Lost in the fire

Ягер не помнил, когда он проснулся. Спина затекла, так как он не менял своего положения очень давно, ноги тоже решили сказать «мы сегодня отдыхаем» и категорически отказывались хоть как то шевелиться. Клаус даже здесь всё перевёл в шутку, нервно усмехаясь. Интересно, это его позитив или защитная реакция? Чёрт его не узнает, этого грешника, что у него сейчас на уме? А на душе? Впрочем, вид у него был неважный. Хоть он и выспался, перед этим не спав три дня, у него всё равно присутствовали синяки под глазами. Они смотрелись ещё страшнее с его бледностью. Он выглядел, словно у него свежая стадия смерти. Конечно, он был не белый, но и от его изначального цвета кожи мало что осталось. Трижды был бы рад, если б Ивушкин его тогда не вытащил. Лучше переломать себе все рёбра, будучи прихлопнутым своим же танком, лежать на дне ещё живым и захлебываться, пытаясь кричать от боли, но только тратить воздух, рвать связки и, в конце концов, умирать. Медленно. Чует Клаус, здесь ему хуже будет в два раза, если не в три. Советские — страшная сила, чуть только начнёшь говорить про их родину — всё, считай, ты ходячий труп. Именно таким себя и ощущал штандартенфюрер, к слову. Встать толком не может, ходить и двигаться больно, да все его боятся вокруг. Кроме Николая. Да чёрт бы его побрал! Вечно мысли то у Ягера о нём и заходят. Крутится такая беспрерывная вереница, перебивает своими словами мысли немцевы и заполняет его голову этим проклятым русским. Зачем спас? Какой прок с этого будет? Почему лечит? Почему разговаривает с пленником? Видать, Красная Армия всё же была намного добрей и снисходительней к своим недругам, чем это жалкие отродья под названием националисты. Тьфу, блять. Клаусу уже не хотелось думать о том, что он служил в этом пристанище для придурков, и уж тем более любил это место. А ранее он бы никогда не подумал, что когда-нибудь вообще сможет такое сказать. Безусловно, он не мог перестать постоянно вспоминать про греющие душу события из довоенного времени. Их было мало. В основном он больше вспоминал семью. точнее, только бабушку. Каждый раз, задумываясь на эту тему, у него невольно начинали идти слёзы. Было очень трудно сдерживаться, когда он сидел на собрании, где все смеялись и со старшими по званиям обсуждали унтерменшей, подобных русским. Полковник, мать твою. Дослужился. Что случилось с его бабушкой, так это долгая история. Долго он потом прийти в себя не мог. Большая травма осталась. Но после этого он ни за что не хотел приравнивать себя к ним, безжалостным ублюдкам, которые убивают всех, кого глаз увидит. А уж тем более он не думал, что станет таким. Всё изменилось. Купился. Продался. Верил в то, что всё у него потом будет прекрасно — и деньги, и слава, и уважение. Надо было глаза открыть. Он слушал каждый день явную ложь, но продолжал верить, что это правда. А когда уж сам на фронте побывал. Глазёнки у него сразу округлились. Он не был готов к такому. Сразу же представилась его воображению картина, как его эти русские добивают. У его коллег в глазах было ни капли страха, лишь кровавая уверенность и надменность, презрение. Никого даже и переубеждать не хотел, сами потом всё увидят и поплатятся. И его «коллеги» называли его почти родственником, братом. Это были те самые бессердечные твари, мрази, что на глазах у тринадцатилетнего Клауса убивали его бабушку. Их было двое, и каждый по очереди наносил удар куда придется, будто бы это было развлечение для них. Клауса заставляли на это смотреть, его держали двое таких же придурков. А всякий раз, когда Ягер порывался убежать, высвободиться из этого кошмара и не смотреть на то, как убивают его любимую, родную бабушку, было лишь хуже. В конце концов, одного из нацистов это доконало, и он уже применил пистолет. Это оказалось окончательным действием в судьбе родственника Николауса. В голове надолго сохранилась картинка. Она была ужасна. А самое главное, это назвали тренировкой хладнокровия. В рядах жестоких уёбков не любят эмоциональных тряпок, и Клаус это прекрасно понимал, поэтому всегда старался отключать свои эмоции на минимум, если это было возможно. Всегда держать на лице небольшую хитрую ухмылку и прищуренные глаза, выпрямив спину и задрав глаза, создавать вид уверенности. И никто, сука, не подозревал, что внутри он совершенно не штандартенфюрер. Внутри он остался тем самым тринадцатилетним Клаусом. Это была конечная точка в его психике. Как собака Павлова, он не мог больше самостоятельно принимать решения. А от этого он и плясал под дудку Геббельса, Гитлера и всех этих высокопоставленных дураков. Как марионетка. Оно лучше, чем валяться над трупами родных, а затем и самому умереть, как он думал. Лучше ничего не чувствовать, быть равнодушным мерзавцем, чем каждый раз вспоминая ту ужасную картину, рыдать, склоняясь над последней, порванной в углах фотографией бабушки. Клаус это осознавал. Но он не мог этого принять. Он не мог принять тот факт, что если он скажет лишнего — будет не в лучшей ситуации. Скажет против идеологии Адольфа — будет повешен. Двинется, блять, не так — будет расстрелян. Всё должно быть чинно. Всё должно быть выстроено. Вот также как и этот усатый деградант намывал свои руки по 40 раз в день, также чётко и слаженно должна действовать вся эта шваль. Яблоко от яблони, как говорится, недалеко падает. Ягеру это не давалось понять. Он думал, что «истинный ариец» всегда будет за политику своего фюрера, всегда будет его слушать, и что у него тоже получится перестать жалеть всех, быть таким. Нихуя, от слова абсолютно. Алое солнце слегка слепило глаза и призывало открыть глаза, пуская даже сквозь веки белый свет. Слышались тихие, сонные голоса парней, и даже женский. Анна? Наверно. Он не понимает. Да и в целом, ему наплевать. Он должен как можно скорее избавиться от русских, ведь он нацист, да и не с самым последним званием.