Новогоднее нежелание

Комната, в которую нас посадили, отапливалась хреново — если вообще отапливалась. Из крошечного окна под потолком поддувало. Я поглубже засунул руки в карманы куртки — менты разрешили нам остаться в верхней одежде, прекрасно зная, какой здесь собачий холод. Здание отдела полиции в нашем городке было небольшим и неказистым. У нас потребовали документы, но паспорта мы, выбравшись из дома через окно, разумеется, с собой не захватили. Тогда нас увезли в отдел и запихнули в эту крошечную комнату с облупленными стенами — сверху побеленными, снизу грязно-зелёными. Из мебели в ней были только две шконки, стоящие друг напротив друга. Решётки почему-то не было, только тяжелая железная дверь. Я, естественно, сразу затребовал, чтобы мне дали возможность позвонить. Но мать не взяла трубку, а номера одноклассников я наизусть не помнил. Мой же собственный разряженный телефон остался у Катьки. — Ничего, — побурчал Клим, нахохлившись. — Они не имеют права держать нас тут долго без всяких оснований! И вообще я думаю, что Катька скоро объявится и скажет, что мы никакие не воры. — Эй, засранцы, — в дверях показался мент, который помоложе. — Одеяло вам принёс, а то совсем тут задубеете. Ноги хоть укройте. — Очень гуманно с вашей стороны, — ответил Клим. — Ой, ладно, не бурчи. Хреново топят тут, сами с Палычем мёрзнем, — полицейский швырнул колючий зелёный плед с парой красных заплаток мне в руки. — Думаешь, нам нравится тут в новогоднюю ночь дежурить и ловить пиздюков типа вас? — Так мы ничего не сделали, мы же вам сказали… — Мало ли, что вы там сказали. Документов у вас с собой нет, вас застали на месте при попытке проникнуть в чужое жилище. Что было на самом деле — будем разбираться, а пока сидите здесь. Классные тапки, кстати… Клим улёгся на шконку и демонстративно отвернулся к стене. — А ещё одного одеяла нет? — спросил я. — Не, парень, если б было — принёс бы. Сидите, терпите теперь. Он вышел из комнаты. Я услышал, как защёлкнулся замок. Потеребил в руках плед — он пах стиральным порошком и морозом. Клим лежал молча, по-прежнему отвернувшись к стенке. Его волосы были чуть влажными от растаявших снежинок. Намокшие тапки он всё же скинул. Не простудился бы, идиот. — Стены такие убогие, — сказал Клим, всё ещё не удосужившись повернуться. — Было б прикольно их разрисовать. Помнишь… — Как мы трансформаторную будку разукрасили? Помню, — хмыкнул я. — Не просто разукрасили. Это же настоящий шедевр был! Замок с кирпичными стенами и башнями среди деревьев… А над ним радуга, — Клим замолчал и усмехнулся. Вот же скотина, это радуга тебя насмешила? — Помнишь, как долго мы его рисовали? — продолжил он. Жёлтый замок, окружённый деревьями, изображённый на серой облупленной трансформаторной будке, установленной среди старых панелек, напротив детской площадки со ржавыми горками и сломанными качелями. Он выглядел ярким и причудливым пятном в промозглый осенний день. На его создание мы убили несколько вечеров. Но простоял этот замок недолго, пав под натиском коммунальщиков и их грозного оружия — валиков и банок с унылой серой краской. — Жалко, что закрасили, — Клим поёжился и обхватил себя руками. — Местные тоже расстроились, все говорили, что красиво получилось. Но для кого-то грязно-серая стена лучше. Россия ведь для грустных. Я слушал его и вспомнил все эти эпизоды из нашей школьной жизни так чётко, будто и не было этих полутора лет. Будто мы только что окончили школу и вышли за её порог, полные надежд на безоблачное будущее и уверенные, что ничего на свете не сможет нас разлучить. Этих воспоминаний было много, и все они были такими радостными, такими тёплыми… И оттого вытравливать их из себя было очень больно. А может, не стоило вытравливать? Закрывать глаза, прятать голову в песок и не видеть солнечный свет. А просто принять, смириться с тем, что между нами произошло. Что Клим моих чувств не разделяет — так бывает. Пусть то, как он повёл себя, останется на его совести. — Лови, — я смял плед и бросил его Климу. — А ты? — Меня любовь греет, — я беззлобно усмехнулся. Он посмотрел на меня и тоже робко улыбнулся. А затем сел на скрипнувшей ржавыми пружинами шконке и опустил глаза, комкая в руках край пледа. — Ну тогда садись ко мне, буду греть, — сказал он, глядя в пол. — Придурок. — Нет, я серьёзно. Реально ведь холодно. Простудишься. — Отвянь. Не простужусь. — Ладно. Я тогда тоже не буду укрываться. И специально сяду поближе к окну. — Ну и садись. Напугал ежа голой жопой. Он уложил одеяло рядом с собой и посмотрел в окно. Было слышно, как на улице завывает ветер. Из пятиэтажки напротив доносилась музыка. — Зашибись Новый год отпраздновали, — негромко сказал я, вспоминая уютную Катькину кухню и кучу недоеденных салатов, бутербродов и недопитый виски. — Ну, как встретишь, так и проведёшь, да? — Не хочу проводить год в обезьяннике. — Нет, я имел в виду, в моей компании… Ладно-ладно, молчу, Сев, — он примирительно поднял ладони, когда я закатил глаза. Некоторое время мы молчали. За стеной были слышны голоса полицейских, потом звуки телека и даже, кажется, звон стаканов. Ну да, ведь дежурство не повод не праздновать Новый год. Клим печально смотрел в окно, закусив губу. А затем снова подал голос: — Сев, ты правда прости меня. Я повёл себя как мудак. Он говорил очень тихо, голоса за стеной и шум ветра почти его заглушали. — Я просто не думал, что ты это серьёзно… Решил, что ты прикалываешься. Надо мной ведь часто все ржали, потому что я постоянно влипал в разную хрень. Мол, что ты испортишь и разобьёшь сегодня, Клим? Кому доставишь неприятности на этот раз? Я… не воспринял всерьёз твои слова. Мне показалось, что вы с ребятами решили пошутить. — Думаешь, я бы стал шутить такими вещами? — Да нет… То есть теперь понимаю, что нет. Ты прав, я придурок. Я потом долго об этом думал. О твоих словах. Было стыдно. И я скучал по тебе. Я тоже безумно скучал по этому идиоту. Но сознаваться в этом не собирался. Поэтому просто сидел и молчал, пытаясь не дать губам расплыться в дурацкой улыбке. — Ладно. Спасибо, что сказал всё это… — ответил ему наконец. — Я хотел бы через всё это просто переступить. Не сделать вид, что ничего не было, а именно переступить. Клим слушал внимательно, не поддерживая постоянный зрительный контакт, а лишь иногда заглядывая мне в глаза. Из-за этого говорить мне было проще и спокойнее. — В общем, если будет желание иногда общаться… Я удалю тебя из че-эс, — неловко закончил я свой короткий монолог. Мы помолчали ещё некоторое время. Я бы многое отдал за то, чтобы узнать, о чём он думает. — А ты знаешь, что они всей толпой подслушивали нас тогда, на выпускном? — подал голос Клим. — Что? В смысле? — Да. Они стояли за дверью и всё слышали. Я сам совсем недавно узнал. Катька призналась. То есть я из-за своего глупого признания в любви опозорился не только перед Климом, но и перед кучей одноклассников. Просто замечательно. И почему они молчали столько времени? — Я Катьке сказал, что хочу помириться с тобой. Ну, они с Наташкой и решили не говорить тебе о том, что я приеду. Думали, что ты, если узнаешь, не придёшь. — Я бы и не пришёл, если б знал, — пробурчал я. С удовольствием окунул бы всех любимых одноклассничков в снег, как несколько часов назад Клима. Из окна веяло холодом очень ощутимо. Я отодвинулся к стене. — Может, всё-таки укроемся? — спросил Клим. — Не боишься, что начну домогаться? Совсем недавно я и представить не мог, что у меня язык повернётся шутить с ним на эту тему. — Нет. А ты? — ответил он, усмехнувшись краем губ. От этой усмешки у меня что-то сжалось внутри. И, кажется, не из-за того, что я обожрался салатов. Моё молчание он принял за согласие. Поднялся, наступив на край пледа и неловко завалился на мою шконку. Смущённо улыбнулся, накинул половину пледа себе на плечо, другую половину — мне. — Можно подвинусь поближе? — прошептал еле слышно. От его хрипловатого шёпота над ухом я инстинктивно отдёрнулся. Чувствовал растерянность, хотя пытался не принимать близко к сердцу некоторые его двусмысленные фразочки. Чего он хочет от меня теперь? Решил таким образом перевести мои чувства в шутку? — Как хочешь, — всё же выдавил в ответ на его вопрос. И он подсел поближе. Поправил плед на моих плечах. Задержал ладонь где-то на ключице. А я как будто перестал слышать все посторонние шумы — завывание ветра за окном, музыку из пятиэтажки напротив, звуки телевизора за стеной… Осталось только его дыхание. Полутора лет явно мало для того, чтобы чувства к нему угасли. Сколько же времени должно было пройти? В тот момент я понял, что мне отчаянно не хочется когда-нибудь узнать ответ на этот вопрос. Я закрыл глаза и, не давая себе времени на раздумья, уткнулся головой ему в грудь, в прохладную и немного влажную ткань пуховика. С трепетом ощутил, как Клим прижал меня к себе покрепче. Вот бы почувствовать тепло его тела под одеждой. Как же я мечтал об этом, когда учился в школе. Вот так сидеть, прижавшись к нему. И чем старше я становился, тем более откровенные желания у меня возникали. И я так боялся, что он когда-нибудь узнает… Но в итоге проболтался сам. — А я загадал тебя на Новый год. Ровно в полночь на вокзале, — сказал он тихо. Я чувствовал, что Клим улыбается. Он зарылся носом в мои волосы, коснулся губами макушки. Когда за дверью послышалась возня, голоса и скрежет ключа, мы резко отпрянули друг от друга на разные стороны кровати. Плед соскользнул с наших плеч и упал посередине, словно проведя между нами чёткую границу. За дверью показались оба полицейских и взволнованная, едва ли не подпрыгивавшая на месте Катька. — Олег Палыч, это они, да-да! Отпустите их, пожалуйста. Клим, а какого хрена ты ушёл в моих тапках?