое советских танкистов на несколько десятков злых, ободранных немцев. И Клаус из люка вылез. Не вылез бы — задохнулся бы в танке. Вылез, блять. Стало быть, потерь нельзя было избежать. Ночью дежурили 2 часа через 2 часа. Первым на дежурство встал Василёнок, другие спали. Серафим с Волчонком находились рядом, надо было приглядывать за раненым. Кто там ещё с ними был? Ивушкин. Других не вспомнит, а может, и не было никого боле. Сев подальше от костра, потерев руки и посмотрев на немца, Степан придвинулся ближе к нему, хотя что — то сказать. — Фрыц, ку ку. Знаю, ни черта не поймёшь, постарайся хоть суть уловить. Я сказать хотел, — Полушёпот заставил «фрыца» чуть вздрогнуть, но и также вспомнить знакомую манеру речи, которую он, практически выучил за все годы, пока много русских было у них в плену. Анна Ярцева, переводчица его, пыталась его научить. Всё отмахивался, да что — то запомнил. Конечно, от падежей, склонений и форм крыша его чуть не обрела колёса, поэтому и говорить сложно было нормально. Иногда использовал инфинитивы, иногда вспоминал наклонения и формы. — Эй, окаянный, подыхать не надо. Слушай. Клаус еле поднял голову, потрясшись, опёрся связанными руками оземь и чуть присел. Это было уже достижением. Придвинувшись ближе к русскому, на свой же страх, Клаус дал знать, что слушает. — Ты смотри, больно не зли нас. Особенно Николу. Он парень хоть куда, а сам знаешь, времена тяжёлые. Отдохнуть, так скажем, всем иногда хочется. Там и не важно, ломать позвоночник, али шею. Трудные времена, все в дефиците. Понял? Ягер понял, к чему клонит русский и слегка затрясся. Да чтоб офицер, русского боялся… ни в жизни, ни в смерти. — Ладно, хватит с тебя. Тебе годков то сколько? Уж резвый больно, молодо выглядишь. — Василёнок вопросительно кивнул. Раскрывать личность не хотелось, да и не знал как. — Я ваш русский счёт, кхм, до двадцати знать. А лет больше. — Акцент давал понять, что русская речь даётся ему сложно, картавая «р» говорила о том, что перед собеседником — немец. Чуть помявшись, он продолжил. — Как это.. двадцать плюс пять. Степан усмехнулся, уж больно смешно было видеть как немецкий офицер считает чуть не на пальцах. Понятно, что счёт иностранный, всё же смешно. — Молодой, право. А двадцать плюс пять у нас будет двадцать пять. Мне — 30, это двадцать плюс десять, Волчонку — 27, Ивушкину — 28. Всё то мы старше тебя, а ты вон, — Василёнок покрутил в руках крест, что висел на шее у фрица, и бросил его обратно, отмахнувшись как от грязи. — Тьфу, офицер. Не страшно то, со старшими врагами? — Я вас не понимать, но звучать это страшно. Степан уже не сдержал смех и посмеивался в ладонь, чтоб не разбудить товарищей. — Я говорю, страха нет? Как бы это, сказать.. нам лет больше, чем тебе. Не пугаешься? — Уже.. напугался. Сил нет. — Клаус наклонил голову вниз, перевёл взгляд на дремучий лес. Колыхались ветки деревьев, дул лёгкий ветерок и приносил из леса приятный аромат. — Ясно всё с тобой. Думаю, если бы силы у тебя были, я бы сейчас жив не был. Гнев в глазах вижу. Давай, лежи. Скоро Никола на дозор встанет, старайся не выделяться особо. А то глядишь.. — Степан подмигнул Ягеру, и подошёл обратно к костру. Всё это странно. Голова болела, благо, в виски давление не уходило. Но это пока что. Что будет дальше, узнает он потом.