Moments in between

      Что-то в его каюте поменялось с уходом Шепард. Запах? Однозначно. Болезнь притупила обоняние, но аромат чистого тела с остаточными нотками парфюма, использованного лишь единожды и по особому случаю, проник во все волокна. На подушке лежало несколько рыжих волосков: Шепард вечно подшучивала, что из неё вышел бы неважный ассасин, так как она повсюду оставляет свою ДНК. Волосы капитана действительно можно было обнаружить в самых неожиданных местах, и она грозилась в один-прекрасный день сбрить их под ноль, как у Джек. Тейн в душе надеялся, что этого никогда не произойдёт. Уж слишком манящей была эта причудливая людская особенность.       Книга быстро ему наскучила — не из-за содержания, просто сосредоточиться на чтении никак не удавалось. Всякий раз, перелистывая страницу, он украдкой проверял, как спит капитан. За ночь она ни разу не шелохнулась. Кажется, ей снилось что-то хорошее, судя по лёгкой полуулыбке, выглядывающей из-под краешка одеяла. Пока она мирно сопела, Тейн боролся с желанием убрать навязчиво свисающую на пол-лица густую прядь и, быть может, задержать на ней руку чуть подольше, чем позволил бы себе в других обстоятельствах. В конце концов он не нашёл ничего лучше, кроме как самому ненадолго прикорнуть. Он опустил голову на стол, подложив под неё куртку, и тогда «ненадолго» обернулось шестью часами. Редко подводящий внутренний будильник на этот раз дал осечку. Проснувшись и застав вместо Шепард небрежно заправленную постель и валяющуюся у изголовья заколку, он озлобленно хрустнул пальцами.       Прозрачную заколку с синими стеклянными камушками Тейн сунул в задний карман брюк. Затем поправил и разровнял постель. Дважды. Необходимости в этом было мало. Он дёрнул головой, стряхивая пьянящие мысли, и пошёл умываться.       Свежесть и прохлада немного отрезвили, но нельзя было привести сумбурную голову в порядок без доброй кружки любимого напитка.       Чаю он готов был воздвигать памятники по поводу и без. Слагать баллады, чтобы его воспевали и в изысканных покоях достопочтенных особ, и в обветшалых хижинах на берегу моря, вокруг семейного очага. Чай успокаивал его и разжигал бурю в необходимые моменты; укрощал дух и мотивировал разум.       Тейн не упускал возможность посетить чайную лавку, где бы они ни останавливались. В камбузе был отдельный ящик для хранения лично отобранных им сортов. Чёрный, зелёный, улун, пуэр, ягодный, фруктовый, сахарный, кристаллизованный: под любую погоду и настроение. В эту святая святых больше никто не лез: Гаррус поглощал лишь декстро-жидкости, Келли пила только воду (и, видимо, подзаряжалась от солнечных батарей, учитывая, что её тощая фигурка прошмыгивала на кухню от силы раз за день), остальные были больше по пиву. Чаквас в принципе не признавала ничего, кроме вина, утверждая, что после выпитого бокала у неё перестают трястись руки. Но в такие допинги верилось мало — в первую очередь она была профессионалом и на этот счёт, скорее всего, шутила. Шепард же хлестала кофе и энергетики как не в себя, хотя в последнее время, надо отдать ей должное, стала относиться к организму бережнее.       По дороге Тейн надумал по-быстрому организовать себе и поздний завтрак заодно. В такое время столовая обычно пустовала, разве что Гарднер хлопотал, разбирая посудные вавилоны и колдуя над новым варевом к обеду. Однако сегодня она кишмя кишела всеми неравнодушными. Практически весь состав «Нормандии» собрался на палубе. Напряжённые вытянутые лица свидетельствовали о том, что никто не рассчитывал на подобный аншлаг, но активно делал вид, что его здесь ничего не держит, кроме внезапно обострившегося чувства голода. Они тянули время как могли: слонялись, рассматривая потолочные решения турианских инженеров; вели непринуждённые светские беседы, досаждали повару с расспросами. Но все нервные взгляды были обращены на затемнённые окна медицинского отсека напротив.       Тейн уже трижды успел пожалеть, что вообще выбрался наружу. До текущего момента у него было потрясающее настроение и из ниоткуда взявшаяся готовность вывернуть наизнанку каждого галактического ублюдка. Но обилие тел, снующих туда-сюда и не знающих, чем себя занять, оказало противоположный эффект. Он собрался было покинуть палубу и вернуться к себе, но вдруг понял, что ничем не отличается от присутствующих, как бы ни стремился обособиться от них. Судя по стиснутой челюсти и отрывистым движениям ножа, повар тоже был не рад этому сборищу и с удовольствием бы разогнал их всех, если бы не одно «но»: поджарое, с горящими глазами, прямо сейчас подвергающее своё тело и разум непонятным манипуляциям.       Сразу после пробуждения, едва натянув ботинки и не преминув хихикнуть над вырубившимся Тейном, Шепард, опасливо озираясь, проскользнула к лифту и добралась до переговорной, чтобы оповестить экипаж о двухдневном отсутствии. На этот период все обязанности по обеспечению внутреннего порядка и функционала возлагались на Гарруса. Несмотря на приподнятый и в целом обнадёживающий тон командира, экипаж слегка запаниковал: никто не был в курсе, зачем Шепард понадобилась эта неотложная операция, и в чём она, собственно, будет заключаться.       Даже Джокер, вопреки распорядку, доковылял до кофемашины и, раздавая СУЗИ указания, напряжённо посматривал на двери, ведущие в медотсек. Голограмма неотрывно следовала за ним и вибрировала на пониженной громкости: видимо, время от времени они обсуждали не только рабочие моменты.       Келли носилась как угорелая по этажам по совершенно неясным причинам. Джек, не будучи любительницей прогулок по кораблю, да и вообще высовывающая нос из своего логова, лишь убедившись, что этаж пуст и что никто не попадётся ей на глаза, вальяжно сделала круг с выражением «осматриваю владения» и, убедившись, что новостей не прибавилось, ретировалась.       Тейн поймал себя на мысли, что уже полчаса наворачивает те же зачарованные круги вдоль столовой, что и остальные. Он с таким же успехом мог позавтракать в каюте, но если уж получать сообщения о состоянии капитана, то из первых уст. К тому же там, в четырёх стенах, его ждали слишком волнующие воспоминания. Даже сквозь осоловевшие веки он зафиксировал каждую деталь картинки спящей в его постели Шепард. Её локоны цвета затухающего костра, рассыпанные по подушке; морщинки у лба, разглаживающиеся на выдохе; медленно вздымающаяся под одеялом грудь; болтающаяся у пола тонкая рука; причудливо надутые губы — не воскрешать этот образ раз за разом стоило титанических усилий.       Ничто в его поведении не выдавало беспокойства, но каждая жилка была натянута, как леска. Голова шла кругом от того, как мучительно долго тянется время, которое можно было потратить более продуктивно. И этот нескончаемый поток мыслей… Если она и вправду в состоянии пронести его через тысячи жизней, обратив накопленные за годы боль во что-то светлое, то почему сейчас, боги, почему именно сейчас? Чувства, ведомые не одиночеством и неприкаянностью, как он обманывал себя раньше, а чем-то большим и намного более правильным, чем что-либо, что он делал на протяжении десяти лет, — он не знал, благодарить ли высшие силы за этот предсмертный дар или сокрушаться о его жестокости и несправедливости.       Эта женщина выжгла тьму, поселившуюся в его душе. И если бы не необходимость субординации, которую он принял не сразу, с трудом изменив старым привычкам общаться с нанимателями на равных, первое, что бы он сделал после её пробуждения — заключил бы в объятия. Люди часто приговаривали: «перед смертью не надышишься». А он желал вдохнуть и впитать как можно больше, позволить себе большее, жить как можно полнее, покуда не приходится тыкаться в столбы в поисках смысла. И плевать, как то выглядело бы со стороны, пусть даже вся «Нормандия» смотрит на них в упор. На закате жизни только избранные вещи продолжают иметь значение.       Тейн немного подуспокоился, убедив себя в тщетности переживаний. Он занял свободный стул и закинул ногу на ногу. Его внешняя непринуждённость и немного осанистая поза не имели ничего общего с бурей, бушующей внутри. Взгляд прикован к медотсеку, а голова при этом наклонена вправо, словно он смотрел в другую сторону, — крайне удобно, ведь у дреллов настолько тёмные зрачки, почти целиком растворяющиеся в склере, что понять, куда они смотрят, довольно сложно.       Боковым зрением он уловил, как Гаррус вышел из главной батареи и направился к холодильнику. Постоял у открытой дверцы секунд десять, захлопнул её, ничего не захватив с собой, и неожиданно присоединился к Тейну. — Ну и как тебе кофеёк сегодняшний? — спросил Гаррус, вяло маскируя незаинтересованность. — Это чай, — поправил ассасин. — А, — турианец многозначительно кивнул, будто для него эта разница была существенной, — по мне так все эти ваши лево-напитки на вкус как земля после ливня. — Я мог бы сказать то же самое насчёт твоих пристрастий. — Да знаю я, это ж просто химия, — Гаррус махнул лапой, подозревая, что начал разговор уж слишком издалека. — По крайней мере, у тебя нет к этому зависимости. А то тут полкоманды нормально функционировать не в состоянии, пока не бахнут с утра кофеин.       Тейн моргнул, не зная, что тут добавить. — Знаешь, мне в Шепард это всегда нравилось. В её списке приоритетов насущные дела на первом месте. Если что надо, — она встаёт и делает, без лишних слов и условий. Прямо как мы, турианцы, — он наклонился и выдвинулся на середину стула, чтобы их никто случайно не подслушал. — Сегодняшнее утро не было исключением. — Она отлично выспалась, — Тейн не смог отказать себе в удовольствии раззадорить Гарруса, раз уж тот сам завёл эту нелепую игру. Хотя ему было до чёртиков любопытно, всегда ли он проявлял такую внимательность.       Гаррус скрипнул жвалами. В сражениях он грудью бросался вперёд, прикрывая более уязвимого дрелла, и доверял ему беспрекословно, когда дело касалось молниеносных решений и попаданий. Но в мирное время между ними периодически проблёскивали искры раздражения — правда, в основном в одностороннем порядке. — Может быть, мне следует уточнить, — в его голосе зазвучали угрожающие нотки. Так хищники реагируют на представителей другого вида, когда затрудняются оценить соотношение сил. — Этим утром она вышла из отсека жизнеобеспечения. — Что думаешь на этот счёт? — наблюдать за потугами турианца уличить его в чём-то бесчестном было весьма занимательно. — Я не соглядатай. И не нянька. Моё мнение здесь не учитывается. Единственное, что я считаю важным и нужным тебе сообщить, так это то, что я дохера времени потратил, восстанавливая Шепард по кусочкам после «Горизонта». И до сих пор сожалею, что не засадил пулю в череп Аленко. Ещё одной промашки я не допущу.       Тейн поставил кружку и, сложив руки у подбородка, серьёзно посмотрел на Гарруса: — С чего ты взял, что тебе придётся к этому прибегнуть? — Я знаю, как она к тебе относится. И мне по барабану, что ты обо мне думаешь. У меня задача простая. Шепард — моя семья, а турианцы от семьи не отрекаются. Эти слова для меня не пустой звук. Причинишь ей боль — просто имей в виду, что за этим последует, — стальной взгляд Архангела был непоколебим. Он, может, и выглядел бы комично со всеми своими геройскими замашками и понятиями, но держался так внушительно, что упрекнуть его в подобном было невозможно. — Я не дам тебе повода для сожалений, Гаррус. Клянусь.       Гаррус саркастично усмехнулся: — Да ну? Так ли ты в этом уверен? Потому что я уверен в том, что не почувствую никаких угрызений совести, даже если придётся нашпиговать твой стылый труп. Сколько тебе осталось? — При чём здесь это? — недоумённо взбычился Тейн. — Как это при чём? Лечись, пока время есть, или оставь её в покое. — Лечиться? Ты разве не о другом говорил? — Ты уж извини за прямоту, я, конечно, твоё присутствие не сильно жалую, но и конченым уродом тебя не считаю. Представления о порядочности у тебя похлеще, чем у большинства окружающих. Я знаю, что в здравом уме ты не обидишь Шепард. Но, очевидно, твоя смерть её добьёт, если ты не предпримешь что-нибудь в срочном порядке. — Синдром Кепраля неизлечим, тебе это известно? — Тейн почувствовал, как наружу бьётся неистовство. Подобно взмыленному мустангу, рвущемуся наказать беспечного всадника, ему срочно требовалось спустить пар — при всём своем самоконтроле некоторые личности были способны вывести его за секунду. — Духи, да ты издеваешься! — Гаррус настолько карикатурно всплеснул руками, чуть не задев стол, что дрелл засомневался в прозрачности его намерений. — Ты хочешь сказать, что торчишь здесь уже столько времени и ни разу не удосужился навести справки? У тебя под носом буквально один из ведущих экспертов галактики в вопросах генетических заболеваний, подними задницу и по коридору направо! Медицина развивается семимильными шагами, тебе это известно, а?! — Я приложил немало усилий, чтобы сохранить подробности своей жизни в тайне, Вакариан. Если тебе такие проявления заботы кажутся трогательными, избавь себя от иллюзий. Я не вправе указывать, как тебе следует взаимодействовать с Шепард, но и соваться туда, где тебе не место, не позволю, — Тейн ощерился, их противостояние всё больше напоминало звериную стычку на пустыре. Каждый неотрывно следил за движениями другого, наготове, поигрывая мускулами, но не решаясь напасть. — Мне, откровенно говоря, начхать, Криос. Я всегда говорил, что отправлюсь за Шепард в саму преисподнюю, но будь я проклят, если допущу, чтобы это произошло по твоей вине.       Тейн внезапно осклабился и сменил настрой. Озабоченность Гарруса несомненно умиляла, но если принимать её чересчур близко к сердцу, рискуешь остаться в крупных дураках. — Позволь полюбопытствовать, а что ты, собственно говоря, планируешь с этим делать? — А вот это уже тебя точно не касается.       Они ещё с минуту помолчали, пожирая друг друга взглядами: турианец постукивал когтями по полированной поверхности стола, а дрелл принял расслабленную позу, скрестив на груди руки и периодически потягиваясь за кружкой. — Есть вещи, в которых ты ничего не смыслишь. Причины, по которым твоё предложение — не вариант для меня, — наконец выдавил из себя Тейн. — Всегда есть варианты. Шепард меня этому научила. Кроме того, за тобой должок. Если так ты ей собрался отплачивать за вытаскивание сына из грязи чуть ли не за шкирку, — странные у тебя принципы, надо сказать. И грош им цена.       Годы тренировок и обучения выдержке — единственная соломинка, за которую Тейн истошно цеплялся, удерживая себя от агрессивных выпадов. Но игнорировать напор сидящего напротив становилось всё труднее. Судя по тону, он неплохо так осведомлён о жизни Колята. И это было… чертовски обидно. Хоть и ожидаемо. Гаррус, укрепив его разочарование, не дав вставить и слова, продолжил давить: — Твой сынок сплоховал. То ли просто-напросто ступил, то ли решил нагло воспользоваться фамилией для скорого продвижения по службе. Я бывший следователь СБЦ, поверь, у меня достаточно там связей, я до сих пор справляюсь об их внутренней кухне и узнал о появлении некого новобранца Криоса задолго до того, как меня в это посвятила Шепард. Бейли поднаторел, чтобы замести следы и привести документы в надлежащий вид, но мне, знаешь ли, не пришлось долго ломать голову. Глупый ход, очень. И сыграет против него в дальнейшем. Твоя репутация подмочена, не мне тебе об этом напоминать. Так что да, не знаю, утруждают ли себя ханары научению своих прислужников предметам этики и морали, но в моём понимании тут всё очевидно. Око за око. Вы с Шепард ещё не в расчёте.       Как удачно, что столовая посуда на «Нормандии» была небьющейся. Тейн, медленно сдавливая кружку, процедил, уставившись куда-то сквозь Вакариана: — Ты говоришь о том, что выходит за рамки твоего понимания… — Довольно, — резко оборвал его Гаррус, — я этой демагогией сыт по горло. Я пришёл не танцевать тут вокруг тебя с увещеваниями, а поставить перед фактом. Нравится искать отмазки? Пожалуйста, просто знай о последствиях, — он встал и задвинул стул обратно. — Был рад поболтать, Криос.       Тейн сверлил глазами спину возвращающегося на своё рабочее место турианца, жалея, что не может отколошматить его до такой степени, чтобы и второй половине лица понадобилась кибернетика. Он никогда не позволял себе достигать такой точки кипения, и это ещё подогревалось злобой на самого себя за неумение быстро остудить пыл, и главное, за непонимание причин такой взвинченности. Ненадолго он погрузился в рефлексию.       В круговерти событий, следующих за избавлением Колята от участи заключённого, он действительно не подумал о том, чтобы попытаться его убедить сменить имя. В этом Гаррус был прав. В галактике дреллов и так днём с огнём не сыщешь, а уж если кому понадобится найти некоего Криоса, то под прицел, скорее, попадёт его сын, нежели он сам. Надо было написать ему. Осторожно, чтобы тот не повесил на отца ярлык параноика. И с Милар тоже стоило поговорить на эту тему. Она как минимум не желает ему зла.       Этот вопрос хоть и остался неразрешённым, но не сковывал дыхание так, как томительное ожидание результатов операции. Окна медотсека всё ещё были плотно затянуты, из-за них нельзя было рассмотреть ни тени. Тейн не знал, когда они приступили, но, судя по обрывкам разговоров, доносящихся отовсюду, Шепард провела там уже около трёх часов.       Помнится, Чаквас настоятельно рекомендовала ему не сидеть подолгу на одном месте, чтобы не допускать рисков погружения в себя. Советовала занимать мозг хоть какой нибудь деятельностью (если невозможна физическая активность). В его случае движение — буквально жизнь. Вихрь нагрузок и впечатлений замедлит прогрессию болезни, а любой ступор и леность приведут к постепенной атрофии мышц и поражению новых тканей и органов. — Я бесславный пациент, доктор, простите меня, — пробормотал он вслух, согреваясь остаточным теплом от кружки. Он сделал глубокий вдох и застыл, как мумия. В животе свело, сердце начало постукивать отбойным молоточком, требуя притока кислорода. Голова стала ватной, конечности обмякли. На мгновение ему показалось, что всё может закончиться именно так, очень просто. Зачем мучиться, чтобы выродить из себя бесстрашие, если смерть обдаёт затылок ледяным шёпотом? Природные механизмы не позволят ему утонуть, вытащат из бездны, но в чём смысл такого существования, если в бессильном стремлении к берегу, с каждым твоим шагом вязкое морское дно будет утягивать назад?       Вдруг перед глазами возник расплывчатый силуэт улыбчивых жены и сына. Тейн привстал и, как заворожённый, глядя в одну точку, не моргая, часто-часто задышал. Окружающее пространство перестало существовать. Он сидел в пустой ярко освещённой комнате. Свет слепил глаза. Под ногами ничего не было, хотя пол здесь однозначно присутствовал. Тейн попытался пройтись вперёд, но не смог пошевелить даже пальцем. Тело не слушалось, всё, что ему оставалось, — смотреть, как два родных человека из прошлой жизни стремительно удаляются к горизонту, пока не превратились в точку, растворившуюся в сиреневой дымке.       Из глаз потекли слёзы. Жгучие, горькие. Он чувствовал их губами, но не мог смахнуть, а они всё лились и лились, не переставая.       Тейн сомкнул веки. Через мгновение всё вернулось на свои места: всё тот же корабль, всё тот же экипаж, всё та же осточертевшая столовая, забитая нагнетающим шумом. Он осторожно дотронулся до щеки: совершенно сухая. Затем допил остатки холодного чая: горло неимоверно першило.       Необычный опыт. Холодный аналитический ум включился как по щелчку: сначала Тейн осмотрел чаинки, вспоминая, не мог ли случайно перепутать чай с более нетривиальным веществом. Потом покопался в памяти, перебирая все прочитанные им книги, касающиеся специфики эйдетической памяти, и очень обрадовался, когда таки обнаружил несколько упоминаний о некоем глубинном уровне солипсизма: редкой форме воспоминания, всплывающего в формате короткой и безобидной галлюцинации. Это успокоило его. Логика всегда успокаивала. Возможные проблемы с психикой пугали не меньше, чем перспектива отдать себя в руки хирургов.       Гаррус, сам того не ведая, пробудил эмоции, давным-давно похороненные за семью печатями. После оглашения диагноза Ирика неделями спорила с ним о пересадке лёгких. Он отказался. Твердил, что ни за что не ляжет под, по сути, экспериментальный нож. Лучше он проведёт последние годы, делая всё, что заблагорассудится, чем будет трястись за своё существование, как покрывшийся коркой старик. Но Ирика так и не смогла принять его аргументы.       Это привело к самой большой ссоре в их браке, и, к стыду Тейна, он в худших традициях тех, на кого клялся никогда не стать похожим, хлопнул дверью, уехал на другой конец купола, снял небольшую квартиру и жил там неделю без связи с близкими. Тогда он впервые покинул дом, не используя Договор в качестве оправдания. А впоследствии долго и слёзно просил у них прощения, стоя на коленях и крепко держась за руки.       Некоторое время всё было спокойно, они жили как ни в чём не бывало. А затем он узнал, что Ирика без спроса добавила его имя в списки добровольцев на трансплантацию, что привело к ещё одному, куда более пламенному скандалу. Тейн снова ушёл, на этот раз заверив, что закончит оставшуюся работу и завяжет с убийствами. Но по иронии судеб именно тот заказ привёл к смерти Ирики. И та память, которую он оставил о себе, на последнем издыхании умирающей жены была наполнена лишь руганью, криками и рыданиями сына.       Жуткая вспышка вновь едва не затуманила взор, и он чудом умудрился сдержаться, хотя это причиняло уже физическую боль: голова раскалывалась, и тело вмиг обмякло, словно из него высосали все соки.       «Смилуйся, Калахира».       Боязно. Неугомонный тремор, сопровождающий даже во снах. Само осознание, сама возможность повторения истории, которую нельзя замолить никакими добрыми делами… Страшно. Он с такой лёгкостью раздавал обещания Шепард, говорил громкие слова о теле и душе, но как он мог сдержать их, зная, что умрёт в течение года? И теперь, когда всё зашло настолько далеко, насколько не мог предсказать никто из них двоих, было слишком поздно, чтобы убеждать себя в собственной святости. Медленно подкрадывающаяся, удушающая смерть от болезни и смерть на поле боя — совершенно разные вещи, как бы он ни стремился себя успокоить, что Шепард в первую очередь воин и знала, на что идёт, понимала риски. Но предательский голос в голове издевательски нашёптывал, припоминая, как она улизнула, испугавшись закономерного исхода. И та волшебная ночь подарила ему столько же счастья, сколько и боли.       Но всё же… у него не было никакого права обвинять её в чём-либо. Она молода, прекрасна и полна сил. Увешана орденами и обласкана соратниками — более чем заслуженно. У неё впереди жизнь, полная приключений и великих свершений, а на кону защита целой галактики. А убийца так и будет доживать остаток дней, покуда хватит дыхания на то, чтобы держаться подле неё, не сбивая прицела.       Если только… варианты. Да. Как же долго он уклонялся от них, полагая, что не достоин. Как трепетно готовился к последнему путешествию к океану, а теперь стремился отступить от берега как можно дальше.       Последние исследования в области лечения Кепраля, основанные на методе пересадки, не увенчались успехом. Но почему он ни разу не задумывался о том, что чудеса в этом цикле происходят с поразительной частотой, и большая часть из них примагничена к Шепард и ко всему, что вертится вокруг неё. Если шанс на выздоровление и существует, то за стенами «Нормандии» искать его бессмысленно.       Быть может, пора наступить себе на горло, забыть о ложной гордыне и обратиться за помощью? Ради всего того света, который на какое-то время унёс его прочь от мрачных песков.       Или, как неуклюже высказался Гаррус, пришло время сдаться и уйти в тень. То что он умеет делать лучше всего.       Одно было ясно как день, без пустых рассуждений: причина, по которой он сейчас ходит, дышит и наслаждается ароматнейшим чаем, который даже после остывания не терял вкусовых качеств, добровольно легла под нож и прямо сейчас каждой клеточкой организма боится, как и он, что что-то в ней надломится и никогда не вернётся в прежнюю форму.       Но она не бежала.       «И я не убегу».