Искушая Судьбу

      Маленький отряд путешественников добрался до Элдора незадолго до ужина следующего дня. Мерлин придержал свою лошадь на опушке леса, любуясь знакомым видом. Рейм и Сесилия подошли к нему с обеих сторон, с нетерпением и любопытством.       — Так это то место, где ты вырос? — Спросил Рейм, немного скептически.       — Ага, — подтвердил Мерлин. — Родился и вырос прямо здесь, в этой крошечной фермерской деревушке, зажатой между двумя королевствами, которым на это наплевать.       — Я бы никогда не догадалась, что вы такого скромного происхождения, сир, — сказала Сесилия.       — Подожди, пока не увидишь дом, в котором я вырос, — сказал Мерлин. — Одна комната. В детстве у меня даже не было кровати, на которой можно было бы спать.       — Вау, — протянул Рейм. — Ты не преувеличивал в той истории, которую рассказал суду, когда помиловали Деррика, верно?       — Ни в какой степени, — сказал Мерлин.       Он улыбнулся, подумав о маленьком мальчике, которого притащили к нему за воровство и который, к большому удивлению его советников, получил работу, а не наказание. Кража еды для своей семьи была криком о помощи, а не злонамеренным действием, утверждал Мерлин. Деррик подавал большие надежды в конюшнях и надеялся, что Хозяин конюшни возьмет его в ученики, если он будет особенно усердно работать.       — Что ж, скромное начало или нет, вы вжились в свою роль так, как вас воспитывали, — любезно сказала Сесилия.       — Спасибо тебе, Сесилия, — усмехнулся Мерлин. — Но в душе я всегда буду простым деревенским парнем, независимо от того, сколько титулов вы мне дадите.       Рейм пришпорил свою лошадь впереди, оглядываясь на них через плечо.       — Давай, Мерлин, — воскликнул он. — Мы плелись весь этот путь вместо того, чтобы ехать нормально, только для того, чтобы ты мог еще немного задержаться, но откладывать больше нельзя. Давай найдем твою маму и покончим с этим.       Мерлин застонал, но последовал за ним вниз по холму в сторону города. Не то чтобы он не хотел снова увидеть свою мать — прошло очень много времени с тех пор, как у него была такая возможность, и он жаждал увидеть ее больше, чем когда-либо прежде, — но в его седельной сумке лежала корона, а на пальце было кольцо с печатью, и он мог рассказать истории, которые, вероятно, заставили бы ее плакать. Он всегда ненавидел заставлять свою мать плакать.       Мерлин обогнал Рейма, чтобы первым добраться до дороги, и спешился, остальные сделали то же самое, когда догнали. Они провели своих лошадей через деревню, собрав небольшую толпу, учитывая, что горожане, вероятно, годами не видели трех гостей верхом на лошадях. После этого поднялся ропот, когда горожане узнали Мерлина, но не по прекрасно сшитой одежде, которую он носил — Магу в синем плаще за его плечом, настолько непохожей на рыцарей в красном, которые обычно тащились за ним в тех редких случаях, когда он приезжал домой с визитом.       Слух о его прибытии распространился быстро, и Хунит уже ждала его у двери, когда они добрались туда. Мерлин передал поводья Ламрея Рейму и с радостью позволил своей матери заключить его в одно из своих лучших и всеохватывающих объятий. Он крепко держал ее, удивляясь, как всегда, когда возвращался домой, тому, какой маленькой она казалась теперь, когда он вырос; ребенком он всегда думал, что она больше жизни, достаточно большая, чтобы защитить его от всего мира, а затем и от некоторых других.       Теперь ее голова аккуратно прижалась к его подбородку, а его руки полностью обвились вокруг ее тонких плеч. Ее волосы, в тех местах, где пряди выбились из-под платка, были седыми, а на лице появились морщины, которых не было, когда он видел ее в последний раз. Но когда она отстранилась, чтобы улыбнуться ему, ее глаза были такими же проницательными и добрыми, как и всегда. Он улыбнулся в ответ, потеплев.       — Мерлин, — сказала она, похлопав его по щеке. — Посмотри на себя! Борода — это что-то новенькое.       Мерлин рассмеялся.       — На самом деле за этим стоит долгая история.       — Полагаю, та же, что стоит за красивой одеждой и юной леди в кольчуге, — сказала Хунит, приподняв бровь.       — Юная леди в кольчуге — Сесилия, — сказал Мерлин, и Сесилия отвесила полупоклон-полуреверанс, который был обычным для Леди-Магов. Хунит вежливо улыбнулась ей, хотя было очевидно, что она была смущена. — А это Рейм. — Мерлин жестом подозвал своего слугу, который одарил его самой широкой и обезоруживающей улыбкой, но больше ничего не объяснил о них двоих. Это будет позже.       Хунит взяла его за руку.       — Ты не сообщил мне о своем приезде, — сказала она, — и я нигде не вижу Артура. Что привело тебя сюда, любовь моя?       Мерлин вздохнул.       — Боюсь, будет много длинных историй, — сказал он. — И не все из них легко услышать.       Радостное выражение лица Хунит дрогнуло. Мерлин сжал ее руку.       — Давай зайдем внутрь. Нам есть о чем поговорить, — предложил он. Он отправил Рейма и Сесилию в стойло для лошадей в единственном жалком подобии конюшни, которое было у Эалдора, а затем завел свою мать внутрь и закрыл за ними дверь.       — Что происходит, Мерлин? — Спросила Хунит с беспокойством в голосе.       — Мам, кольцо все еще у тебя? — спросил Мерлин вместо ответа.       Она нахмурилась.       — Какое кольцо?       — Кольцо, которое тебе подарил мой отец, — сказал он. — Ты носила его на шее, когда я был маленьким.       Хунит нахмурилась сильнее и сказала:       — Я не думала, что ты это запомнишь.       Но она достала маленькую деревянную коробку из-под своего поддона. В нем было несколько мелких предметов, безделушек, некоторые из которых Мерлин узнал, а другие — нет. Там был блестящий камешек, который он отчетливо помнил, как с гордым видом подарил ей, когда ему было, может быть, четыре года, и ярко раскрашенное перо, которое он носил с собой в течение нескольких дней, когда ему было семь. Она порылась в коробке, пока не вытащила кольцо, все еще висевшее на кожаном шнурке, таким, каким его запомнил Мерлин. Она протянула его и вопросительно посмотрела на него. Мерлин глубоко вздохнул и снял кольцо с печаткой со своего большого пальца, держа его рядом с первым. Хунит взяла у него его и осмотрела, наморщив лоб от сосредоточенности и замешательства.       — Где ты это взял? — выдохнула она.       — Полагаю, там же, где получил свое Балинор, — сказал Мерлин. — Королевская кузница Картиса.       Его мать посмотрела на него широко раскрытыми и непонимающими глазами.       — Это кольца с печатью, мама. Дворяне носят их как символ своего статуса. Они используют их, чтобы запечатать воском официальные документы и почту, — объяснил Мерлин. Он забрал свое кольцо обратно и надел его на большой палец, где оно удобно сидело. Он заставил себя прямо посмотреть матери в глаза.       — Однако эта печать особенная, — продолжил он. — Она означает Дом Амброзиуса. Дом Балинора, а теперь и мой.       — Балинор был из знати?       — Очевидно, как и все повелители Драконов, что для меня тоже было новостью, когда я узнал, — сказал Мерлин, пытаясь выглядеть легкомысленно, но слишком нервничая, чтобы сделать это убедительно. — Но, эм… это нечто большее.       Хунит ждала. Мерлин тяжело сглотнул и взял руку своей матери обеими своими, сжимая ее пальцы вокруг старого кольца Балинора.       — На этих кольцах королевская печать Картиса, — наконец сказал он. — Балинор был не просто дворянином — он был членом королевской семьи. И я тоже.       Последовало очень долгое молчание, пока Хунит пыталась разобрать его слова во что-то, что имело бы смысл. Мерлин очень хорошо понимал это чувство. Когда Герунд выманил его из Камелота, чтобы рассказать об ожидающем его троне, он смеялся почти до слез. Это казалось подходящей реакцией на то, что явно было шуткой, и все же вот уже четыре месяца, как он стал королем. Сюрреалистическое ощущение всего этого по большей части прошло, хотя все еще были утра, когда он просыпался, ожидая оказаться в своей шаткой маленькой кроватке в комнате для гостей Гаюса, а не на пуховом матрасе в унаследованном им замке.       — Члены королевской семьи? Что? — прошептала Хунит. Она покачала головой, не веря. — Но как? Я не… Он определенно не был членом королевской семьи, когда мы встречались.       Мерлин усадил ее за маленький столик и опустился перед ней на колени, не выпуская ее руки. Затем он объяснил, как Талия и Тибальт появились в Камелоте, заявив о нападении дракона, что все это было просто уловкой, чтобы найти его, и все, что Герунд рассказал ему об истории Балинора и о королевах, которыми были его сестры. Он рассказал ей, как пустой трон достался ему, и он занял его.       Хунит только открыла рот, чтобы попросить подтверждения, что именно это значит, когда дверь в хижину со скрипом очень медленно открылась. Мерлин обернулся и увидел, что Рейм выглядывает в щель, гримасничая и выглядя очень извиняющимся.       — Извините, сир, — сказал он почти шепотом, как будто если говорить тихо, это каким-то образом не помешает. — Мы, эм… мы закончили с лошадьми. Старик Льюис выгнал нас из конюшни.       Хунит резко встала, шмыгая носом и разглаживая складки на юбках. Она лучезарно улыбнулась и распахнула дверь до упора.       — Входите, конечно, входите, — сказала она, пропуская Рейма и Сесилию в маленький дом. — Боюсь, что мест для сидения не так уж много, но вы можете занять любое место, какое захотите.       — Благодарю вас, миледи, — поблагодарила Сесилия, занимая единственное свободное место за столом. Хунит покраснела от почтительной формы обращения, точно так же, как Мерлин краснел неделями, пока не привык к этому.       — Итак, — начала Хунит, все еще немного взволнованно. Она прочистила горло. — Трон, ты говоришь? Когда коронация?       Мерлин поморщился, когда неловкость охватила комнату. Сесилия тактично сосредоточила свое внимание на столешнице, в то время как Рейм переводил взгляд с Мерлина на его мать, даже не моргая, не желая пропустить драму.       — Верно, гм, да, коронация. — Мерлин поднялся на ноги и отряхнул колени брюк. — Ну, видишь… дело в том… что, э-э-это вроде как уже произошло.       Хунит моргнула, глядя на него.       — Ох. Я… сожалею, что пропустила.       Мерлин отчаянно задавался вопросом, сможет ли он просто оставить все как есть, но затем Сесилия бросила на него очень злобный взгляд, который предостерегал его от того, чтобы быть ужасным трусом, и он быстро пробормотал:       — На самом деле, это было довольно давно.       Глаза Хунит опасно сузились, когда она уловила его уклончивое поведение; она всегда могла сказать, когда он чувствовал себя виноватым в чем-то, и ей всегда удавалось так или иначе вытянуть из него причину. Этот ее подозрительный взгляд все еще заставлял его ерзать.       — И как давно? — Спросила она, ее тон был опасно вежливым.       Мерлин почесал в затылке, изо всех сил стараясь выглядеть невинным, хотя он знал, что это проигранная битва по многим причинам.       — Несколько, э-э, месяцев, — сказал он. — Четыре, если точнее. Я имею в виду, плюс-минус неделя или около того.       Он, скорее всего, продолжал бы болтать еще некоторое время, если бы Хунит резко не подняла руку, чтобы остановить его. Ее глаза были закрыты. Мерлин ждал, затаив дыхание. Затем Хунит очень целенаправленно указала на единственный угол комнаты, в котором ничего не было. Рот Мерлина открылся от ужаса и возмущения в равной степени.       — Что?! — взвизгнул он. — Нет! Нет, мама, я взрослый мужчина, и не может быть, чтобы я…       — Мерлин! — Резко сказала Хунит, в ее тоне прозвучало неоспоримое предупреждение. Она указала более решительно.       — О, перестань, — сказал Мерлин, почти скуля. — Ты не можешь ожидать, что я…       — В угол.       Мерлин бросил взгляд на Сесилию и Рейма, которые с интересом наблюдали за перепалкой, затем снова на свою мать.       — Мама… — начал он, на этот раз умоляюще, но его щенячьи глаза никогда раньше не помогали, так почему они должны сработать на этот раз?       Хунит издала резкий шикающий звук, и рот Мерлина захлопнулся почти по собственному желанию. Она посмотрела на него тяжелым, выжидающим взглядом. Мерлин переминался с ноги на ногу, прикусывая язык и раздумывая, не отказаться ли наотрез, но в конце концов он просто издал звук полного поражения. Он протопал в угол, развернулся и сел на пол, скрестив ноги. Он очень радовался что отрастил бороду, поскольку она помогала скрыть, насколько красным было его лицо.       Хунит, удовлетворенная уступчивостью Мерлина, схватила тряпку и принялась агрессивно вытирать пыль, теперь полностью игнорируя его. Рейм выглядел испуганным, и Мерлин нахмурился просто для пущей убедительности. Рейм бочком подобрался к Сесилии, не сводя глаз с Мерлина, как будто опасался, что он может напасть.       — Ты хоть представляешь, что только что произошло? — прошептал он ей.       — Не совсем уверена, — призналась она. Затем она ухмыльнулась. — Но что бы это ни было, мне кажется, что Мордред очень расстроится, что пропустил это.       Мерлин тоже скорчил ей гримасу, благодаря свою счастливую звезду за то, что Мордреда не было здесь, чтобы увидеть это. Или Герунда и Эллисона, если уж на то пошло. Эти двое никогда бы не позволили ему пережить это, если бы узнали обо всем этом фиаско.       — Что именно происходит? — Спросил Рейм более громко, взглянув на Хунит.       — Моему сыну, — сказала она, скребя столешницу с ненужной силой, — в данный момент запрещено говорить.       — Почему, моя леди? — Уточнила Сесилия.       — Потому что я очень зла на него, — как ни в чем не бывало ответила Хунит. — И когда люди злятся, они часто говорят то, чего не имеют в виду. Так что мой сын будет тихо сидеть там, пока я не успокоюсь настолько, чтобы поговорить с ним вежливо.       Рейм зажал рот рукой слишком поздно, чтобы остановить вырвавшийся смешок. За этим последовал другой, а затем он чуть не задохнулся, пытаясь сдержать смех. Мерлин кисло надеялся, что он подавился своим языком. Сесилия боролась с очень настойчивой улыбкой, но, по крайней мере, она послала Мерлину сочувственный взгляд. Рейм все-таки полностью отказался от такта и громко рассмеялся, запрокинув голову.       Совершенно раздраженный, Мерлин использовал магию, чтобы сбить Рейма с ног и отправить его с визгом на пол. Хунит подошла, чтобы ударить Мерлина по голове своей тряпкой, а затем быстро вернулась к своей уборке. Тогда Рейм буквально покатился со смеху, катаясь по полу. Мерлин чуть не потянулся, чтобы пнуть его, но подумал, что мама, вероятно, снова его шлепнет, поэтому он просто скрестил руки на груди и прислонился спиной к стене, ожидая, когда пройдет унижение.       И хуже всего было то, что Рейм должен был помогать ему. Мерлин сказал ему об этом, когда он впервые попросил разрешения отправиться с ним в это путешествие.       — Единственная причина, по которой я позволяю это, — сказал он, уже уверенный, что ему придется пожалеть об этом, — это чтобы ты мог отвлечь мою мать, когда она разозлится.       — И как я, по-твоему, должен это сделать? — спросил Рейм.       — На самом деле тебе, вероятно, почти ничего не придется делать. Ты тощий мальчик-подросток, точно такой же, каким я был раньше, — сказал Мерлин, пожимая плечами. — Просто сделай что-нибудь милое, и тогда в ней проснутся материнские инстинкты, и она будет слишком занята щипанием тебя за щеки и попытками накормить, чтобы злиться на меня дальше.       Теперь Мерлин пытался привлечь внимание Рейма, выглядя настолько жалким, насколько это было возможно, и надеясь, что его щенячьи глаза лучше подействуют на слугу, чем на его мать. Рейм, наконец, заставил себя выпрямиться, все еще посмеиваясь и вытирая глаза. Мерлин поймал его взгляд и кивнул в сторону своей матери, затем снова умоляюще посмотрел на Рейма, который выглядел удручающе смущенным. Затем его лицо просветлело, и он вскочил на ноги.       — О, э-э, леди Хунит, — громко сказал он. — Ваш головной платок прекрасен. — Он указал на зеленую повязку, которой были обмотаны ее волосы. — У моей мамы есть точно такой же, только у нее красный. Ну, раньше он был красным, но сейчас выцвел до более розоватого оттенка. Но он все равно красив, и ваш тоже.       Сердитое выражение лица Хунит немного смягчилось, как и надеялся Мерлин, и она слегка улыбнулась.       — Спасибо тебе, Рейм. Это очень мило с твоей стороны.       — Однажды я пыталась вот так зачесать волосы наверх, — сказала Сесилия, — но на мне они смотрелись далеко не так хорошо, как на вас.       Хунит откровенно улыбнулась, хотя и послала Мерлину понимающий взгляд, который говорил, что она знала, что его друзья только подлизывались к ней, чтобы вытащить его из беды.       — Ну, с такими волосами, как у тебя, было бы стыдно их скрывать, — сказала она.       — Держу пари, у вас тоже очень красивые волосы, — прокомментировал Рейм с широкой ухмылкой.       Хунит рассмеялась и похлопала Рейма по щеке, как она делала своему сыну, и Мерлин издал внутренний возглас победы.       — Ты милый, — снова сказала она. — Уже почти время ужина. Ты голоден?       — Умираю с голоду!

***

      Кара проснулась от того, что ранним утром солнечный свет падал ей на лицо, и от всепоглощающего, приторно-сладкого запаха гниющего мяса. В голове пульсировало, а пальцы нащупали засохшую кровь в волосах. Ее стошнило, когда она попыталась встать, и ее вырвало на выжженную землю рядом, где раньше стояла палатка. В ее ушах звенело в пустой тишине, когда она в последний раз помнила крики.       Она была одна, если так можно считать последнего живого человека на поле из трупов. Вокруг нее были тела, лежащие там, где они упали, ужасно бледные сверху и становящиеся фиолетовыми снизу, когда внутри них скопилась кровь. Она не остановилась, чтобы рассмотреть их, когда неуверенно поднялась на ноги и, спотыкаясь, направилась к лесу, не желая видеть, кто из ее друзей и семьи был мертв, но она не могла избежать их всех.       Там была Лана, девушка, которой Мордред передал сообщение. Должно быть, она предупредила ближнюю часть лагеря, побежала рассказать остальным, а затем попала в атаку. Ей было всего шестнадцать. Уоррен был старше, почти среднего возраста, но у него были жена и двое детей. Кара не хотела осматривать лагерь — он же кладбище — и смотреть, были ли они тоже среди мертвых.       Когда она добралась до линии деревьев, ее снова вырвало, как от боли в голове, так и от отвратительных зрелищ и запахов. Так много мертвых. Она с трудом могла осознать, что они ушли, практически все, кого она когда-либо знала и любила.       Но не все. Нет, Мордред и его отец сбежали. Они ушли. Они просто ушли и оставили ее позади — оставили их всех позади — чтобы убежать в лес и спасти свои шкуры.       Кара заставила себя подняться на ноги и снова рванулась вперед, не зная, куда идет, но нуждаясь увеличить дистанцию между собой и резней у нее за спиной. Она надеялась, что Мордред выбрался живым, что рыцари не выследили его до того, как они снова отправились в Камелот. Она надеялась, чтобы он прожил долгую и мучительную жизнь, отягощенную знанием того, чему он позволил случиться со своим собственным народом. Она надеялась, что он сгорел заживо от вины и стыда за собственную трусость.       Это была его вина, вся. Он мог бы остановить это, но предпочел этого не делать. Он должен был сражаться. Он должен был встать на защиту своего дома. Он должен был убить их всех на месте. Но он был слишком труслив, слишком боялся сделать то, что должно было быть сделано. Все они были! Все ведьмы и колдуны, все уважаемые старейшины и мудрые учителя и родители, которые должны были сделать что угодно, чтобы защитить свои семьи, все, кто не сделал ничего, кроме мольбы о пощаде, когда они могли бы использовать свою силу, чтобы дать отпор — они заслужили это.       По крайней мере, Кара пыталась. Она стояла на своем и пыталась защитить себя, даже если в конце концов это не принесло ей ничего хорошего. Если бы только ее магия не была так чертовски слаба. Почему у нее не могло быть способностей, подобных Мордреду? Почему боги должны были одарить его такой способностью вместо нее? Он даже не был готов ими воспользоваться!       Будь прокляты боги и вся их непостоянная магия! Это подвело ее именно тогда, когда она больше всего в этом нуждалась. Что хорошего принесла ей магия? Какой в этом был смысл, если это даже не могло защитить людей, о которых она заботилась? Все, что это дало, — ложную надежду. Это жестоко, ощутить вкус такой силы и не иметь возможности ее использовать.       Ее магия покалывала у нее под кожей, дразня ее своим присутствием, когда она улетучилась накануне, оставив ее беспомощной и уязвимой. Она царапала свои руки, из-под грязных ногтей текла кровь, пока она безуспешно пыталась остановить кровотечение, вывести его. Она больше не хотела этого, не хотела магии, не хотела иметь с этим ничего общего. Это была подлая и вероломная сила, которая всегда обещала больше, чем могла дать.       Она споткнулась и упала, ободрав колени и ладони, но едва заметила боль. Она продолжала идти, вслепую продираясь сквозь деревья, пока солнце не село и не стало слишком темно, чтобы разглядеть землю перед собой. На этот раз, когда она споткнулась, она поползла дальше, пока не наткнулась на ствол дерева, окруженный подушкой из сухих листьев. Она свернулась калачиком, прислонившись к нему спиной, дрожа от холода, хотя стояла теплая летняя ночь.       Она попыталась разжечь огонь, что-нибудь, что угодно, чтобы согреться, но ее магия вспыхнула и иссякла. Ненависть, подобной которой она никогда раньше не испытывала, вызвала слезы на ее глазах, но она не позволила им пролиться. Вместо этого она колотила кулаками по стволу дерева до тех пор, пока костяшки пальцев не окровавились, а руки не подогнулись от напряжения.