Lost in the fire

Настала очередь следующего караулить. Клаус уже забыл про то, что давеча помирал от боли и впал ненадолго в некое забвение через нахлынувшие воспоминания. Это событие было полгода назад. Несмотря на высказывания Геббельса, на этот «донельзя переполненный правдивостью» написанный кое-как текст, Ягер понимал, что дело плохо. Хотелось перегрызть этой паскуде глотку за то, что военных лишает возможности реально оценить обстановку. До гражданских дела не было — поначалу один за всех, все за одного (в случае с Гитлером), а уже потом народ разделился на два типа: низший — обычные рабочие, бездомные, словом — гражданские, и высший — владеющие информациями, сведениями, координатами и данными, словом — служащие в органах. Так что на обычных людей иногда плевали, а иногда и не глядя убивали — нечего под ногами валяться! Так вот, штандартенфюрер, вроде танкист, отправился в пехоту — поглядеть, что да и как там на фронте, откуда советские Наташи и Ваньки прут и где их прижимать. Конечно, начальство это не любило одобрять — у него и так дел было выше крыши, нечего ему было не в свои ряды лезть и правду нести, но делать нечего — пустили его в люди. Хотел прозреть? Прозрел. Хотел увидеть всё? Увидел всё. Ещё долго после этого он ходил как отчужденный, практически не разговаривая ни с кем. Знал, начнёт болтать — расскажет всё, от калибра патронов до того, сколько километров осталось русским до Берлина. «Я помню этот ужасный, едкий запах пороха, которым мы дышали.» Палец дёрнулся и пуля вылетела в очередного советского. Все руки были в порохе, а через отсутствие какой-либо воды вообще, руки загрязнялись в 2 раза быстрее. При таких то условиях. Хоть это был и не именитый ныне глок, отдача была вполне приличная и хорошо сказывалась на плече. Привык он быстро — не впервой на поле боя. Всем рейхстаговцам когда — то приходилось бегать по полю с винтовками. И ему тоже. Чтобы прорваться однажды в почетные ряды Штандартенфюреров Третьего Рейха нужно было бегать с оружием, оттачивать свои навыки и умения, а попутно и учиться скрывать себя, чтобы в иной раз твой товарищ не спутал тебя со врагом. Естественно, это мог вычудить лишь слепой — форма заметно отличалась, но были и такие случаи. Магазины кончались быстро, также, как и умирали его коллеги. Было принято решение схорониться в окопах и не высовываться лишний раз. Он и так там был чисто из желания, и несмотря на братство и верность своему народу помогать просто так он не стал. Он насмотрелся того, что он хотел, но возвращаться обратно он не хотел. Тёмное царство лжи и двуличных людей, что искренне лыбятся, смотря тебе в глаза, а за твоей спиной кривят ебало и нелестно высказываются о тебе, твоем характере и поведении. Именно так он и начал воспринимать всю эту ситуацию. Он уже не мог утверждать, что Тилике не позволял себе хоть раз оскорбить Клауса даже вслух после очередного недоразумения в виде утерянных карточек пленных, документов или просто из-за плохого настроения. Где-то рядом прогремел взрыв. Очень рядом. Единственное, о чем подумал Клаус — «жаль форму». Да, действительно, это была не та форма от Хьюго Босс, которую шили на заказ для высокопоставленных шишек, но все-таки она уже была неотъемлемой частью самого Ягера. Он относился к ней очень бережно, следил, чтобы не одной ниточки из неё не торчало, все ремни были целы, а на ботинках не было не единой царапины или потёртости. Сам уже пожалел, что вообще полез сюда. Советские солдаты не жалели никого, работали на Славу Родине, и это можно было понять. Ягер тоже любил Третий Рейх, хоть и сомневался в этом в последнее время. Но особенно он любил то место, где он родился. Тихая деревушка под небольшим немецким городом. Но признаться честно, он даже не мог вспомнить названия этого города. Летом там всегда цвели пышные кусты сирени, разнося по всей улице чудеснейший и приятный аромат, а неподалёку от его дома была поляна с высокой, свежей и зелёной травой. Он всегда любил там полежать, посмотреть в небо и просто отдохнуть, но уже тогда в стране было неспокойно. От мыслей о своей маленькой родине его отвлёк взрыв мины, что подорвалась в 100 метрах от него. Было в первый раз страшно, ибо кажись его заметили, и разлёживать дальше уже нельзя было. Аккуратно оглядевшись он встал, прибрал ружьё ближе к себе и потихоньку начал вылезать из окопа. Выстрел в плечо. Быстрее, чем тогда, он ещё никогда не бежал. Всё таки, он тоже человек, и он тоже хотел жить. Конечно же он испугался, всё это время сидеть в одном концлагере и особо-то в самом разгаре суеты никогда не бывать — не тренирует его способности проще к этому относиться. Это война, тут по другому никак. Было где-то правило, стреляют в одно плечо — подставь и голову, ты уже не жилец. Но Клауса это не устраивало. Он влезет в любой пиздец, но обязательно выйдет живым. Пусть и переломает себе всё, что только можно, но жить будет. Живучая была дура, хитрая. Уже на следующий день он возвращался обратно, в свой грёбаный театр лицемерия.