Пряные яблоки

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅

Мы встретились снова спустя 3 года. В школе-интернате. Я сразу узнал его. Те же добрые глаза. Те же яблоки. Та же улыбка. Те же милые руки, что он протянул ко мне, как только узнал в ответ. Я тогда был так рад. У меня не осталось никого, я совсем потерял надежду.

И тут прямо передо мной, когда я просто вызвался помочь принести реквизит в актовый зал, судьба развела руки, подарив объятия. Он не упоминал Санво, наверное, потому что я ему тогда не сказал про него. Мне не хотелось. Хотелось лишь одного, чтобы он больше не исчезал из моей жизни.

Когда я его вновь увидел, то сразу же понял,

чья фраза появится на моём запястье.

Фраза, которую мне сказал Чимин, когда мы встретились у крыльца магазина.

Вместе с счастьем я также ощутил и грусть. Потому что, раз уж он оказался в этом месте, значит, у него тоже никого не осталось. Его снова оставили.

Когда он поделился со мной своей ужасной историей, я решил раз и навсегда, что больше никогда его не брошу. Мы дали друг другу обещание.

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅

14 лет назад

— Икс равняется восьми, — слышится голос ученика, что стоит у доски и выводит решение через формулы. Он кладёт мел на подставку и поворачивается лицом к учителю. — Молодец, Юнги, — говорит добрым голосом учитель. — Можешь присаживаться. Юнги ступает с деревянного небольшого пьедестала, что вмещает в себе учительское рабочее место и уже собирается сесть за свою первую парту, как вдруг в класс после трех стуков заходит ещё один педагог. Кажется, это руководитель хора. Ученики молниеносно встают со своих мест, а Юнги лишь разворачивается лицом ко взрослому. — Присаживайтесь, — говорит руководитель. — Госпожа Ан, могу я забрать у вас двух мальчиков, нам не хватает рук принести реквизит в актовый зал. — Оу, разумеется, господин Пак! — кивает учительница математики и оглядывает класс. — Сумин и Юнги, помогите, пожалуйста. — Чего-о?! — вдруг вскакивает мальчик с одной из задних парт. — Госпожа Ан, да они слабаки и вдвоём одну коробку не поднимут! Один омега слабый! — школьник вдруг указывает на Юнги пальцем, а он словно чувствует этот тычок прямо на затылке и, дёргая головой, закатывает глаза. — А этот вообще тюфяк дёрганый какой-то! — Никакой суб-гендерной дискриминации, Хан! Да и Юнги с Сумином, в отличие от тебя, могут сегодняшнюю тему и без моей помощи разобрать! — повышает голос женщина. — Ты же собираешься в медицинский поступать, а там высшая математика, она ещё сложнее! — под учительские нотации Хан, обижено буркнув что-то себе под нос, уселся на своё место. — Мальчики, идите. До перемены двадцать минут, так что можете сразу собрать свои вещи и, как поможете, идите на обед. Одноклассники передадут вам домашнее задание. Мин Юнги послушно складывает тетрадь и пенал в чёрный рюкзак с символикой школы и, дождавшись подошедшего Сумина, покидает кабинет вместе с господином Паком. Юнги учится и живёт в школе-интернате имени Ким Йон Хва вот уже третий год. И за это время уже успел нахвататься от местной атмосферы. Мечтает как можно скорее закончить обучение, чтобы поступить в университет. Правда, он пока не знает, кем хочет стать, но это его особо не заботит. Оценки у него замечательные, Юнги отличник, любой предмет сдаст. Единственные проблемы у юноши с физкультурой, но учитель входит в его положение и не портит средний балл, ставит высокие оценки. Это и стало основной причиной того, что мальчика спустя некоторое время после начала обучения начали задирать. Будучи альфой, Юнги по комплекции был меньше и худее своих сверстников. Он с начала школьной пары не обращал на это внимание, в начальной школе все были мелкими. Но когда он попал в среднюю школу уже в интернат, то сразу понял, что с ним не так. Он рядом с одноклассниками-альфами больше смахивал на омегу, за что и получил прозвище «тюфяк». Лишь смешанный запах пряностей выдавал его суб-гендер. Нормативы, которые другие альфы сдают с лёгкостью, Юнги удаются с натяжкой. Да и за три года, проведенные здесь, он не стал более коммуникабельным, банально из-за того, что никто его не учил общению с людьми. Из-за небольшого нервного тика в виде дёрганья головой он стал уже не просто тюфяком, а «дёрганным тюфяком». Однако один друг у него всё-таки есть. Пак До Хён из параллельного класса. Впервые встретились они в столовой, когда Юнги только прибыл в интернат. До Хён тогда сразу сказал, что не против подружиться. А разговорились они уже на объединённом уроке физкультуры, когда все разделились по парам. Юнги не хотели брать из-за слабости, До Хёна — из-за его чудаковатости. Юнги до сих пор не понимает, почему все считают его чудиком. Видимо, подросткам обязательно нужен изгой, чтобы самоутверждаться за их счет. Родителей здесь ни у кого нет, некому хвастаться. Учителям всё равно на такие мелочи, всех стараются оценивать лишь за знания, желая выпустить успешных людей. Придерживаясь строгой дисциплины, лепить оболочку и не замечать при этом, что находится внутри. Кто знает, из-за внутренностей изваянное долгими годами может треснуть после первого шажка во взрослую жизнь, но это уже будут не проблемы школы. Они выпустили партию учеников с красными дипломами и медалями, а что с ними будет дальше — уже совершенно новое, не касающееся школьных стен. Юнги поправляет лямки рюкзака на плечах и смотрит на Сумина, что идёт рядом. Скользкий тип, заучка и сноб. Прямолинейный, умный омега. Мин слышал его голос лишь на уроках, либо когда он обращался к одноклассникам, что было пугающей редкостью. Тем не менее, его не трогали. Задирают почему-то именно Юнги. Наверно, он, в отличие от Сумина, домашней работой не делится, да и не то чтобы кто-то его просил. Хотя травить омегу тем, что он маленький и слабый — это пустой звук и, скорее, истина. А вот маленький и слабый альфа… Другое дело. — Так, мальчики, вот коробки, — говорит господин Пак. — Они не особо тяжёлые, там праздничный занавес и прочие украшения. Мальчики послушно поднимают коробки и осторожно, стараясь смотреть под ноги, следуют за учителем. Юнги поглядывает в другие классы с толикой интереса. Все классы в этой школе со стеклянными перегородками, чтобы учителя и снаружи, и внутри видели происходящее. Привыкшие уже не обращают внимание на движения, однако некоторые оборачиваются, когда Юнги, Сумин и господин Пак проходят мимо. Так здесь определяют новеньких. Юнги поворачивает голову, осматривая одноклассника, что спокойно идёт себе, смотря то в ноги, то вперёд. Альфа вдруг щурится, увидев какой-то шрам на чужой голове. Странный, красный, отчётливо виднеющийся на бритых боках. Может, с братцем подрался? Шрам довольно свежий, более старые обычно белеют. Подходит поближе, хочет рассмотреть, но вдруг слышит от Сумина сухое и резкое: — Держи дистанцию, Мин Юнги. — Что у тебя на голове? — спрашивает он, всё щуря глаза. — Как будто светится. — Тебе надо проверить зрение, — Сумин в ответ не смотрит. — И держи коробки ровно, а то уронишь, шум поднимешь. Юнги лишь недовольно вздыхает, но глаз не отрывает от замеченного изъяна. Что-то знакомое мелькает в голове, однако от внутренних размышлений его вырывают ступеньки, которые требуют к себе большего внимания, чтобы банально не полететь вниз головой вместе с несчастными коробками. До самой двери актового зала Юнги больше ничего не говорил.

***

Актовый зал встречает их своими огромными размерами и длинными ступеньками, что уходят довольно низко. Пол зала ниже фундамента, и Юнги кажется, словно это какой-то красивый бункер, где можно устраивать банкеты прямо во время апокалипсиса, который может твориться сверху. Пир во время чумы какой-то. Сложенные стулья стоят ближе к одной из стен, чтобы было больше места. К середине посадочной зоны начинаются большие, но низкие ступени, чтобы на представлении с задних рядов тоже всё было прекрасно видно. Синий занавес заслоняет большие колонки, освещение работает частично. Несколько прожекторов освещают сцену, и совсем немного сам зал. Господин Пак, открыв дверь, слегка удивляется, так как оставил ребят заниматься и распеваться дальше. Поэтому тишина и лишь какие-то повышенные тона сильно заботят его. Он первый уже начинает спускаться, пока Юнги и Сумин пытаются протиснуться в дверь с коробками. — Почему ты так уверен, что это я? Дождёмся господина Пака, и он послушает сам. — А кто ещё? Ты и свою партию криво поёшь! Жир, небось, мешает связкам нормально работать. Юнги, начав спускаться, уже слышит слова унижения и смех, который подхватывает, судя по всему, часть участников вокального хор-кружка. Но не в свою сторону. Тут ещё кого-то задирают. Господин Пак закатывает глаза и, не спустившись до конца, повышает голос: — Чем это вы тут занимаетесь вместо того, чтобы репетировать?! Все, услышав учителя, мгновенно затихают. — Мы выясняем, кто сфальшивил, учитель Пак, — говорит один из школьников. Юнги этот голос знаком, и от этого становится мерзко. Также он замечает, как Сумин неодобрительно вертит головой. — Хотели сами, но раз уж вы пришли… — Вот именно, Чан! Раз уж я пришёл, и раз уж я ваш руководитель, то мне выяснять, кто фальшивит, а кто нет, — господин Пак вдруг оборачивается на Юнги и Сумина, что в этот момент только спускаются. — Мальчики, раз уж вас отпустили с урока, не хотите ли тоже послушать? — Чего?! — закипает тот самый Чан. Юнги спрячется за коробками, которые остаётся совсем чуть-чуть пронести, а Сумин лишь поворачивается на крики. — Тебя чего это отпустили, братец?! — Потому что я умный, — усмехается омега, проходя вперед. — И чтобы тебе не хвастаться, что тебя часто забирают с уроков из-за хора, я останусь и послушаю твои успехи. Чан злобно смотрит на брата, что, как две капли, был на него похож. Близнецов можно отличить разве что по укладке волос и очкам, что носит Сумин. Хотя Чана в округах школы знают больше. Из-за его своенравия и порой бурных реакций. Юнги, до которого также доходили слухи о шумном омеге из вокал-кружка, убедился в шумности парня на несколько встреч вперёд ещё в первый день пребывания в интернате. Участники хора становятся по группам, смотря, кто в какой тональности поёт. Господин Пак улыбается ученикам, что уже запомнили свои места для номера на ближайшем мероприятии. Юнги же ставит коробки около стойки со звуковой системой, которая расположена прямо в центре зала. Там сидит ещё один ученик, наверное, из старших классов, либо местный отвечающий за оборудование. Ждёт команды от учителя включить звуковое сопровождение. Однако господин Пак машет рукой и говорит: — Остаток занятия проведем без музыки, Бомгю, можешь быть свободен, — поворачивается к ученикам. — И раз, и два… и раз, два, три! Юноша лишь осторожно проходит мимо Юнги, а затем Сумина, уже успевшего усесться на единственный неубранный стул. Мин вдруг слышит голос, что начинает напевать первую партию. Красиво и точно. Мальчик оборачивается, желая разглядеть, кому принадлежит такой прекрасный голос.

Слышу голос из Прекрасного Далёка, голос утренний в серебряной росе

Юнги столбенеет. Видит юношу, что выразительно поёт с высоко поднятой головой. Видит и изумляется. Узнаёт знакомые черты. Детские пухлые щёчки превратились в довольно выразительные скулы, отчёрчивая красивую форму лица. Карие глазки словно стали меньше, но не менее красивыми, и Юнги уверен, они всё так же будут превращаться в наимилейшие полумесяцы, если его заставить улыбнуться. Он обязательно это проверит.

Слышу голос, и манящая дорога кружит голову, как в детстве карусель

Он стал определённо выше, но всё равно самый низкий в хоре. Держит аккуратно руки по швам и смотрит куда-то вверх. Тёмные волосы аккуратно уложены. Под припев Юнги ощущает, как глаза слегка заполняются слезами, пока в голове мелькает забытое обещание. Найти и угостить булочкой с корицей. Дружить и веселиться. Не бросать.

Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь. От чистого истока в Прекрасное Далёко,

В Прекрасное Далеко я начинаю путь.

Юнги вдруг хмурится. Он оказался здесь, потому что потерял папу и маму. Все попадают сюда сиротами, без родителей. Значит, этот омега, что желал порадовать маму тогда, три года назад, тоже её потерял. Его снова оставили… Юнги вдруг подходит ближе, уменьшая дистанцию, пока хор усердно поёт, показывая свое мастерство учителю. Следующая партия снова за ним. Однако господин Пак вдруг поднимает руку, и пение прекращается. Затем той же рукой начинает водить между учениками, выделяя троих. Среди них и Чан, который, увидев жест учителя, удивляется. — Кто-то из вас не вытягивает на припеве! — строго говорит господин Пак. — Чан, почему ты обвинял Чимина, если сам оказался среди фальшивых? Да и Пак хорошо спел свою сольную партию. Если дело в зависти, то старайся усерднее, чтобы тоже когда-нибудь оказаться в главных позициях, — Чимин вдруг слегка улыбается тому, что его похвалили, и смущённо опускает голову. Эти жесты вышибают из Юнги остатки сегодняшней дозы негатива, которую он получил от одноклассников. Альфа делает ещё один шаг. — По очереди спойте ещё раз! Остальные, молчим. Чимин поднимает глаза и вдруг сталкивается с парой чёрных, что смотрят лишь на него всё это время. Видит и удивленно приоткрывает рот. Юнги смотрит в ответ, не отрываясь и не моргая. Смотрит и видит в чиминовых глазах те же воспоминания. Чимин узнал его, Юнги это чувствует. Оба не замечают, как трое певцов по очереди выполняют просьбу учителя. И оба обращают внимание, как неожиданно, но ощутимо Чан фальшивит и хмурится. — Ну, не беда, лишь одну ноту не дотягиваешь, так что ты молодец, — с улыбкой кивает Господин Пак и оборачивается, чтобы спросить мальчиков их мнение. Однако пугается возникшего почти рядом Юнги, дёргается и хихикает. — О Господи, Юнги!.. — Чимин сильнее удивляется. Точно он. — Ну что, как тебе? И ты, Сумин, выскажи своё мнение. Юнги вздыхает, снова смотрит на Чимина. Тот смущённо отводит взгляд. — У песни довольно грустный мотив… — честно говорит альфа, однако улыбается. Слегка хмурится, когда слышит смешки, и дёргает головой. — Но, спетая такими красивыми голосами, она звучит с большей надеждой, чем в неё изначально вложили. — Очень интересную песню вы выбрали для дня рождения нашей школы, господин Пак. — цедит Сумин, также подходя ближе. Чан закатывает глаза, тут же смотря на своего старшего брата. — Я читал, что эта песня — и разговор человека с совестью, и обращение к собственной памяти, и наставление самому себе на будущее, смешанное с вымаливанием прощения за прошлое. Прекрасное далёко — это и прошлое, которое человек оставляет позади, и будущее, которое лишь предстоит пережить, и настоящее, которое является местом осмысления и реальности. Дань уважения детству, осознание подросткового возраста, и надежда на взрослую жизнь, несмотря на сделанное или наоборот, не сделанное. — Именно, Сумин! — восклицает учитель Пак, кивая каждому слову омеги. — Юнги, ты знаком с этой песней? — Да, — Юнги действительно с ней знаком. На уроках музыки её упоминали пару раз. Также учителя лично просили ознакомиться с этой композицией. Видимо, вот и ответ. Потому что её будут петь на мероприятии по случаю дня рождения школы. — И на какие мысли тебя наводит «Прекрасное далёко»? Юнги оглядывает учителя, затем… снова бросает взгляд на Чимина, что тоже с интересом смотрит на него. Словно именно он когда-то предложил эту песню, либо же сам её любит очень. Альфа думает и слегка тихо отвечает: — Человеку свойственно сожалеть о том, что он сделал или же о том, чего он сделать не успел. Сомневаться в правильности поступков и бояться неизвестного, ожидающего в будущем. Но даже сомнения и страх не должны мешать идти дальше. Ведь… Юнги вдруг смотрит в ноги. Словно рассказывает о своей жизни. Он действительно боялся неизвестного, боялся своего будущего, когда только попал сюда. Жалел, что как-то поступил, что чего-то не сделал. Наверное, и до сих пор боится и жалеет, вот эта небольшая песня и залезает под кожу сильнее своим смыслом. И пробирается в голову через красивые голоса. Точнее, через один, самый красивый. На владельца которого Юнги снова поднимает глаза, мельком замечая, как другие участники замечают химию между двумя школьниками. — …будущее не такое страшное, каким может показаться. Какое бы у тебя ни было прошлое, ты придёшь к тому финалу, какой заслужил. Поэтому всё в твоих руках. — Ну что ж, на этой философской ноте мы с вами закончим! До звонка ещё десять минут, но, так как сейчас будет обеденный перерыв, собирайтесь. Мальчики, ещё раз спасибо за помощь, — господин Пак переходит с одной мысли на другую, пока все начинают расходиться к своим рюкзакам и сумкам. — Джи Лин, не опаздывай в следующий раз, прошу всех прийти даже минут за пять до официального начала. Чан, ты пока задержись, я всё-таки сейчас проведу с тобой беседу… Юнги наблюдает за тем, как все собираются. Всё стоит и не может сдвинуться. И вдруг чувствует запах яблок. Сладких и вкусных, таких родных и долгожданных, что сам оборачивается и видит перед собой Чимина, что с интересом глядит на него, подходя всё ближе. С такой яркой надеждой, что всё вокруг тускнеет. От такого яркого и красивого света. Чимин вдыхает пряности, которые ощутил единожды, но запомнил навсегда, и даже не верит до конца, что вновь встретил этот запах. Вновь встретил Юнги. Он вдруг протягивает руку, желает дотронуться, чтобы точно развеять для себя иллюзию. Может, его здесь и нет, и даже обоняние шутит над ним, однако Мин резко хватает за руку, чувствует точно такие же ощущения. Хватает за пальцы, осторожно ощупывая, смотрит, как чужая рука поддаётся касаниям, поднимает взгляд. — Я… — Куда ты тогда пропал? — перебивает мягко Юнги. — Говорил, что дождёшься. — Мама вышла раньше и увела меня домой… — хмурится Чимин. — А где она сейчас? — Юнги, разумеется, знал ответ, но хотел лучше, точнее понять и услышать. — Её лишили родительских прав из-за алкоголизма, — омега подходит ближе. — Вот… Людей в актовом зале всё меньше, остаются лишь несколько девушек, господин Пак, что сел рядом с нахмуренным Чаном, а также Сумин, что решил до самого конца ждать брата. Юнги оглядывает Чимина, в голову врезаются чановы оскорбления. Про какой вообще жир он говорил? На Чимине ни грамма лишнего. Он… идеальный. Красивый и стройный. Милый и румяный, привлекательный. — Сядешь со мной на обеде? — спрашивает альфа, но вдруг слегка одёргивает себя. — П… правда, там будет и один мой друг, так что… — Давай, — отвечает Чимин. — Я всё равно почти ни с кем тут не общаюсь, лишь с некоторыми ребятами из хора. Надоело одному сидеть. Юнги улыбается. Наверное, впервые за долгое время действительно искренне и от всего сердца.

***

Столовая постепенно притягивает к себе голодных школьников. Однако до звонка там появлялись лишь те, которых по каким-либо причинам отпускали. Юнги и Чимин заходят вместе и сразу устремляются в очередь за тем, чтобы выбрать себе обед. Кормят, разумеется, бесплатно, поэтому многие здесь набирают себе еды на несколько приёмов: съедают основное в обед, а потом растягивают какие-нибудь снеки или выпечку до ужина. Когда Юнги забирает свой обед, он замечает, что Чимин берёт себе лишь какой-то салат и варёную курицу. Хотел было уже спросить, наестся ли омега, однако его отвлекает оклик из зала. За дальним столиком сидит его друг с параллели, Пак До Хён. Как обычно, машет рукой и сигналит, словно его друг летит сюда на огромном самолёте. Альфа лишь кивает, однако остаётся стоять. До Хён замечает, что его друг… не один? Рядом с ним приближается омега. Милый и красивый. Они присаживаются рядом. До Хён моргает несколько раз от лёгкого изумления. — Окей, чувак, объясняйся, — говорит он коротко. Чимин оглядывает До Хёна, а затем Юнги. — Не подумай лишнего, просто Юнги приводил за наш одинокий столик других… мм… никогда. — Не думал, что у вас тут свидание, простите, что помешал, — смеётся Чимин, зачерпывая вилкой салат. До Хён вдруг усмехается, а Юнги смущённо прикрывает глаза. — До Хён, это Чимин, — говорит он. — Чимин, это До Хён, моя приятная, но всё же головная боль. Чимин и До Хён пожимают руки через обеды друг друга. — А Чимин тебе кто? — спрашивает альфа, заинтересованно поглядывая на парочку. Хватает огромный горячий сэндвич и голодно откусывает. — Я его не видел, хотя я здесь с детства. Ты сколько здесь? — Около трёх месяцев. Я не особо куда-то хожу, сижу на уроках и в комнате, но вот на хор начал ходить, — отвечает омега. — Ты здесь с самого детства? — До Хён — один из старожилов интерната нашей параллели, — Юнги начинает осторожно поедать куриный суп с лапшой. — Больно обо мне! Мин Юнги, тихий отличник, который имеет под боком лишь старожила интерната, вдруг приводит неизвестного парня, однако ведёт себя, словно знаком с ним всю жизнь! Вы явно виделись ранее. Юнги хихикает, пока Чимин, осматривая парней, периодический отводит взгляд на свою тарелку. — Мы встречались за пределами, в ячейке жизни, — говорит Мин, прожевав вкусную лапшу. — Ячейке жизни? — переспрашивает Пак. — Так выражаются, если были до интерната с родителями, — говорит До Хён бережно и улыбчиво. — Здесь, как и в любом замкнутом социуме, есть свои выражения и политика. Известные личности и тайные ритуалы. — Про какие ритуалы ты говоришь? — смешливо удивляется Юнги. — Не говори, что скрывал от меня, что здесь есть тайное общество, которое крутит-вертит-мутит оккультные мракобесия! До Хён загадочно молчит. Но вдруг усмехается. — Не знаю насчёт оккультных, но, раз уж Чимин теперь наш друг, мы должны устроить что-то в духе ночных посиделок с фонариком и снеками, — Чимин на сказанное До Хёном улыбается и смотрит на альф по очереди. — Можно сегодня у нас в комнате. Как раз пятница, в выходные тут не запрещают приходить и ночевать в чужих комнатах. Юнги вдруг хмурится. Смотрит на друга, вспомнил одну вещь, которую захотел узнать. — Слушай, До Хён, — говорит он слегка приглушённо. — Что ты знаешь про близнеца Сумина? Чан его зовут вроде. Я знаю лишь то, что у него словарный запас кончается на слове «тюфяк», никогда не упускает возможности тоже меня так назвать. — Юн Чан, да, — Чимин недовольно осматривает кусок варёной курицы, но вдруг резко цепляет его вилкой, отдирая кусочек. — Раздражает и не дает мне нормально есть. Прицепился с первой встречи! Придурок. — Полный придурок, это точно. Он со мной в одном классе, — До Хён кивает и делает глоток чая. — Они с Сумином вроде раздельно, но и вместе постоянно. И если Сумин — заучка и прямолинейный кусок льда, то Чан тут где-то отрыл ржавую корону и нацепил, самостоятельно провозгласив себя омежьим королем. Соперников давит обидными больными словами, любимчиков оберегает, укрывая своим вниманием и подсасыванием. За ним некоторые старшеклассники бегают только так, извращенцы. За тринадцатилетним пиздюком! — Хочешь сказать, он видит в Чимине соперника? — Юнги украдкой смотрит на Чимина, что вдруг краснеет. Хотя неудивительно. Очарование Чимина явно побеждает перед заносчивым давлением Чана, что с какого-то чёрта решил, что он здесь самый крутой и именно ему устанавливать стандарты красоты. Юнги злится. Злится, потому что слова Чана, видимо, сильно бьют по Паку. Юнги не уверен, замечает ли До Хён, что Чимин, хоть и ковыряет свой обед, но так и не взял пока что ни одного кусочка в рот. Лишь зачерпывает, либо снова отделяет курицу на кусочки. Затем задаёт вопрос или что-то говорит, скидывая всё в общую тарелку, перемешивая. — Вполне. Не знаю, во что сейчас это выльется, — говорит До Хён. — Я так понимаю, мы теперь трио с предсказуемым концом, где двое становятся парочкой, а третий — гордо-одиноко радуется искренне, но всё равно не отлипает! Вы сдали себя в потрохами, господа, — До Хён смеётся, видя, как оба собеседника вдруг смущаются, однако так по-разному, от чего ещё смешнее становится. Чимин напугано отводит взгляд и розовеет на глазах, а Юнги пронзает взглядом и неумело сдерживает смущение под серьёзным лицом. — Если ты один, то тебя задирает один. Если нас больше, больше и задир. — Так меня из-за тебя стали задирать группами? — Юнги наигранно изображает Юлия Цезаря, что узрел среди нападавших друга и товарища. — И ты, Брут?! — Если бы я хотел тебя заколоть, то только из-за твоей ужасной актёрской игры, — До Хён уже доел свой сэндвич. Наставляет на друга вилку с варёными овощами и прищуривается. — Также будь я Брутом, именно я бы встретил Чимина, словно Яблоко Эдема в хранилище под Колизеем. Смею предположить, это от тебя тычка стоит ждать, Брут-ги! — Как вы умудряетесь смешивать между собой историю древней цивилизации и Кредо Убийцы? — запутанно спрашивает Чимин. — Кредо Убийцы — и есть история древней цивилизации, друг мой! — восклицает До Хён. — Вижу, в комнате приставки ты таки побывал, мистер «Никуда не выхожу». — Пришлось сыграть во вторую часть с одним мальчиком из младших классов, чтобы он не выдал меня, потому что я пришёл туда не по записи. Новоиспечённая троица на протяжении всего обеда разговаривает о чём-либо, перескакивая с темы на тему. Юнги радуется, что Чимин и До Хён нашли общий язык. Также он сам начинает, наконец, узнавать Чимина, что оказался начитанным и остроумным юношей. Однако До Хён быстрее всех съедает свой обед и в тот же момент встаёт, закидывая рюкзак на плечи. — Ладно, прошу меня извинить, у меня сейчас семинар по литературе, и я хотел бы хоть раз прочитать свои заметки, — он улыбается, машет Юнги и Чимину. — Договоритесь где-нибудь встретиться под конец уроков, я буду в библиотеке. Забежим за снеками и сядем в нашей комнате. Ещё раз приятно познакомиться, Чимин! Омега провожает друга Юнги взглядом и тут же оборачивается. — Я даже… и не надеялся, если честно, что снова увижу тебя, Юнги, — вдруг тихо произносит, смотря прямо в глаза. — Хотел на следующий день пойти в тот дом, который ты мне тогда показал, спросить у жильцов, где можно тебя найти. Альфа не сводит глаз с него, смотрит в ответ, словно он опять исчезнет, стоит ему моргнуть. Словно это всё — радостный сон, и на миг прикрой глаза, как Юнги проснётся в своей комнате. Рядом будет сопеть До Хён, а потом выяснится, что никакого Пак Чимина не числится среди учеников, и это просто игра воображения. — Я тоже… — тихо говорит Юнги. — А ты почему здесь? — спросил омега. — Где твои родители?.. — Наш кругляш приручил дёрганную псину? — слышит ядовитый возглас за спиной Чимина, и тот злобно прикрывает глаза. Юнги же поднимает голову и видит, как на них смотрит Юн Чан, тоже недовольный, однако гордо возвышающийся. Слабенький, несозревший альфа скалится прорезанными не так давно зубами и пытается рычать. Какого чёрта Чан так агрессивно оскорбляет Чимина, называет кругляшом? Какого чёрта? Если природа наградила тебя худощавой комплекцией, это не даёт тебе никакого права осуждать других людей. Не каждый может съесть тонну калорий и остаться весом с пёрышко. Мерзкий омега чувствует еле уловимые юношеские альфьи феромоны и вдруг отмахивается. — Да больно он мне нужен, окстись, тюфяк! — ворчит Чан и уже хотел высказать пару ласковых Чимину, но его за плечо подхватывает Сумин, уводя за собой. — Иди, язва, тебе ещё повторять всё для семинара! Чан переводит своё недовольное настроение уже на братца, высказывая ему что-то про личное пространство, но Юнги уже не слушает. Смотрит, как Чимин встаёт из-за стола, беря в руки поднос с едой. С едой, к которой он так и не притронулся. — Чимин! — зовёт Юнги, а тот оборачивается с улыбкой. Какой-то поломанной. — У меня последним уроком корейский. Встретимся на третьем этаже возле туалетов, хорошо? Альфа успевает лишь кивнуть и смотрит, как Чимин покидает столовую, слегка небрежно ставя поднос на стол для пищевых отходов. Затем опускает глаза на свой обед, аппетит мгновенно пропадает. По столовой проносится звонок, оповещающий о начале обеденного перерыва, и за довольно короткий промежуток времени в помещение вваливается куча школьников разных возрастов. Все голодные и уставшие. Юнги напоследок оглядывает близнецов, что сидят за одним столом и что-то обсуждают. По недовольным лицам, скорее всего, Сумин пытается объяснить братцу какую-то тему по учебе, но кто знает… И только сейчас Юнги замечает, что и на голове Чана, совсем незаметно, светится красный шрам, идентичный шраму Сумина. Альфа рвано вздыхает и в спешке покидает столовую. Он уже видел таки отметины. Это пугает. Ковыряет старые раны, прорываясь под кожу до самых костей и противно царапая. Он точно помнит, когда он видел эти красные молнии, происходило что-то плохое.

***

Звонок уже минут десять как прозвенел, и Юнги мог бы сказать, что всё так же невозмутимо и терпеливо ждёт, когда к нему подойдёт Чимин, однако терпение заканчивается, и он решает посмотреть, что так задерживает омегу. Стеклянно-пластиковые перегородки позволяют. Альфа заглядывает через стекло, высматривая друга, однако видит, что в классе остался лишь учитель, что медитативно моет доску, стирая сегодняшнюю лекцию. Юнги удивляется и оглядывает коридор со всех сторон. Медленными шагами, с расстроенным лицом двигается обратно к туалетам. Неужели Чимин передумал? Сам ведь предложил место встречи, забыть не мог. Чёрные глаза поднимаются на смешки, доносящиеся из мужского туалета для омег. Среди кривых улыбок Юнги замечает одну самую мерзкую и противную. Он подходит к омегам и становится прямо напротив Чана, что смотрит на него сверху. Альфу бесит, что Чан его выше и пользуется этим. Смотрит на отвратительный шрам на голове, что с каждой улыбкой Чана сильнее искрится. Омега же хихикает и говорит: — Не советую беспокоить Чимина, тюфяк, ему нужно прочиститься! Под очередную бурю смеха Юнги, не медля, заходит в омежий туалет, осматриваясь. Кабинки все прикрыты, никого больше нет, лишь чьи-то полустоны и плач доносятся в самой дальней, запертой. Альфа подходит к ней и слегка касается ручки, вдруг несдержанно дёргает. Не поддается.

Не͘ под͜д͗аеͅтся͜

Юнги дёргает рукой, в голове страшные картинки прошлого, давят, сжимают, сплющивают.

Закрыта на замок.

Не дают вздохнуть произнести и звука

̀ ̆

-ͅ Папа͘? ͝ — сͅпра̕ши̕в̄аѐт о͠н.̍ — Паͅпͅаͅ, ͊ ̋отќр͝о̉й ͅдв̊ёр̃ь.͝

О͜ТКРОЙ

В ̏о̕т͆вет ͝ти̏шина. ͅЮнͅг͜и ͜с͘тучиͅт͝ в ͜д͜ве̔рь́ малеͅньки͠ми ͠руч͜ка̕ми. Ни͠кͅто͠ н͝е͝ ͠от͘вͅечͅае͠т͝.͝

Юнги ненавидит закрытые двери. Ненавидит замки. Все бы сбросил в бездну, в огонь адский, чтобы расплавились и погрязли в темноте, плавясь и шипя от боли. Он делает глубокий вдох и ещё раз поворачивает ручку туалетной кабинки. Чимин, что по ту сторону издаёт болезненные звуки, вдруг затихает. Мин поджимает губы и тихо произносит: — Чимин, открой дверь…

О͝ткрой дверь

Слышится долгожданный щелчок, узкая дверь перед ним отворяется, и Юнги видит, как на унитазе с опущенной крышкой сидит Чимин, смотрит красными опухшими глазами прямо в душу, от чего альфа внутри Юнги начинает поскуливать. Вытирает рот рукавом пиджака и отводит взгляд. Юнги делает шаг, заходит в кабинку. Поворачивается под удивлённый взгляд омеги, пронзая взглядом замок, запирает его вновь. Замки он не любит, но они иногда спасают, отрицать это глупо. Размер кабинки не слишком позволяет разойтись, поэтому альфа аккуратно разворачивается и садится на корточки, расставив колени между собой, окружая Чимина в своеобразную оградку. Смотрит снизу сожалеющими глазами, берёт за руки, что прячут заплаканное лицо. Чувствует слабый запах желчи и морщится от ужаса. — Зачем? Ты и так ничего не съел на обеде, — Чимин вздрагивает. — Я это сразу заметил… — Я… — омега снова плачет, шмыгая носом, наклоняется, утыкаясь лбом в свои и миновы руки. — Я никогда не мог нормально есть… Юнги молчит, лишь слегка касается губами теплой милой макушки. Он выслушает. Всё впитает и поглотит, весь яд из него высосет, он клянется и обещает. — Мама с самого детства упрекала меня за то, что я люблю сладости и выпечку, что из-за этого у меня проблемы с желудком, но сама полезного ничего не готовила. Лишь противную еду из микроволновки, от которой мне было в разы хуже, чем от той же выпечки. При любом моём поедании она говорила, что меня, такого обжору, никто не полюбит! При любом, Юнги… — последние слова звучат на октаву выше, почти вопль, что ударяет в самое сердце. — Я не скучаю по маме совершенно, я даже смог вздохнуть свободно, когда только приехал сюда. Никто не будет меня упрекать, и я смогу поесть… Свободно вздохнуть, чтобы подавиться из-за Чана, этого идиота… сам худой, как модели из журналов, вот и выёбывается скотина! Он даже не представляет, как сильно бьёт, и в глазах его ни капли понимания… Чимин, проклиная Чана, вновь вздрагивает, Юнги обнимает его за спину, прячет в себе. Слабые пряности лишь слегка обволакивают почти иссохшую молодую яблоньку с вялыми ветвями. — Ты прав, Чимин, Чан идиот. Полный идиот. Не слушай его, — тараторит Юнги, прижимаясь всё ближе. Сам почти плачет, не знает, что делать. Не знает, как помочь и что именно сказать, чтобы всё сразу исчезло. Он никогда не имел дело с тем, чтобы люди сами, по своему решению, не ели и даже доводили себя до тошноты. — Но зачем ты?.. Ты же ничего не ел… — Иногда не могу это контролировать… — Чимин тянет руки в ответ, плечи альфе гладит, утыкается в плечо, пиджак становится мокрым от слёз. — Сначала мама заставляла. Она сама так делала. Показала, чтобы я был красивым. Я понимаю, что это вредно, что мне всего двенадцать, а я такое с собой вытворяю, но… я не могу ничего поделать. От любого упрека хочется просто всего себя выпотрошить, чтобы ничего не осталось. Чтобы все уже заткнулись и не мешали мне… Юнги гладит Чимина по голове, совершенно потеряв дар речи. Не знает, что сказать. Роется в голове, выколупывая любые слова, словно отчаянный археолог ищет рычаг, чтобы вырваться из закрытой гробницы, что тонет в песках. — Я знаю, что это трудно, Чимин. Трудно не слушать то, что тебе говорят, я прекрасно это знаю, — морщится Юнги. Прячет омегу от демонов, среди чужих затесались и свои, он и им это говорит. Всех обуздать пытается, всех спасти хочет. Единственный человек из прошлого, который остался. Такое сокровище нужно оберегать, ведь лишь оно отдаёт теплом. — Но… я тут, с тобой, слышишь? Я помогу. Помогу, обещаю. И До Хён поможет, мы любому морду набьём, если тебя ещё раз обидят! — Юнги начинает перебирать всевозможные варианты в голове. — Можем вместе со снеками сегодня попросить хлебцы. У них они точно есть, их просто никто не ест. Потренируешься. Мы тебя не осудим, ведь ты… — альфа тяжело вздыхает, перебарывая смущение. — Ты красивый. И вовсе не толстый. Все, кто что-то такое говорит в твой адрес, идиоты, пустоголовые завистники. Им завидно, ведь ты не только красивый, но и умный, смышлёный. Весёлый… Чимин постепенно стихает в объятиях Юнги. Дышит слабыми пряностями, но — лишь для него — такими сильными, что можно поперхнуться. Верит словам, верит доброму голосу. Первый голос, что обратился к нему с таким искренним добром. Чимин вертит в голове момент, когда Юнги протянул ему красивое яблочко. Ни какому-то другому омеге, а именно ему. Цепляются оставленные дети, цепляются сильно за единственные знакомые вещи, которые подарили приятные воспоминания. От того и дорожат, льнут ближе и любят сильнее. — Спасибо, Юнги… — шепчет он, слегка улыбаясь. — Прости, что так свалился. У меня больше никого нет из… как ты там говорил? — Из ячейки жизни? — подхватывает появившееся лёгкое веселье Юнги. — Да… я до сих пор не могу поверить, что снова тебя встретил. — Я тоже, — Юнги отстраняется и смотрит Чимину в лицо, всё улыбаясь. — Не извиняйся, «что так свалился». У меня, как можно понять, тоже никого нет. Думаю, неплохо нам будет держаться вместе, как ты думаешь? Чимин слабо кивает, моргает глазками, роняя последние оставшиеся слёзы. Вдруг усмехается. — Я хочу… хочу перестать это всё делать. — Я помогу. Мы поможем. Я и До Хён. Омега вдруг срывается и целует альфу в лоб. Быстро и стеснительно. — Мне хватит и тебя. — До Хён обидится, — смеётся Юнги. — Давай он всё-таки будет другом, что гордо-одиноко радуется искренне, но не отлипает. Вновь слышится в туалете тихий смех. Яблоня шевелит ветвями, чувствуя приток сил. Хорошие ощущения, хочется ещё. Хочется распушить крону и вырастить плоды — красивые сладкие яблоки.

***

— Мамина зависимость от алкоголя, грусть из-за отца и злость на весь мир… всё это росло с каждым днём, — тихо говорит омега. В комнате горят лишь настольные лампы, поставленные на пол. В центре на полу лежат раскрытые упаковки с печеньем, крекерами, также небольшая пачка карамельных хлебцев и острые рисовые чипсы с нори. Чуть ближе к школьникам стоит несколько пачек сока и одноразовые стаканы. — Она часто что-то странное говорила, что я её сын, а не моего отца. Как она его любит и ненавидит. Как боится, что злость её полностью окутает, и она перестанет понимать, что делает, — Чимин вздыхает, поджимая ноги. — В конце концов её страхи оправдались. Она стала в точности, как мой папа, когда мы ещё жили всей семьёй. Она убежала со мной от человека, который мог ударить в любой момент… и сама стала бить. Я… я просто хотел помочь ей. Умолял, чтобы она не пила, и слышал её истерики про то, как ей плохо и что мои слова для неё — пустой звук. Тогда я не думал о том, что плохо и мне. Психолог, с которым я общался перед тем, как оказаться здесь, говорил, что это нормально. Если родители злятся, грустят или нервничают без видимой причины, ребёнок считает, что он во всём виноват. Так и я думал… думал, что из-за моих проколов она страдает… Юнги смотрит на Чимина и вдруг тянет руку, нежно кладя её на плечо. До Хён поджимает губы. — Учителя в школе, в которой я тогда учился, сразу заметили моё состояние, поэтому, когда я пришёл с побоями, они вызвали опеку. И маму лишили родительских прав. Она и до этого стояла на учёте, потому что соседи часто видели её пьяной, а меня — без присмотра. Но насилие, разумеется, стало последней каплей. На моего отца выйти не смогли, а других родственников у меня не осталось. Вот так я и оказался здесь. Повисает тишина. Однако длится она не долго, не успевает начать давить, как До Хён спрашивает: — Ты скучаешь по маме? — Не знаю… — отвечает омега. — С одной стороны да, ведь она моя мама… она своеобразно, но любила меня, но с другой… мне кажется, ты не любишь, если смеешь проявлять насилие по отношению к дорогому человеку. Она и в детстве не особо меня опекала. Могла легко оставить где-нибудь, пока ходила в магазин или куда-нибудь к собутыльникам. Юнги сжимает руки в кулаки от подступающей злости. — Единственное, за что точно благодарен, так это за то, что она не пила при мне. Делала это либо у друзей, либо за закрытой дверью. И домой никого не приводила. Это обнадеживало, даже если потом я видел её, шатающуюся и с затуманенным от алкоголя взглядом. — Хоть так, — говорит Юнги. — А как она отреагировала на всё это? — Как любая несносная мать, которой дали по ушам… — почти шепчет Чимин. — Истерикой. В грудь била, что мама не бросит… Но бросила ещё очень давно. Чимин чувствует сильную обиду на маму. Всепоглощающую, ослепляющую. Которая застилает все добрые моменты, которые когда-либо происходили. Омеге кажется, что их никогда и не было. Не видит их больше Пак Чимин. — Ты, кстати, так и не ответил мне, — подрывается он и смотрит в глаза Юнги. До Хён усмехается, но больше грустно. — Что у тебя случилось? Я очень хочу знать. Юнги боязливо отводит взгляд. Он рассказывал это лишь До Хёну. И то тот раз дался ему очень не просто. К тому же он не смог рассказать лучшему другу про Санво. Никому не мог сказать. Но альфа твёрдо вздыхает и начинает свой рассказ. — Отец меня бил. Очень сильно. Практически каждый день, за любую оплошность. Закрывал в комнате на сутки, без еды и питья. Я искал поддержку в маме, но… — руки предательски дрожат, перед глазами мелькаю ужасные картины прошлого, что брызгают своими красками, обжигая кожу. До Хён, словно чувствуя от Юнги вибрацию дрожи, подхватывает за руку и приподнимает голову. — Мы здесь, Юнги, — говорит он тихо и тепло. — Не бойся. Это уже прошло. Эти слова каким-то образом успокаивали. Это уже прошло. Было, и теперь не повторится, так Юнги хотелось. Он дёргает головой и глубоко вздыхает. Стойкое появилось ощущение, что сейчас можно. До сих пор непривычное чувство. Никто теперь не ударит за лишние слова. Никто не причинит вред. Чимин от слов До Хёна обеспокоенно оборачивается на Юнги. — Однажды я ел кашу на кухне и разозлил маму… Хотя даже не понял, чем я её разозлил. И она… — горечь на языке и непонимание в глазах. — Она ударила меня половником по голове со всей силы и стала кричать, что это я во всём виноват. Что из-за меня по… — Юнги тут же замолкает. Чимин в ужасе округляет глаза и пододвигается ближе. До Хёну до боли обидно за Юнги. И теперь ещё за Чимина. Так ужасно поступать с детьми… Мальчик мельком вспоминает свою семью, которая любила его и, он уверен, любит до сих пор. Слушать чужую боль — мучение, потому что не можешь всецело помочь. Только и остаётся, что дать выговориться и быть рядом. — Тогда я закрылся в комнате, а мама начала ломиться ко мне и извиняться. Был какой-то хаос… А вечером я увидел врачей и отца. Мама лежала в носилках с перебинтованной рукой. И у отца была странная красная царапина на шее. Она и раньше была, но в тот момент она вылезла на лицо, её было так видно, она светилась и… — Юнги вдруг осеняет и он напугано глядит на друзей. — Такие же я видел на близнецах сегодня! У обоих были такие же красные отметины на головах, среди волос. Лезли на лоб. Точно такие же! — мальчик смотрит перед собой и вдруг хватает стакан с соком, делая несколько глотков. — Прозвучит идиотски, но после каждого раза, когда я видел эти отметины, что-то происходило с этими людьми. Они делали что-то плохое. — Хочешь сказать, эти отметины предвещают о плохом? — спрашивает До Хён. Он явно заинтересовался словами Юнги, так как об этих отметинах он раньше не говорил. — Как они выглядят? — Ну… они похожи на извилистые молнии. Словно их можно раскрыть, но нечем. Они светятся и растут. Как будто предупреждают. Так было с отцом и… — мальчик вновь дёргает головой. Дурацкий нервный тик. — Я думал, это игра воображения, попытка оправдать поведение моих родителей, что в них просто кто-то вселился или что-то такое. Но когда я увидел их на близнецах… я испугался. До Хён жует крекер и задумчиво смотрит на Юнги и Чимина по очереди. — Чан точно в последнее время какой-то напряжённый, — говорит Чимин. — Я мельком общался с ребятами из хора, и они мне сказали, что он хоть и заносчивый, но так агрессивно по отношению к кому-то ещё никогда себя не вёл. Предпочитал холодную войну или что-то такое. Может, это связанно с этими отметинами? — Вы правда мне верите? — удивляется Юнги, оглядывая друзей. — Кто знает. Всё вполне сходится. Ты же раньше не видел на них этих отметин? — Юнги отрицательно кивает головой. — А когда появился Чимин, Чан стал агрессивнее, и они появились. Вдруг ты вестник какой-то, Юнги? И молчал о своих способностях, это обидно! — Но почему они появились у Сумина? — Юнги потягивается и пронзает глазами потолок. — Он ведёт себя как обычно. — Всё такой же душнила? — До Хён лыбится довольно, когда Юнги тихо смеётся. — Вау! Не думал, что стану другом человека, который определяет злых людей. Это полезно. Юнги всё хихикал. Ему нравится, что среди друзей можно по итогу прийти к хорошему концу, даже через самые страшные тернии. Думал Юнги, что ему не поверят, ведь до этого никто даже и слушать не желал. Вдруг он правда избранный? Юнги неловко улыбнулся этим мыслям. — Чур я буду стратегом! — гордо говорит До Хён. — Если красные молнии придут, я придумаю, как нам выжить! А Чимин-и будет отвлекать. — Почему я приманка? — возмущённо спрашивает Чимин. — До Хён — мозг. А я херово бегаю, — пожимает плечами Юнги. Растворяются негатив и сомнения среди смеха и хитроумного плана.

***

— За пару дней до моего шестого дня рождения и до того, как мы сбежали… На потолке сияют звёзды от ночника До Хёна, что он получил на один из своих дней рождения. Лампы они давно выключили, оставив лишь искусственное звёздное свечение. Словно они лежат где-то на крыше, либо в поле за городом, наблюдая за природной красотой. Юнги даже представляет, как ветер нежно обдувает лицо, ласкает своими нежными руками и убаюкивает. — …я впервые увидел публичную казнь. Чимин с ужасом в глазах смотрит на звёзды, пока До Хён крутит руками перед собой, рассказывая свою историю. Рядом лежит Юнги, Чимин всё сильнее прижимается к нему от страха. Юнги знает историю своего друга, однако всё равно слушает с замиранием сердца. Сколько бы он её ни слышал, она все такая же, ужасная и страшная. — Там специально проводили публичные казни, чтобы народ видел, что будет с теми, кто предаёт родину. Поэтому мои родители приняли решение постараться переправить хотя бы меня и старшего брата, — До Хён запинается на словах о брате и вздыхает. — Мы пересекали границу через реку. Она чаще была брату по горло, поэтому он нёс меня на спине, но иногда приходилось плыть. Было холодно, темно и страшно. Но тьма спасала, нас почти не заметили. — Почти? — шёпотом спрашивает Чимин. Глаза его слезятся. — Моего брата подстрелили, когда мы почти перешли реку. Прямо в шею, наверное, в сантиметре от моей головы, — продолжает тихо До Хён. — Брат из последних сил подхватил меня и толкнул в сторону берега, где нас ждал двоюродный брат нашего отца из Китая. Я обернулся и увидел лишь, как он пропадает в чёрной водной глади. Даже в кромешной тьме я увидел, как погасли его глаза, и словно сама Смерть схватила за ноги, погружая на дно реки. Крекеры закончились, сок почти допит, поэтому все пустые упаковки уже покоятся в мусорной корзине. За окнами давно стемнело, но звёзд здесь не было видно. Лишь трое друзей, создав своё звёздное пространство, наслаждаются и ужасаются, кружась в сияющем танце огоньков. Атмосфера спокойная, но пугающая. Словно прямо в нескольких метрах от них происходит настоящий Ад на Земле. — Я попал к своим родственникам в Китай, но долго там пробыть не смог. Ради их же безопасности меня переправили сюда. Так я и оказался здесь. — Ты скучаешь по родителям? — задаёт Чимин тот же вопрос, что и До Хён ему какое-то время назад. — Разумеется! Мои родители — лучшие люди на Земле. Зная, что их могут отправить в трудовой лагерь из-за нашего побега, они всё равно решились. Лишь бы мы жили счастливо и не умерли от голода. — И какого это, иметь таких классных родителей? — спрашивает Чимин, поднимая руку вверх, пытаясь погладить красивые звёзды. — Очень… классно, — усмехается До Хён. — Мы часто голодали, но даже из-за этого родители не унывали, любили нас, не срывались и не ругались никогда. Я помню, как мы все вместе, дружно и весело, ходили собирать шишки, чтобы поесть. Шишки, представляете? В стране, где всем говорят, что мы — самая сильная держава, и все нас боятся… Мы ели шишки с земли, чтобы выжить… — Ты поэтому уплетаешь столовскую еду с таким аппетитом… — тихо говорит Чимин, поворачивая голову в сторону друга. — Ох, это ещё цветочки, соус ЧимЧим! Когда я только прибыл к родственникам, я думал, что сожру всё, что есть у них в холодильнике. А вообще, варенье из шишек — штука очень вкусная! Мальчики вдруг дружно смеются. Смеются и понимают, что им ни капли не смешно… — Вы никогда не задумывались, почему здесь… в интернате для детей, мать его, сирот… нет психолога? — вдруг говорит До Хён. — Я думаю, он просто необходим в подобном месте… не у каждого есть возможность обсудить это с друзьями… Юнги приподнимается и садится на пол, потирая слегка затёкшую шею. Смотрит на До Хёна, который улыбается. Смотрит на Чимина, что всё ещё переваривает рассказанное, но который тут же следом поднимается. — Зато у нас она есть… — омега выставляет руку перед собой. — Я рад, что встретил вас. Даже если мы вместе первый день… давайте держаться до конца. Мин тянется к руке, кладя свою сверху. До Хён лениво потягивается, однако не встаёт, лишь ползёт по полу и тоже кладёт свою руку к друзьям. — Обязательно, — альфа вдруг улыбается, смотря то на Юнги, то на Чимина. — В качестве итога предлагаю следить за близнецами. Раз уж Юнги видит на них те же отметины, что и раньше, то грядёт беда. Нужно быть наготове. Они будут готовы. Обещают друг другу быть вместе до самого конца. Дают клятву верной дружбы. Юнги поднимает взгляд с их рук на Чимина, который улыбается. Тепло и красиво. Ад, что был за их спинами, вдруг замолк, оставив тлеющие угольки, что постепенно темнели под звёздным небом. А звёздное небо развевало перед ними тучи, показывая то самое Прекрасное Далёко.

_͝__̍_̾__͒_͝___̃_̒_͝_͑__͝_͊__̄_̓_͛_̃__͜_͑_͂_̈__͑_͝__ͅ__͝___̚__̉_͑__͒_͌__̿_͠___̇___̿____̕_́_̌_́_̋_̀___ͅ___͒__́___̓_̅