Пряные яблоки

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅

Нас в семье было четверо. Я, мама, отец и мой младший брат Санво. Отец мне не родной, мой биологический отец бросил маму ещё в период беременности. Но новый муж мамы, отец Санво, растил меня, чужого сына, с пелёнок. Я всегда чувствовал холод. Я могу понять, почему он любил меня меньше, чем Санво. Однако мамины мотивы я не пойму никогда…

Я же тоже твой сын.

Если они не любили меня, то зачем тогда оставили? Почему сразу куда-нибудь не сдали? Мама вполне могла быть жива, поступи они так…

Так радовались, когда родился Санво. Я тоже радовался. Может, хотя бы братик меня полюбит, и мы будем дружны…

Я много раз представлял, что Санво на самом деле жив, и мне просто нужно его найти. Может, он где-то прячется и ждёт, когда старший брат за ним придёт.

Я не виноват. Правда ведь?

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅

17 лет назад

Входная дверь противно скрипит, отворяясь. Первой заходит женщина. Смотрит пустым взглядом, глаза опухшие и до сих пор на мокром месте. Тушь, нанесённая ранее, растеклась под слезами. Чёрное платье подстать поводу. Сегодня она похоронила сына. Любимого сына, что грел её сердце. Что дарил улыбку и счастье. Потеряла ребёнка, что не успел вырасти. Не успел закончить младшую школу. Привести домой своего альфу на знакомство. Не успел даже пожить. Следом заходит мужчина. В строгом костюме, смотрит в пол. Он вдобавок к любимому сыну потерял свою любовь. Любовь, что своей улыбкой могла осветить любую тьму. Его любовь погасла в один миг. Жена не произнесла ни слова, когда узнала о случившемся. Лишь душераздирающие вопли доносились. Всё ещё звенят в голове. Ни слова на церемонии, лишь глотала слёзы, гладила малыша, лежащего в гробу. Сильнее всхлипывала, когда провела пальцем по лбу мальчика, где был шов от выстрела. Напевала ему любимую колыбельную с дрожью в голосе, пока его закапывали. Мужчина разворачивается и видит старшего сына, что заходит последним, закрывая скрипучую дверь. Сына, что сотворил это с ними. Безответственное дитя, предатель семьи, чужое отродье человека, что бросил, оставив чёртов прицеп. Взрослый альфа ловит себя на мысли, что он почти готов прямо сейчас вцепиться мальцу в горло, разорвать, раздавить, да сил не осталось. Мальчик снимает ботинки, аккуратно ставя их на полку для обуви, переобувается в домашние тапочки. Смотрит на маму. Беззвучно, лишь губами зовет её. — Я иду в комнату, — говорит мама. — Не беспокойте меня. Ватными ногами, прямо в обуви, в неудобных, но красивых туфлях, еле перебирая ногами, она идёт в направлении спальни. Юнги смотрит маме вслед напуганными глазами. Юнги боится за маму. Хотел было сделать за ней шаг, обнять и подбодрить, но отец вдруг больно хватает мальчика за предплечье и тащит за собой в детскую. Юнги чувствует, как его пиджак рвётся, как быстро начинает ныть рука, за которую, не жалея, держит отец. Вцепился огромными лапами прямо в мальчика, волочит, как лев антилопу за ногу, впившись острыми клыками. Волочит, чтобы растерзать. Дверь детской распахивается, с силой ударяясь о стену, папа швыряет сына в комнату. Маленький Юнги вскрикивает, ударяясь спиной, и пытается подняться, но отцовская рука хватает его за маленькое лицо, сжимая рот и оставляя на виду лишь глаза. Напуганные детские чёрные глазки, что с обидой и ужасом округляются, высматривая хотя бы кусочек сожаления. Однако Юнги видит лишь страшное искажённое в ярости лицо отца, что приближает к себе и спрашивает: — Как ты вообще посмел оставить его одного?! — Юнги трясёт. Он хватается слабыми руками за рукава отцовского пиджака, терпя боль. Не роняя слёз. — Я долго терпел тебя и твои выкрутасы, ожидал всего! Но не того, что ты погубишь родного брата! Юнги не плакал на похоронах. Всё выплакал, когда пытался оттащить своего брата от злой собаки. Лишь тогда позволил себе дать слабину, ведь альфа не должен плакать. Альфа должен быть сильным, говорили ему все. Поэтому и сейчас Юнги не плачет, а смотрит на отца неотрывно. Глаза предательски слезятся, но мальчик держится. Взрослый альфа трясёт рукой за лицо, от чего мальчик не может встать на ноги, постоянно теряя равновесие. — Отвечай! — кричит отец что есть мочи, открывая ему рот. — Он сам ушёл! Сказал, что будет играть с друзьями на площадке! — Юнги говорит громко, игнорируя ноющую челюсть. — Я не знал, что всё так обернётся. Я не виноват! Удар ладонью. Сильно и больно, Юнги отшатывается, падая на пол. — Не виноват?! — отец всё громче, всё страшнее. Опаснее. Сильные альфьи феромоны заполняют комнату, Юнги давится, не может пошевелиться. Отцовский запах наступает на горло, вот-вот раздавит. Проломит клетку рёбер и сплющит внутренности. — Именно ты и виноват, проклятое ты создание! Ты разрушил нашу семью! Сходить с братом в магазин! Это всё, что мы попросили, неужели это оказалось так трудно?! — Это всё тот поехавший! Это он убил Санво! — ЗАТКНИСЬ! Отец не сдерживается и со всей силы пинает лежащего на полу Юнги в живот, отчего тот скручивается, его одолевает приступ кашля. Во рту чувствуется вкус крови. Снова удар. Снова. И снова. — Пропади ты пропадом! — отец останавливается, смотря на жалкого мальца. Что кашляет, одним своим дыханием обостряет желание прикончить его на месте. Юнги откашливается ещё раз, запачкав ковёр кровью. Жмурится, прикрыл голову и живот, ждёт нового удара. Как можно поднять руку на собственного ребёнка? Юнги задумался об этом, когда Чимин рассказывал ему про своего отца, потому что не мог понять. До сегодняшнего дня. Но тут же этот вопрос разбивается о ещё один камень. Юнги не его ребёнок. Поэтому бить может. Альфочка часто дышит, хрипит, но ждёт продолжения, прячет больные места, напрягаясь всем телом. Однако слышит лишь шаги и оглушающий хлопок дверью. Затем улавливает щелчок замка и слабо поднимается, округлив глаза в удивлении. Встаёт на ноги, шатаясь, доходит до двери, поворачивая ручку. Не поддаётся. Закрыта на замок. — Папа? — спрашивает он. — Папа, открой дверь. В ответ тишина. Юнги стучит в дверь маленькими ручками. Никто не отвечает. — Папа! — громче говорит Юнги. — Открой дверь, пожалуйста! Стуки учащаются, становятся громче, звонче. Напуганный мальчик ломится сильнее, теребит дверную ручку, рвано дышит и вытирает вновь подступившие слёзы. — Открой дверь! — кричит мальчик. — Папа, пожалуйста! Открой! Не останавливается, стучит в надежде, что его услышат, бьёт беспорядочно по двери, постепенно сдирая кожу на костяшках. — Открой! Выпусти меня! Юнги вопит, срывая голос, толкается плечом, пинает, вертит ручку во все стороны. Больше не может сдерживать слёзы. Сейчас ему действительно хочется плакать. Хоть он и альфа, но в данный момент такой слабый и беспомощный. И ничего не может с этим поделать. — Мама! — ломающийся крик переходит в рычание. — Мама, скажи папе, чтобы он меня выпустил! Мама, пожалуйста! Я не виноват, мама! Юнги не виноват. Это не он выстрелил в Санво. Но он отпустил брата на площадку. Даже не подумал останавливать. Я не знал… Может, он всё-таки виноват? Мама, скажи, пожалуйста, что я не виноват. — Мама! Мама! Мама, пожалуйста. Юнги последний раз ударяет рукой по двери и сползает на пол, задыхаясь, плача. Закрывает руками лицо, размазывая слёзы и слюни, кричит, бесконтрольно болтая ногами, стучит по полу. Всхлипывает и вытирает слегка подсохшую кровь с разбитой губы. Осматривается. Смотрит на кровать брата. На его стол. Теперь куда это всё девать? Санво больше не будет всем этим пользоваться. Альфы должны быть сильными. Никто так и не подошёл к двери. Юнги оставили в запертой комнате, пока тот несколько раз вновь поднимался и принимался стучать в дверь с криками. Крики ударялись о дверь и растворялись в комнате.

***

— Папа, открой… — тихо говорит Юнги, снова стучась. Он просидел в комнате весь день. За окнами стемнело, два раза прошёл дождь. Слышались голоса жизни. Птички, машины… Руки противно ноют, в ногах ощущается слабость. — Я кушать хочу, папа… Живот альфочки урчит, Юнги сжимает его, мысленно прося желудок потерпеть. Скоро его выпустят. А пока он снова стучится, надеясь, что его услышат. — Мама, скажи папе, чтобы он меня выпустил… Мама, я правда хочу кушать… В ответ уже знакомая тишина. Она уже не давит так сильно. Она просто есть. Заслоняет собой, словно даря укрытие, на деле лишь холодную клетку. Окружает со всех сторон и прижимает к полу. И Юнги казалось, что она теперь с ним навсегда. Если бы не собственные мысли, которые он специально делает громче или говорит вслух. Разговаривает сам с собой, задыхаясь от мёртвого молчания. Юнги расстилает кровать, готовясь ко сну. Вдруг опять подходит к двери и стучится. — Можно я зубы почищу? — говорит он, слегка ёрзая. — Я хочу в туалет… И опять безразличие. Игнорирование. Альфа прислоняется лбом к двери. — Тебе не ответят… — говорит он сам себе. Альфьи ручки опускаются с дверной ручки. Глаза снова наполняются слезами, но Юнги резко вытирает их. Сильно и много, до красноты, словно пытался просверлить дыры. Чтобы не видеть больше эту закрытую дверь. И эту комнату. Падает на колени, начиная колупать пальцами пол. — Я не виноват… Мама, я не виноват. Я не виноват! Сильный удар снаружи сотрясает дверь, от чего Юнги пугается. Слышит щелчок, следит за словно замедленным поворотом дверной ручки. Дверь распахивается, ударяя Юнги, и мальчик отползает. Видит отца. — Заткни пасть, — сухо цедит отец. Запах его смешался с противным алкоголем. Он опирается о дверной проём и смотрит затуманенным взглядом. — Папа… — Просто… — с громким хлопком закрывает дверь и делает шаг к Юнги. — Заткнись уже наконец. Юнги не шевелится, смотрит на зверя. Замечает вдруг что-то на шее. Красная ранка, словно царапина. И почему-то тянет руку. — Пап, у тебя что-то на шее… — говорит хрипло, на что отец хватает за руку, выворачивая. Юнги кричит от боли, тянет обратно, но рука, словно в капкане застряла. Только если отрывать. — Отпусти! Папа, мне больно! — А мне, думаешь не больно?! — рявкает мужчина, хватая второй рукой мальчика за волосы и начинает трясти. — Думаешь, я тут купаюсь в силе и счастье?! Что мне никогда не бывает больно?! Думаешь, ты один такой страдалец здесь?! — Мама! Юнги зовёт маму. Чтобы она помогла, защитила. И лишь спустя время, когда отец таки отпускает его, роняя на пол, он осознаёт, что мама даже не подала голос. Не пришла. И не придёт. Мальчик лежит на полу, боится двинуть даже пальцем, держится за голову. Слышит, как дверь закрывается и ужасным щелчком снова запирается. — Юнги-я… — слышит он вдруг и поднимает голову. В комнате он один, больше никого нет. Озирается по сторонам, вслушиваясь в голос. Голос братика, что откуда-то подаёт сигнал.

***

Юнги выпустили на следующий день. Первое, что он сделал — наконец, поел, а затем помылся, да сходил в туалет. Нашёл в холодильнике ветчину и сделал себе бутерброды. Выпустил его отец, уходя на работу. Мама оставалась дома, так как она не работает. Ещё после рождения первенца решила быть домохозяйкой, её муж много зарабатывал. Мама Юнги почти всё время сидела в своей спальне, поэтому Юнги часто перекусывал бутербродами или яичницей, ведь толком готовить не умел. Каждый раз готовил два яйца, принося одну тарелку к двери мамы и стучался к ней. На тишину лишь говорил, что оставит еду здесь. И уходил. Из дома его не выпускали, за любую, по мнению отца, оплошность его снова запирали в комнате на целые сутки. Оплошность правда могла быть любая: не так убрался, не так посмотрел, а когда говорил про брата, то мама впадала в ступор. Отец после любого упоминания о Санво бил мальчика. Потому что Юнги начал говорить странные вещи, словно братик с ним общается. Не может забыть момент, когда услышал его голос в комнате. Рассказывал маме про ранку у папы на шее, что не слишком заметно, но становилась больше. Юнги это пугает. А мать, подверженная травме, срывалась в спальню, оставляя сына в одиночестве. Не считая избиения, Юнги просто игнорировали. Отец из-за того, что чаще был на работе и ещё где-либо, мама — потому что почти не выходила из комнаты. При встрече с кем-либо из родителей Юнги пытался обратить на себя внимание, звал и тянул руки, но получал либо резкий рывок в сторону спальни, либо очередную порцию ударов, от которых сам убегал в свою комнату. Детская всё так же встречала двумя кроватями и двумя столами. Даже вещи из шкафа и школьные принадлежности. Всё было для двоих. Но находился здесь теперь лишь один Юнги. Прошло два месяца после смерти Санво. Юнги сидит за партой в библиотеке своей школы и делает уроки. Летние каникулы закончились, и никакие события не могли этого предотвратить. Юнги пошёл в первый класс средней школы. Мальчик заканчивает решать последнюю задачу по математике, с ухмылкой ставя ответ, в котором он не сомневается. Математика отвлекает его, он любит считать. Иностранный язык тоже звучит интересно. Однако окружающий мир в младшей школе ему нравился больше. Сейчас же у него началась биология. Особенно усилили интерес слова учителя про то, что, когда они подрастут и пройдут бактерии, грибы и животных, они будут изучать человека и как он устроен. Но Юнги нетерпелив и поэтому иногда приходит после уроков в школьную библиотеку и помимо выполнения домашней работы просит книжки про строение человека. Библиотекарша лишь одобрительно кивает, хвалит альфочку, а он принимает её ласку, которой в последнее время не было со стороны родителей. Иногда он задерживается до вечера, читая интересные факты про человеческое тело или изучает новые слова на других языках, не спешит домой. Дома делать нечего, говорит Юнги каждый раз, когда заботливая сотрудница библиотеки интересуется, почему он всё ещё здесь, если уроки закончились несколько часов назад. — Родители будут волноваться, Юнги-я, — говорит она добрым голосом. Юнги застывает. — Не будут. Им важнее мой брат. Учителя и одноклассники Юнги, разумеется, были в курсе произошедшего. Из-за несчастного случая Юнги стал более замкнутым, но никто из сверстников не решался подойти как-то подбодрить его. Хотя Юнги не удивлён. Он не был никому интересен и до смерти брата. Смерть ничего не решает. Когда Юнги пришёл домой, ему снова попало от отца. Оказалось, ему позвонили из школы, рассказав, что мальчику не хватает внимания. Юнги убеждён, что Санво, даже будучи мёртвым, занимает в сердце родителей огромное место, вытесняя старшего всё больше. Но сегодня было иначе. Сегодня, когда отец вновь подходил, чтобы ещё несколько раз ударить ребёнка, за Юнги заступилась мама. Она отталкивает отца, срывая голос. — Прекрати, Сон Бу! Прекрати! — она толкает мужа вон из комнаты, отец сопротивляется, берёт женщину за руки, стараясь убрать. — Хватит! Ты убьёшь его такими темпами! — Пусть понимает, что он наделал! — кричит отец в ответ. Мама выталкивает взрослого альфу за пределы детской и закрывает дверь. — Запрись изнутри, Юнги-я! — пугливо просит мама, обернувшись напоследок. А Юнги не понимает, почему. Почему его бьют, и почему нельзя говорить про брата? Он подбегает к двери и запирается. Мама вызывает доверия, вот и послушался. Отходит в сторону зеркала и смотрит на своё лицо. Возле глаза большой кровоподтёк, в этот раз отец ударил особенно больно. Глазик опух, Юнги морщит потрескавшиеся губы и хмурится от боли, когда касается раны. Почему? Потому что ему позвонили из школы? Юнги же просто сидел в библиотеке. Почему и как это может не понравиться? — Потому что маме больно, — шепчет Юнги, укладываясь на чужую кровать. На кровать Санво. Обнимает подушку, смотрит в сторону двери и зеркала, что висит рядом, слышит крики родителей снаружи и боится шуметь. — Но бьёт ведь папа… а до твоей смерти меня не били. Почему? Юнги вдруг застывает. Сквозь зеркало он видит Санво, что сидит на своём столе и мотает ногами, как он всегда любил делать. Смотрит брату в глаза и улыбается. — Отец тебя не бил из-за меня. Юнги с криком встаёт с кровати и бросает подушку в Санво, однако та лишь пролетает и, путаясь в занавесках, падает на пол. Никакого Санво на столе нет. Альфочка хмурит глаза. А теперь из-за тебя же избивает каждый день…

***

Юнги сидит на кухне, кушая кашу. Болтает ногами, сидя на стуле, иногда смотрит в окно, иногда на маму. На улице виднеются красные листья. Осень уже окрасила в свои цвета этот мир. Серые тона в глазках альфочки окрасились жёлто-красными оттенками, и он был этому рад. Раскидывал ногами опавшие листья, долго гулял по улице по дороге из школы. Ему нравилось шуршание сухих листьев. Мама сегодня приготовила поесть впервые за долгое время. Не очень вкусно, каша липкая и пресная, местами попадались плохо перемешанные комки крупы. Но Юнги съест всё, что приготовит его мама. Чтобы она в один день сказала, что он молодец, много кушает, радует маму тем, что хорошо питается. Мама с момента, как заступилась за сына, снова начала его игнорировать. Это расстраивает. Он прожёвывает очередную ложку и вдруг говорит: — Мам, я же здесь, — а мама, готовя суп, вдруг застывает. Половник перестаёт перемешивать содержимое кастрюли. — Мне грустно, что ты делаешь вид, будто не видишь меня… Тишина. Снова лишь тишина. Юнги хмурит брови и обиженно смотрит в спину матери. Она не двигается, даже не оборачивается. Пытается продолжить мешать половником, однако её сын не бросает попыток обратить на себя внимание. Его голос блокировал любые движения, он её… раздражает. — Ну мам! — Юнги, — тихо говорит она. Даже слышится какая-то небрежность. — Ешь кашу. — Но мне правда грустно и одиноко, мама, — Юнги не успокаивается, оставляя ложку в тарелке, оборачивается к маме. — И почему папа всё время меня бьёт? Мне же больно! А у него с каждым разом красная рана на шее всё больше. Ему тоже больно? — Юнги касается глаза, над которым была разбитая бровь, подклеенная цветастым пластырем. — Я же здесь, с вами. Это Санво умер, это его здесь больше нет. А я здесь, мама… Женщина замахивается горячим металлическим половником, нанося удар. Звон от удара по голове мальчика разносится по квартире вместе с криком альфы. Юнги падает со стула, хватаясь за ушиб. Отползает подальше, пытается залезть под столешницу, держится одной рукой за ножку стола. Сегодня его впервые ударила родная мать. Ударила, хотя до этого защитила и дала хоть толику покоя. Зато больше не игнорирует, пронеслось у Юнги в голове. Он эти мысли гонит, под нарастающую боль в голове, топит в ней. Оно того не стоит. — Прекрати! — кричит мать, с громким звоном отбрасывая половник в сторону и подходя ближе, пока мальчик, держась за голову, отползает от угрозы. Она наступает альфе на ногу и под его очередной крик хватает за волосы, притягивая вплотную лицом к лицу. Прямо как отец. — Да, Санво мёртв, Юнги! — Мама! Мам, отпусти! — вопит мальчик, но его не отпускают, больно держат, выдирая некоторые волосы. — Но он мёртв именно из-за тебя! Ты виноват во всём этом! Почему ты не пошёл на площадку с ним? Почему ты дал ему умереть?! — мать не останавливается, трясёт сына за голову. — Потому что я люблю его больше?! Я не виновата, что твой настоящий отец просто взял и бросил нас, ты не имеешь право делать зло своей семье из-за такого пустяка! Я не виновата, что не встретила истинного, и всё по итогу пошло по пизде, ясно тебе?! Юнги не сдерживает слёзы, смотря в разъярённые глаза матери. Женщину вдруг словно окатывает ледяной водой, она отпускает голову сына, смотрит напугано и глядит на свою руку с багровыми пятнами, округляя глаза. Растирает пальцами кровь, ощущая, что она реальна, опускает взгляд на напуганного Юнги. — Боже, Юнги… — шепчет она и тянет грязную руку к сыну. — Юнги-я, прости… прости маму, пожалуйста… Юнги же подскакивает, ударяя ладошкой по материнской руке, и убегает с кухни. По руке, что должна была оберегать всю жизнь, гладить нежно, а не причинять боль. Плачет, роняя слёзы на пол, бежит в свою комнату, запирая дверь на замок. — Юнги! — кричит мама. Совсем близко, за закрытой дверью. До сердца достаёт. И стучит. Мальчик берётся за голову, пытается успокоиться. Стуки громче и сильнее. Так же, как когда-то бился с обратной стороны он сам. — Юнги-я, открой маме, пожалуйста! Прости меня, прошу! — продолжает говорить мама, ритмично стуча по двери. — Извини, дорогой мой! Извини меня! Я не хотела, Юнги-я! Стук эхом раздаётся по всей комнате, оглушая. Голова ноет, Юнги падает на колени, щупая рану. Пальчиками зарывается в свои волосы, чувствуя вязкую влагу. Он уже не различает, что говорит ему мама. Голова кружится, комната идёт ходуном под громогласные удары по двери. Юнги слышит голос мамы, слышит противный стук, мысли сбиваются в кучу, подбираются всё ближе, желая разорвать маленькое тельце на куски. Страх смешивается с болевыми ощущениями, дезориентация мешает встать на ноги, мальчик затыкает уши, моля неизвестно кого, чтобы всё это прекратилось. — Братик, открой маме, — слышит он брата, что шепчет прямо на ушко. — Мама переживает… — Заткнись! — скрывается на крик Юнги и со всей своей силой ударяет по двери в ответ. — Замолчи!

замолчиЗАМОЛЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅЧИЗАМОЛЧИЗАТКНИСЬзамолчкиЗаМоЛчИЗАМОЛЧИзамолчиЗАМОЛЧИзамолчиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИзамолчкиЗаМоЛчИЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅЗАМОЛЧИзамолчизамолчиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИзамолчкиЗаМоЛчИЗАМОЛЧИзамолчизамолчиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅзамоЗАТКНИСЬлчкиЗаМоЛчИЗАМОЛЧИзЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅЧИамолчизаткнисьз̚а̕молͅчͅиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИзамолчкиЗаиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИзамолчкиЗаМоЛчИЗАМОЛЧИзамолчизамолчиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅзамоЗАТКНИСЬлчкиЗаМоЛчИЗАМОЛЧИзамолчизаткнисьз̚а̕молͅчͅиЗАМОЛЧИЗАМОЛЧИзамолчкиЗаТКИНИСЬМоЛчИЗА́М͝ОЛͅЧͅИ́замолчиЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅЧИЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅЧИЗАТ͠К̓НИ̊СЬͅ

Замолчи.

***

Он просыпается с резким вздохом на полу. Осматривается, на улице ночь. Юнги слышит голоса, что доносятся из прихожей. Встаёт на ноги и, слегка пошатываясь, подходит, отворяя замок. Весь день проспал, весь день коту под хвост. Несмотря на голоса, в доме тихо. Даже как-то спокойно впервые за долгое время. Да только Юнги этому покою не доверяет с непривычки. Всему хорошему перестал доверять, особенные сомнения приносят резкие смены, как сейчас. Он приоткрывает дверь и видит людей. Пока они что-то обсуждали с отцом, которого Юнги сразу заметил, альфочка бросает взгляд на потрёпанные носилки, в которых кто-то лежит. Чёрный глазик, что осторожно виднеется из детской, следит за действиями старших и вдруг замирает. Рядом с дядей из носилок свисала тонкая рука, обезображенная длинными и глубокими порезами. Рука мамы. Забинтованная, но пропускающая капли крови, капая на пол. Юнги читал в книжках, что кровообращение играет очень большую роль в жизни человека. И если потерять много крови, то можно умереть. Мама не двигается, как и Санво некоторое время назад. Юнги раскрывает дверь детской комнаты и выбегает, пугая врачей и отца. — Мама! — кричит он, расталкивая взрослых, падает на колени перед мамой, что с закрытыми глазами словно спит. Хватается за ещё тёплую повязку на руке, плача и пачкая свои ладошки в липкой крови, что просачивается сквозь бинты. — Мамочка! Мама! — Малыш, не трогай! — резко говорит один из врачей и оттаскивает его, осторожно выхватывая мамину руку из альфих маленьких, трясущихся. Юнги плачет, пока его отворачивают и прижимают к себе, пряча в груди. Юнги чувствует совершенно чужой запах. Ни мамин, ни папин. — Тише, малыш, тише, — слышит он словно изнутри. — Вы же говорили, что дома больше никого, господин Ли! — Я… так думал, — сухо отвечает отец и замечает, как из объятий врача на него смотрит, высунув голову, сын. Смотрит напуганными глазками, но в ответ узревает лишь полный скорби и усталости строгий взгляд. Даже руку не тянет, знает, что по ней ударят. Поэтому Юнги продолжает стоять в объятиях врача, а не отца. — Юнги, ты не слышал, как мама это сделала?.. Юнги молчит. Боится. Он не слышал. Слышал лишь крики мамы, пока та билась в его дверь, умоляя открыть. Как стуки постепенно затихали, пока он лежал на полу, свернувшись в клубочек и жмуря глаза. Альфочка смотрит на отца и замечает, как из-за воротника его рубашки с новой силой пробивается красная полосочка, вылезая на лицо. Голова мальчика начинает болеть, как только ранку задевает рука врача, Юнги дёргается. Дядя же отстраняется и вдруг осматривает головку ребёнка, находя среди тёмных волос засохшую рану. Он также заметил и ещё пару синяков на руках и почти отклеившийся пластырь с разбитой брови. Юнги же пугается и отходит от дяди, прикрывая голову руками. — У него рана на голове, господин, свежая. И бровь разбита, — говорит врач, затем с подозрительным взглядом смотрит на отца. — Что с ним случилось? — Ударился, наверное… он у нас неуклюжий, — цедит отец, смотря на сына, который видит, как врач снова тянет к нему руку, и ударяет по ней. — Не трогайте! — кричит мальчик. Плачет и трёт глаза, пачкая лицо маминой кровью. — Не бейте меня! Двое врачей удивляются. Тот, что сидит на одной ноге перед мальчиком, вдруг подползает ближе. Юнги слышит шорохи и трясётся сильнее. — Эй, малыш, тебя никто не ударит. — Папа меня ударит! — резко отвечает Юнги, поднимая запачканное лицо. — Потому что я виноват! Мама меня ударила, и я закрылся в комнате, а она всё стучала и стучала. А потом ушла… и вот… Альфочка смотрит на, кажется, словно спящую маму и действительно хочет верить, что она всего лишь спит. Скоро проснётся, он извинится перед ней, обнимет, и Юнги снова увидит ее улыбку. Всё снова станет хорошо. Может, это просто сон, однако слишком больно для того, что нереально… — Юнги, что ты несёшь?! — рявкает отец, делая шаг в сторону сына, но Юнги, что сжимается ещё сильнее, тут же прикрывает собой врач. — Не приближайтесь к нему! — говорит он. — Хён, вызывай полицию! — Как вы смеете?! Это не обосновано! — Ваш сын боится вас, у него травмы, и он сам сказал, что вы ударите! — повышает голос врач. — Тут даже думать не надо! Пальцы мамы неожиданно сжимаются в кулак, противно хлюпнув багровыми сгустками, и Юнги это замечает, снова садясь перед мамой. — Мамочка… — плачет альфочка. — Мама, ты жива! — Признаю, пару раз я сорвался, но моя жена не могла его ударить! — спорит отец, злясь всё сильнее. Красная полоса лезет дальше, пересекая щёку, Юнги видит её и вспоминает ужасное. То, с чего всё началось. Первый человек, на котором он заметил что-то похожее, убил братика. Что это значит? Они преследуют его? — А это что, господин Ли? Третий врач появляется в прихожей, держа в руках слегка испачканный половник. Показывает следы крови на основании ковша. А Юнги уже не слышит поднимающуюся ругань. Перед глазами лишь лицо мамы, в ушах стуки о дверь, смешивающийся с собачьим лаем и детскими криками. Альфочка даже не замечает, как начинает плакать навзрыд, теряя контроль, как его берёт на руки врач, пока коллеги подхватывают носилки с мамой, что словно машет ручкой, рука её дёргается, выпав с живота. Мама тянет руки к своему младшему сыну. Юнги подрывается, бежит за мамой, умоляя остаться с ней. Мама его не бросит, он в это слепо верит.

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅

Настоящее

Юнги падает, успевая подставить руки и ноги, однако мощная отдача от приземления мгновенно проходится от конечностей во всё тело. Он гулко стонет и приподнимается. Рядом лежит бездыханное тело чудовища, распластавшись во все стороны, уже успев образовать под собой свежую лужу крови. Альфа кривит лицом, смотря на мерзкое создание. Вход оказался ближе, чем он думал. Ещё в детстве, бегая с братиком по гостиной, он замечал, что в одном месте пол шумит по-другому, стоит ему там пробежаться. Поэтому, прочитав записку До Хёна ещё раз, он вновь об этом вспомнил и в том месте прорезал кухонным ножом кусок линолеума. Перед ним открылся старый деревянный люк, запертый лишь на ржавый шпингалет. А потом, как только Юнги открыл его, и вовсе сошёл с гнилых петель, оторвавшись. И Юнги увидел бездну. Тёмную яму, в которую было страшно прыгать, не было видно ничего, даже при свете от потолка. Поэтому он первым делом затащил туда мёртвое тело, чтобы проверить высоту. Оказалось не так уж и глубоко, и он, надев кроссовки и толстовку сверху, спустился следом. Он оглядывает помещение, что кишит тьмой, где-то отдалённо капает вода. Пахло трубами, сыростью и бетоном. Юнги понимает сразу, подвальное помещение. Рыщет в темноте, упираясь в итоге о стену. Цепляется ногтями, царапая необработанный бетон. Стукается о что-то деревянное, рычит и по итогу натыкает на заветный выключатель. Загорается приглушённый жёлтый свет, но уже лучше виднеется окружение. Юнги выдыхает и осматривается ещё раз. Слышит вдруг хруст и вмиг замирает на месте. То ли со злостью, то ли с усталостью хрипит. Тело, хрустя суставами, поднимается перед ним, издавая истошный крик. Мерзкий болтающийся язык капает кровью и слюной, существо делает шаг вперёд. Красные трещины всё горят, ослепляют, словно магма течёт внутри. Мерзость, одним словом. Юнги упирается в стену, не знает, куда себя деть. Глазами озирается по окружению. Чем прибить неугомонную тварь? Почему она всё не сдохнет? Как сражаться с остальными? Спасение само попадается в руки, пока альфа скользит, прижавшись к стене. Нащупывает деревянную ручку и тянет к себе. Старый топор. Хоть так. Юнги держит орудие перед собой и делает шаг навстречу. Замахивается топором и с разбегу всаживает прямо в голову монстру. Существо с рыком падает на пол, продолжая извиваться, Юнги замечает, как красные молнии, расползшиеся по всему телу, начинают угасать. Он скалится и на выдохе говорит: — Голова — твоё слабое место? — давит ногой, выдёргивает лезвие топора и делает новый замах. Придерживает ногой, видит голую шею, целится и вновь наносит удар. Лезвие проходит на треть, пачкая пол в гнилой крови, Юнги рычит громче и протяжнее, нанося удар за ударом, пока голова не слетает с плеч с мерзким звуком, а красные полосы не гаснут до конца, превращаясь в чёрные бездонные трещины. Гул и крики стихают, тишина мутной завесой оседает в подвальном помещении, разнося по своим владениям последние волны эха. И лишь Юнги не успокаивается, продолжает рычать, отрубать монстру руки, ноги, разрубает тело напополам, с дикой силой, что лезвие от каждого удара проходит всё глубже, стуча по бетонному полу. Глаза, налитые кровью, не видят ничего, кроме мерзкого чудища, которое нужно раскромсать, чтобы оно точно уже не встало. — Ты никогда не найдёшь его… утонешь в нашем укрытии! — слышит он полушёпот. — Верни мне моего сына! Он мой! — Где Чимин? — рычит Юнги, ища таинственный голос. Находит лишь отрубленную голову под ногами, что щелкает челюстями, прикусывая собственный язык. — Мой, мой, мой! С истошным криком Юнги вновь бьёт топором, отрубая нижнюю челюсть, чтобы заткнуть эти щелчки, эти мерзкие стуки сломанных зубов. Челюсть слегка отлетает вместе с языком, что попался под удар. Юнги просит сейчас лишь тишины. Тишину и получает, когда отбрасывает своё оружие в сторону, садясь на холодный пол. Один есть. Но сколько их ещё? До его ушей вдруг доносится голос. Любимый голос, напевающий знакомую песню. Юнги замечает, как голова монстра шевелит ушами. Тоже слышит. Альфа срубает их двумя точными ударами. Заглушает пение и склизкий язык, перекатываясь на нижней челюсти. Юнги вырывает его до конца.

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко…

Оборачивается судорожно, вслушиваясь в голос родного омеги. Голос Чимина. Подходит в угол, ощупывает стену, пение стало сильнее, отчётливее. Юнги замечает прорезы на стене, что формируют дверь. Цепляется рукой за выпирающий засов.

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь…

Давит за металлический стержень, открывая, но дверь всё закрыта, не поддается. Он тянется к злосчастному ключу, что всё это время покоился в кармане. Щупает пальцами, ищет скважину. Обнаружив её под засовом, протяжно вздыхает и просовывает ключ, теребит и поворачивает.

От чистого истока в прекрасное далёко…

Старая дверь с противным гулом и скрипом отворяется, осыпая часть треснувшего настенного покрытия. Юнги смотрит в проход, видя лишь темноту. Тьма, и больше ничего. Словно зайдёшь, и челюсти бездны сомкнутся, не отпустят. Проглотит бездна и переварит в своей кислоте. Лишь голос Чимина, что манит, указывая тропу. — Проведи меня… — шепчет Юнги, делая первый шаг во тьму. — Я найду тебя… Ступая всё глубже, Мин Юнги исчезает в темноте прохода, прикрывая за собой дверь.

В прекрасное далеко я начинаю путь

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅