Благодать

      Борис недолго побродил по коридорам, наскрёб немного бинтов, но в комнату всё же вернулся. Не было бы на душе так мерзко и больно, если бы он не совершил то самое непоправимое. С собственной дочерью. От отвращения его едва не выворачивало. Всё та же странная мелодия «Канона», похожая на свадебную, словно издёвкой сопровождала треск проектора и звук речей: — Один человек пообещал мне освободить меня от цепей. Но потом он бросил меня из-за своих гнусных целей. Я благодарен ему: он показал мне силу веры! Господь однажды доверился людям, и что получил в ответ? Разочарование. Я не всегда любил Пророка. Я бежал от его милости, отрицал, что я есть кровь от крови его. Я пошёл за человеком, который воплотил в себе всё, чего не было в моём отце. Но это был Ложный Пастырь, и когда за мной пришли, он бесследно исчез. Слова из публичного обращения Елизаветы так и рвали сердце. Он не бросил её! Да, он застрял неведомо где и неведомо когда, но бросать её даже не помышлял! Она нашла то, чего не было в её отце? Как током прошило: она же не знает. Она не знает, что едина с ним по крови! Постепенно рассудок захватывала мысль куда более трезвая, одним давним документом порождённая: «Гражданка Давыдова Анна Борисовна 1922 года рождения об’явлена мёртвой по решению суда на основании безвестного отсутствия. Дата смерти — 8 октября 1928 года» Мюльгаут тогда не успел ещё стереть с глаз высохшую тушь, а уже надевал новый траур. По жене Борис горевать почти перестал, почти отпустил её, а после того октября отпустил и дочь. Уже в ноябре двадцать восьмого он подавал документы в народный комиссариат внутренних дел. Анна мертва. Юридически. Она погибла спустя пять лет после своего похищения, и никто не отменял факта, что могло это произойти намного, намного раньше, если снова привлекать жуткие домыслы по поводу детской крови для причастия. Из неё выкачали кровь практически сразу, вот она, уже взрослая, и бледна так смертельно. По факту они с Елизаветой никем друг другу не приходятся. Анна мертва, а Елизавета ему никто. Они друг другу никто. Экраны встречали малиновым звоном с проекторов. Всё вернулось на круг, и распятый над трупом висел… Всем нам блага подай… Да и много ли требовал благ он? Ему чтоб были друзья да жена, чтобы пала на гроб! Ну а он уж для них набрал бы бледно-розовых яблок. Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб! Борис завернул за угол, прочь от экранов, и внезапно наткнулся на разрыв, откуда послышался разъярённый голос Петрашкова: — ОН СБЕЖАЛ! Лжепророк сбежал! И тут же Комчак ответил ему в лад: — Да только недалеко. Снаряд попал чётко в голову. Никаким усилителем для перемещения предметов его не остановить. Яростный вопль из разрыва наверняка подарил Елизавете хоть капельку надежды. Он придёт, вытащит её отсюда! Борис провёл рукой по повреждённому глазу, окрасив пальцы алым. Если так, то она наверняка может откуда-то о его побеге узнать! У них ещё есть шанс! Особенно, если они друг другу никто. И отчего-то проклюнулась мысль о Тихонях, стоило Борису только подумать о записи с повешением. Теперь ясно, откуда взялись эти существа. Детей убивали в одном мире и сращивали этот мир с тем, где они живы. У детей варилась каша в голове, им надевали маски, чтобы никто не видел кровотечения из носа. Борис заглянул в дневник Елизаветы, который унёс с собой: «Я знаю, что они после всего использовали ИКАР, чтобы сделать из меня мужчину в полном смысле этого слова. Ни единого следа женственности. Но разум ещё помнит, каково это. Я до сих пор закалываю волосы, даже если это не нужно. Седина так пугает, что я порой боюсь смотреть на себя в зеркало. Все мы боимся взглянуть на себя и увидеть, кем мы стали. Мы все — кровавые палачи» Он убрал дневник куда-то на полку. Нет, того, что он сделал, не исправить никак. Даже если и удастся привезти её в Москву, то на какое имя регистрировать документы? Настоящее или то, которым её звали эти пятнадцать лет? И свыкнется ли она сама с этим ужасным осознанием? Озлобится ли она на него? Борису казалось, что Елизавета уже на него озлоблена достаточно, раз он не вытащил её из плена, когда она ещё лелеяла в себе надежду. Видимо, ей опротивели не только проекторные экраны, рычащие про новые реинкарнации, утомляющие чёрной работой и так опостылевшие на излёте жизни, но и та судьба, которая ей уготована. Оправдывалась ли запись с казнями? Или уже не могло быть никакого прощения? Если так, то должна быть во многих мирах вероятность, где он с дочерью живёт обычным житейским чередом! А, может быть, они все вместе — отец, мать, дочь… Борис словно в зеркало глядел, где сбывались потаённые желания — его, стоящего в парадной форме НКВД, поглаживали по плечу Ангелина, вся в сиянии бахромы и камней, и Анна, в белом платье с чёрными вставками. Именно этого он желал, самого важного в жизни. Он надеялся тогда, в двадцать втором, смыть с себя кровь войны, залечить раны, стать отцом и мужем, послужить стране, родителям, народу, всему свету и встретить с чистой совестью новый день, каким бы он ни оказался. Знали бы тогда Борис с Ангелиной, какое страшное испытание ждёт их. Не знали, и поплатились сполна. А теперь всё кончено, мир выжжен, мир взорван, люди казнены, небеса осквернены. Если вдруг выпадет возможность, он непременно сделает так, что Ангелина никогда не умрёт. Борис снова вспомнил калейдоскоп дат из дневника: словно время страницы военной хроники листало, низкое небо горело в огне, тонула любовь в диссонансах тревожных симфоний. Они потеряли друг друга на этой войне. Борис чувствовал: стучало сердце, что больной метроном, — билось в его груди в такт с ударами глухих часов и лавины тьмы над Москвой, лучами надежды в иные миры и узкими трещинками света в тумане, которые вспыхивали в небе, касаясь истлевшей ткани времени. Небо горело в огне, а она говорила: «Мы никогда не умрём». Но вот позади остался ад, страны рухнули, расстрельная команда закончила работу. Может быть. Что-то подобное происходит со всеми, кто отправляется на войну, за всё надо платить, причём так жестоко, как и не снилось их преступному прошлому. «Ветра, разлуки, потери бессильны, пока метроном не вздохнёт! Я почти уже верю, что она никогда не умрёт!» Он поспешил уйти по коридору прочь от этой комнаты и только слышал стук каблуков Мюльгаута за спиной. Тот почти бежал, поспевал за ним. — Что сказать, обычная, — Мюльгаут вдруг резко испугался внезапно возникшей сомнамбулы и мгновенно слетел до ультразвука, — ЁБ ТВОЮ МАРКС, больничка! Я понимаю, у нас с тобой условно бессмертная задница, но зачем ей так рисковать? Борис же сомнамбулы ни капли не испугался, а только заметно вздрогнул. Они вдвоём укрылись где-то в комнате, напоминавшей архив. Только пейзаж был тот же. Полки, плёнка, проектор. Словно продолжение той комнаты. Казалось, будто она бесконечна, как бесконечен круг религиозной лжи. На экране высвечивалась странная запись, озвученная при этом разными голосами. «2 мая 194# года» Последняя цифра года в кадре была неуклюже замазана карандашом. Разброс в десяток лет. «В 8.30 утра запущен эксперимент по исследованию влияния отсутствия сна на организм человека. С подачи проф. Петрашкова из Центра перевоспитания Комчака в корпус «ГДЕ МЫ ЛЕЖИМ» переведены пятеро пациентов, добровольно согласившихся на исследования» «Мы заперли их в камере, которую наполнили газом-усилителем, обязуясь следить за равновесием кислорода. Дальносъёмку мы ещё не внедрили, обходимся микрофонами внутри камеры и отверстиями в стенах. Их мы заделали пуленепробиваемым стеклом…» «Мы открываем камеру, чтобы проверить микрофоны! Отойдите от дверей и лягте на пол, или будете застрелены! Сотрудничество приведет к освобождению одного из вас!» «МЫ БОЛЬШЕ НЕ НУЖДАЕМСЯ В СВОБОДЕ» «В то время, как сердце, лёгкие и диафрагма оставались на месте, кожа и большая часть мышц на рёбрах были оторваны, так что были видны лёгкие. Все вынутые органы и сосуды были целы и просто лежали на полу вокруг тел всё ещё живых испытуемых…» «Его сердце билось в течение двух минут до того, как его сосудах не осталось крови. Даже после остановки сердца он все еще кричал в течение трёх минут, пытаясь ударить всех, кто подходил, и просто повторял «ЕЩЁ!», пока не замолк» «По окончанию операции пациент начал громко хрипеть и вырываться, глядя на врача и пытаясь что-то сказать. Предположив, что он хочет сообщить что-то крайне важное, ему дали ручку и бумагу. Сообщение было простым: ПРОДОЛЖАЙТЕ РЕЗАТЬ» «Исследователи спросили их, почему они повредили себя, зачем лишили себя органов и почему им нужен газ. Ответ был дан один — МЫ НЕ ДОЛЖНЫ ЗАСЫПАТЬ» «Единственный способный говорить испытуемый стал кричать, прося вернуть газ немедленно. Его ЭЭГ показывала те же самые пустые промежутки…» «ДА ЧТО ТЫ ТАКОЕ? Я должен узнать это!» «Неужели ты так быстро забыл? Мы — это вы. Мы — безумие, что таится внутри вас, которое стремится освободиться в любой момент во всей своей животной глубине. Мы — то, от чего вы прячетесь каждую ночь. Это нас вы пытаетесь усыпить и парализовать, скрываясь в убежищах, куда мы не можем проникнуть» «Исследователь, немного поколебавшись, выстрелил в сердце оставшемуся испытуемому. ЭЭГ пропала в то же время, как последний слабо прохрипел: Так. близок… к свободе…» Жуткие эксперименты вообще не удивили. Борис уцепился взглядом за тюльпаны на обоях: цветы не запрещены. Стебли кровавые, словно их срезали, и они теперь заживают. Вот оно — сердце Благодати, куда гражданская война вторгается только с радиоволн, и то с помехами. Где окраины, никто точно не знает, они плавают согласно атакам и контратакам, но здесь — центр, где ничто не движется. Благодать, твердят с проекторов, не знает границ. Благодать — у человека в душе. Борис искал глазами табличку, призрачно обособившую бы дорогу в кабинет директора, но не находил никак. Мюльгаут тоже оглядывался, и если бы взгляд был материален, это серебро глаз наверняка металлически бы скрежетало. Снова надрывалось публичное обращение Лизы: — Я здесь ради того, чтобы завершить дело отца! Как он крестил меня водой, так и я крещу Содом-под-нами огнём и подготовлю его к пришествию Господа! К чему спасение, если мы не можем спасти себя сами? Не будет спасения, пока пламя не зальёт города и шпили, красные звёзды и серпы, не расплавит золотые слитки в хранилищах, не пожрёт грешников! С тех пор, как сгорит этот мир, судьба миллионов других — вопрос времени… Крещение перерождает душу, но иногда разум сопротивляется! Покажите человеку разум во всех его проявлениях! Он либо уступит, либо перестанет существовать.       Мимо Тихони в череде коридоров они пытались пройти бесшумно, хотя понимали, что заплутали в этом доме скорби окончательно. — А теперь советую умолкнуть, а то эта ушастая тварь нас услышит, — Борис передёрнул затвор на винтовке. — Шумишь здесь только ты, — огрызнулся Мюльгаут. Да только неведомо откуда рухнувшая ваза рядом с ними выдала их с головой. Весь коридор огласил ужасный вопль, от которого все сомнамбулы с топотом наполнили покосившийся квадратный проём. Оставалось только удирать. Борис бежал совершенно как одурелый, сердце билось как бешеное, он задыхался, на лбу выступила испарина, пару раз ему пришлось резко затормозить, лишь бы не врезаться в угол. — Мюльгаут, Маркс твою Тиргартенштрассе! — Борис краем глаза видел, как двойник еле-еле за ним успевает. И всё это время странный металлический скрежет и шуршание доносились до них в разных местах — сомнамбулы суетливо бегали от стены к стене, в гулких пролетах свистел ветер, заворачивал седые туманы, скрывая те самые дыры, откуда лился свет и нарастал грохот, доносящийся из других частей корпуса — они ведь были там, Борис прекрасно помнил. Он свернул куда-то в большой зал, видимо, в ещё одну операционную, где уже мог сеять зубы дракона, наплодить себе полчища врагов, с которыми мог вступить в яростный бой. Сомнамбулы бежали и орали, а улепётывающий от них Мюльгаут еле успел юркнуть к ближайшему генератору. — У нас выход какой-нибудь есть? — крикнул он, забиваясь к генератору вплотную. — На жаворонке шерсть! — рявкнул Борис. Словно назло врагам, все провода в этом дурдоме выдраны и оголены по краям, взлохмачены — непонятно, то ли это после сильного взрыва, по которому здесь будто каток прошёлся, случайно снося все скрепы, пока все провода до единого расплавились и вывалились, разливая сизый дымок. Как бы не оказалось, что испорчена сложная система резервных рубильников. Хорошо, хоть никто не догадался повесить лампы. Новый вопль и металлический лязг, исходящий из-за угла, внезапно возвестил о скором наплыве, и операционную наводнили безумцы в масках. Борис наскрёб немного патронов и зарядил винтовку, после чего открыл стрельбу, целясь по ногам, чтобы на время решить проблему. Когда он уложил ещё нескольких безумцев, удача отвернулась от него — слишком много под ногами скользких пятен и подушек. Зайдя за угол, Борису пришлось прикладом отбивать удары, стараясь отогнать толпу. Двойник же не отставал, бросал в них гранаты, но ими мог лишь вырубить — не взорвать, так задержать. Да только настолько бесполезно это было, что Борис не выдержал: — Мюльгаут, уйми свой хохдойч! — Какой хохдойч? — отозвался тот, ловко уворачиваясь от особо настырного шизоида, насколько позволял плащ. — А ты откуда? — Борис всё отстреливался, да только шизоиды оказались на этот раз удивительно живучими. — Из Бремена. У меня платдюйч, не придуривайся! — отозвался Мюльгаут насмешливо. — Вот тебе и Гитлер капут… — Борис смахнул испарину с лица. — Нет, это Ганза! — с этим диким возгласом Мюльгаут швырнул в сторону шизоидов очередную гранату. Больше выстрелов сделать не удавалось, к нему приближалось несколько полоумных, методично нанося удары куда придётся. Когда Борис поворачивался, ножи в руках сомнамбул успевали лишь полоснуть по коже, оставляя глубокий разрез. Двойнику тоже было не лучше, те же разрезы полосовали и его, который становился все смелее. Через несколько секунд оба оказались в каком-то углу, заваленном грудой ломаного металла и вповалку среди обгоревших досок, среди кусков битого стекла и рёва сирены. Борис успел кинуться дальше, уже отбиваясь от сомнамбул саблей, а двойника о помощи не просил. От очередного удара в глазах у него помутилось, и он зашатался, после чего услышал звук собственного падения. Сквозь мрак он урывками видел белое лицо, что рывком приближалось к нему: — А-а… — словно стон отчаяния, увязнувший в темноте. Ещё мгновение забытья. — Борис! Борис! — долетели до него обрывки высокого голоса. — Не умирай! Захлестнувшая ночь. — Вставай же, вставай! — Мюльгаут раздражённым жестом убрал со лба налипшие волосы. — Вставай. Вставай немедленно, — он говорил уже бесстрастно, с оттяжкой в злобу. Тьма тянула внутрь своей полнотой, как глубокий океан, в котором он тонул, выбраться не пытаясь. Воды захлестнули его, окончательно затащили в тесный, узкий туннель, краем глаза он увидел, что в водной толще не один, что в него попали и другие, тени, они двигаются в непрекращающемся яростном вихре. Он заметил, что они смотрят, увидел открытые как бы в немом страдании щели, служившие устами. Его тянуло все выше и выше. Он не чувствовал страха, а уж тем более смерти, но испытывал ощущение обречённости. Тяжесть происходящего, когда судьба миллионов миллионов миров висела на волоске, давила на него, отчего он чувствовал, как лёгкие забивает жидкий мрак. Когда он уже начал отчаиваться, уверившись, что вот-вот тьме отдастся, он почувствовал, как что-то коснулось его руки. Это было прикосновение настолько нежное, настолько тонкое, что он едва мог его почувствовать. И всё же это как из пропасти его выдернуло. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Борис открыл глаза. Сквозь зыбкую мглу еле-еле просмотрелось белое, венозное лицо, пустые серебристые глаза и белые пальцы, скользившие по уголку скулы. В его глазах горело нечто холодное, что Борис не мог бы распознать при иных обстоятельствах — как будто он знал что-то, что Борис даже не мог себе представить. И всё же от него веяло мудростью и состраданием, как будто Мюльгаут понимал его на более глубоком уровне. — Наконец-то ты пришёл в себя, — в этом своём чёрном мареве Мюльгаут и так казался существом потусторонним, а когда говорил шёпотом, то и вовсе складывалось впечатление, что он сейчас растворится во мраке. — Пока что шизоиды и Тихони тут не бродят, и мы можем передохнуть. Борис попытался разомкнуть спёкшиеся от крови губы, но Мюльгаут резко приложил к ним палец: — Пока что не говори, у тебя что-то вроде контузии, — после чего он огляделся вокруг, словно искал что-то, и сокрушённо возмутился: — Не знаю, чем тебя откачивала эта девчонка, чтобы ты бегал бодро, но в этот раз сознание ты потерял надолго… Борис попытался оглядеться. Он лежал в углу, на каком-то свале тряпья, под лопатками чувствовалось даже что-то твёрдое и остроугольное. Он уловил, что угол занавешен рваной простынёй. Мюльгаут тем временем бесшумно отодвинулся и поправил так удачно попавшуюся им перегородку: — Место тут тихое, никого нет. Кто-то простыню повесил, нас хотя бы не заметят, — он прикрыл рот ладонью, пряча улыбку, после чего пристроился рядом. Только от его близости не веяло опасностью и предчувствием страшного. То было нечто иное. Быть может, дружелюбие? — То есть, мы могли бы немного отдохнуть, не так ли? Нас никто не преследует, да и ты изрядно потрепался. Смотри, здесь есть глоток спирта, — протянул Борису невесть откуда взявшуюся рюмку. — Водка обыкновенная, думаю, тебя взбодрит. Знаю, что ты не пьёшь, но ничего другого нет. Лучше? Замечательно. Наркомовские сто грамм… Борис понимал, что идея пить что-то из рук галлюцинации не слишком хороша, однако привкус спирта на губах оказался более чем реальным. Словно он сам уже где-то раздобыл спирт и теперь сам себя обрабатывал. Мюльгаут же сел рядом, и плащ его растёкся по полу чернильным пятном, чернильными заломами складок. Он осторожно, почти филигранно провёл по левому виску Бориса, вымазывая пальцы в крови. — Ты не ранен? Не считая глаза, — он явно язвил. В упор же видел, что рана внушительная. Вскинул брови: — Нет? Оно и к лучшему. Спирт ещё остался, сейчас я немного обработаю хотя бы вокруг глаза. Мюльгаут смочил себе пальцы из рюмки, бережно провёл вокруг повреждённого глаза, отчего кожу сразу защипало. Борис дёрнулся, поморщился от боли, но двойник его сразу успокоил: — Вот так, буквально чуть-чуть. Если щиплет, скажешь. Потерпи, ещё немного. Сейчас… Всё… Спирт можешь допить. Борис приложился к рюмке — спирт слегка горчил, словно передержанным был, — после чего в изнеможении откинулся на груду тряпья, что заменила матрас. Он ненадолго прикрыл глаза, стараясь отвлечься от боли, уже даже задремал, когда услышал хриплый шёпот и шорох ткани: — Эта девочка… — Мюльгаут всё так же сидел рядом, чуть повернувшись к нему боком, отчего длинные волосы мешали увидеть лицо. Виднелся лишь смазанный профиль — прямой нос и приоткрытый рот. Выглядел он слишком статично, хоть и подрагивал, как в разрыве. Был он уже без плаща, в винтажной чёрной рубашке и прямых брюках остался. — Пустая оболочка, наполненная цитатами из Библии. Ни характера, ни увлечений. Не знаю, что ты в ней нашёл, что готов отвезти её в Париж, а не в Москву. В Москве-то лучше, в разы лучше! И отчего-то он сделался к Борису совсем близок: лёг рядом на тряпьё, опасно близко. Тьма, окружавшая их обоих, совсем их накрыла, как если бы они оказались в пустой пустоте. Борис попытался пошевелиться, но словно из свинца был отлит, не мог ничего с собою сделать. Мюльгаут повернулся к нему с ничего не выражающим лицом. — Ты так слаб, — его голос напоминал шорох ледяного ветра. — Ты не устоял. Борис почувствовал прилив гнева, но разгоревшееся пламя быстро сменилось тусклым бессилием и усталостью. Он слишком устал, чтобы спорить с двойником, хотя и знал, что это неправильно. Но Мюльгауту было что сказать: — Посмотри на себя, — он указал на Бориса так, словно имел в виду его теперешнее жалкое положение. — Без неё ты никто… Борис понял, что двойник имел в виду Елизавету, и на мгновение почувствовал укол вины. Это правда, что он зависел от неё, что она была причиной, по которой он продолжал сражаться. Борис почувствовал острую боль в груди, как будто у него сжалось сердце. Он знал, что двойник ошибался, что Елизавета была больше, чем просто инструментом для божьего плана, но он слишком устал, чтобы защищать её. Он закрыл глаза, чувствуя смесь вины, гнева и печали. Он устал сражаться, устал быть единственным, кто мог спасти мир. Но он знал, что не может сдаться. Ему пришлось продолжать бороться за Елизавету и за всех, кто от него зависел. Мюльгаут же к нему придвинулся опасно близко и положил руку ему на грудь, но вдруг сдвинулся ниже. Борис вздрогнул, но был как к полу пригвождён, не мог ничего с собою сделать. Борис прикрыл глаза ненадолго. Лиза… Что он наделал? Именно сейчас он предал Ангелину. А она, как призрак, как невеста, следовала за ним все эти пятнадцать лет. Бессмертная, невидимая, грядущая. Смогла ли она уберечь его от дальнейших страданий и боли? Нет, её смерть только глубже погрузила душу во мрак. Предана ему и им же предана. Исполна изведала рождение и смерть в одном миге! Интересно, как долго эта рука будет лежать там, где ей лежать неприемлемо? Впрочем, двойник никогда не отличался особым чувством морали: Борис еле приструнил его, чтобы не расстреливать всех подряд. Мюльгаут в своём радикальном атеизме ушёл куда дальше: «Я не успокоюсь, ПОКА НЕ ВЫЖГУ ЭТУ ЗАРАЗУ ДОТЛА!» Борису оставалось лишь уступить очередным его диким намёкам. Он не стал скидывать с себя его руку. — Не знаю, как долго мы с тобой пролежали в этой коме. Но ты умудрился вспомнить. Помнишь ли ты всё, что с тобой было? Имеешь ли ты всё, чего когда-либо желал? — интонации сделались коварны особо, но тут же обратились в мороз серьёзности: — Я отвечу. Практически всё. Борис ощутил на коже скулы холодное прикосновение чужой ледяной руки, прежде водившей по рёбрам, и покривился. Двойник не унимался — после этой мимолётной похвалы всё водил сквозь видавшую виды косоворотку. — Что это за лицо… — смотрел он с немым укором в серебре глаз, но смотрел недолго, прикрыл глаза: — Скорее бы вернуться. Снова увидеть нашу улицу, красные знамёна, счастливые лица. А ведь всё это наша заслуга. Не будь нас, вокруг были бы лишь постные лица со шлейфом ладана. Ты ведь понимаешь, из чего делают ладан? А причастие? А просвиры? Тут-то и оно. Мы спасли людей от этого кошмара, от трупоедства во имя сверхсущества, и они благодарны нам, они строят будущее для себя и своих детей, а мы можем только наблюдать. Борис лежал неподвижно, прикосновения настойчивые терпел, да убрать руки не смел — слишком было бы грубо. Да и не до того было — не хватало ещё на ссору нарваться, а уж вспыльчивости этой его тёмной грани было не занимать. Понимал он явственно — не от кого ему больше ждать помощи, даже если этот кто-то галлюцинация. Тяжело жить, когда жизнь словно сухостой из мёртвых роз, и в этом качестве он не изменял себе ни разу. Но и плыть по этому формалиновому беспамятству не легче, забывая, кто есть и кого нет. От ледяной руки двойника всё равно исходила долька тепла. — Здесь так тихо, и всё ещё как в палате после процедур. Спирт отсюда не выветрится никогда, судя по всему, — Мюльгаут вздохнул. — Мы сбежим отсюда вместе в Москву, и всё будет как раньше. Я клянусь… Всё, что захочешь, — он снова замолчал ненадолго. — Чуется мне, что если эта девчонка переедет к нам в квартиру… Нет, дочкой твоей я её считать отказываюсь, нет! Если она переедет к нам, секса втроём нам не избежать. Борис с секундной задержкой увидел, как его собственная рука катапультой взлетела и со всей дури впечаталась Мюльгауту куда-то в скулу, отчего он и свою руку убрал, и вообще откатился к стене, глухо выругавшись: — Ай, блять… — едва к нему повернувшись, Мюльгаут прошипел: — Извинись за то, что причинил мне боль. Ну же… Извиняйся. Тьма окружила их обоих, словно густой туман, скрывая все вокруг. Борис неподвижно лежал на полу, закрыв глаза и ровно дыша. Мюльгаут присел рядом с ним, склонив голову набок и устремив на него глаза. Борис почувствовал странное сочетание заботы и страха, окутавшее странным покалыванием. Казалось, двойник искренне беспокоился о нём, но в то же время в его действиях было ощущение обмана. Движения его были плавными и точными, как будто он точно знал, что делать, чтобы помочь. Он положил ему на лоб прохладную влажную тряпку, аккуратно убрал волосы с лица и проверил пульс. Борис почувствовал, как шум крови в висках утих, а вместе с ним и гудение крови в венах. Прикосновения холодных рук успокаивали, словно лёгкий ветерок ласкал кожу. В то же время не уходило никуда, не пропадало ощущение, что это всё — уловка подлая, что двойник что-то задумал. Сделался очередной поворот, порушена очередная уловка! После передышки они снова принялись петлять по коридорам в поисках кабинета директора. Борис уже проглядел все глаза, но так ничего и не находил. Наконец взгляд его упал на чуть приоткрытую дверь с надписью «Кабинет директора». Всё, конечно, может оказаться просто обманом зрения. Пока он стоит тут и может двигаться. Но… может? Борис прислушался к себе. Нет, пока он помнит. На всю стену разлетелся огромный экран с дрожащим чёрно-белым изображением той двери, которая должна была открыться на первом этаже. Рядом с рычагом, открывающим её — граммофон. Борис завёл пластинку. «Что сделано, то сделано. Я уже не могу закончить этот кошмар. Возможно, я смогу помешать ему начаться. Смогу ли я разрушить Сифон и заглянуть за все двери? Хватит ли мне мужества? Должно хватить. Это всё отец, он подвёл меня, он заковал меня в кандалы. А тот… Если я смогу… привести его сюда, сможет ли он справиться с теми чудовищами, которых я создал? Если сможет, я даже помолюсь за него» Он дёрнул рычаг, и дверь на экране открылась. Но стоило ему обернуться, как он увидел перед собой ушастый шлем Тихони. — А-А-А! — он не удержался от громкого крика, отчего и Тихоня тоже взбесился, а в коридоре послышался топот схлопнувшихся сомнамбул. Твою Маркс… Тихо, ушастый… Тихо… Борис помчался прочь из комнаты, а в коридоре наткнулся на перепуганного до бешеных глаз Мюльгаута, который смотрел на всю комнату так, словно поймал инфаркт. — Я боюсь представить, где у тебя душа сейчас… — пробормотал он глухо. — Я аж инфаркт поймал… — Мюльгаут всё таращился на него отрешёнными глазами. — Душа в пятках… Нет, ниже… Ниже плинтуса! А-А-А! — заорал он не хуже Тихони. Теперь на них обоих накинулись сомнамбулы с дубинками. Борис едва успел схватиться за саблю, ведь винтовка была здесь бесполезна, как безумный животный страх обрушился на эти призрачные головы — не будь оружия, они бы и секунды не простояли в такой позе. По коридорам загрохотали яростные удары и крики — это снова вернулись к жизни остальные императорские маски, сбивая своих же побратимов с ног. Некоторые из них всё ещё сохраняли сходство с мёртвыми императорами: особенно, когда бежали на Бориса с бешеными воплями, а он едва успевал вонзать в них клинок. И дело было даже не в скорости — ему часто приходилось отпрыгивать от грохочущих кулаков, чтобы не пропустить удара, а всё из-за этих мёртвых чувств в чужих лицах. Вокруг раздавались крики боли, яростные вопли и визг — двойник же носился где-то рядом, и в его глазах была безумная ярость, которая не знала никакого предела. Мюльгаут подбежал к очередному генератору, искрящему оголёнными проводами, после чего, подпрыгнув, схватился обеими руками за рычаг и скомандовал, перейдя на яростное рычание: — Отойди! И тут же стоящих на мокром полу сомнамбул охватили пышущие молнии, выжигавщие им кожу и лопавшие глаза в орбитах. Неясные фигуры в смирительных рубашках трещали, кипели и плавились, не переставая орать: — Зеркало треснуло! Зеркало треснуло! Зеркало треснуло! И сразу же после криков у них рвались голосовые связки. — Моя кожа исчезает! — с противным хрипом оборвался возглас. — Взгляни на ошибочность путей твоих! — шизоид в маске Александра III упал замертво. — Ты не ангел! — другой шизоид, в маске Николая I, барахтался на полу и искрился молниями. Борис отошёл в сторону: лучше не забывать, что гнев Мюльгаута измеряется в тротиловом эквиваленте. Или же это он сам сейчас врезал по ним током? Похоже, он сам перестал различать, где реальность, а где чудовищный вымысел разжиженного наркотиками мозга. Мюльгаут пытался снова врубить ток по проводам, но вместо этого вдруг ударил током сам себя: — Ай! Не в этом дело… — он перещёлкнул другой рычажок, но его снова прошило вспышкой. — Ай! А в чём же, бляха… Пришлось спасаться бегством и поскорее запереться в лифте. Борис в изнеможении прислонился спиной к стене кабины: — Твою Маркс, я чуть не умер! — Кровь прям за километр слышно… — Мюльгаут положил руку ему на грудь и прислушался. — За два… Колотится, как безумное! Лифт спустился на первый этаж, и Борис увидел уже открытую дверь, откуда всё так же доносились отчаянные, полные боли крики Елизаветы. За ней оказалась очередная полузапертая комната. — Ну и где мы теперь? — спросил Мюльгаут раздражённо. В приоткрытых воротах, как всегда выглаженные, стояли рыжие близнецы. — Зачем спрашивать «Где?» — спросил Рихард Лютерман. — Если правильный вопрос «Когда?» — парировала Розалия. — Жив, живёт… — Умер, умрёт… — Агент, мы бы порекомендовали перестать говорить о себе во множественном числе, — лицо Розалии вспорола улыбка. — Но ты уже порекомендовала, Роза, — Рихард будто напирал на неё. — Не факт, что он сможет. — Расщепление личности… — Опасное расстройство. Свет замигал, и близнецы исчезли. Борис огляделся и увидел, что Мюльгаут тоже куда-то пропал. Исчез вместе с ними. Борис прошёл сквозь ворота и очутился в странной огромной комнате, словно расколотой пополам снежной пропастью из проломленного пола. Сбоку на стене висела покосившаяся табличка с надписью «ОПЕРАЦИОННАЯ». Борис огляделся и увидел, что противоположная табличке стена отсутствует вовсе, что из неё льёт яркий свет, а в этом свете ярко выделялось тёмное пятно — мужской силуэт. Он побежал к снопу света, перепрыгнул через разлом в полу и вмиг очутился у самого уступа, на котором возвышалась мужская фигура. — Безумцы захватили власть в сумасшедшем доме, — послышался старческий хриплый голос. — Больше я не властен над ними. Все мои силы ушли на то, чтобы привести тебя сюда. — Елизавета? Ты… — Борис ловил в голосе знакомые тона. — Возьми меня за руку, — фигура наклонилась, и Борис протянул ей руку. Вдвоём они взобрались на зияющий досками и камнями разлом стены, открывающий кошмарный пейзаж. Вся Москва, Красная площадь, башни Кремля — всё объято артогнём. Палил нещадно один из летающих островов с православными крестами храмов, чётко видных на фоне ало-оранжевого неба. Фигура обернулась.       От прежней женственности не осталось и следа. Мужская чёрная военная форма — гибрид шинели и рясы — сидела на невысокой фигуре, как влитая. Короткие седые волосы выстрижены в армейский ёжик, а лицо изрезано каньонами старческих морщин. В глазах нет больше той морской синевы, только синяя ночь. Из всего, что могло в этом старике обозначить Елизавету, была только брошь, и та с золотой клеткой. — Семя Пророка взойдёт на трон и пламенем омоет людские горы, — прохрипела Елизавета. — Думай о Комчаке, что хочешь, но прорицатель он был отличный. — Я шёл за тобой… — Певчая Птица. Она всегда останавливает тебя. Меня уже не спасти. Ты здесь только ради тебя и неё. Что с тобой? — Елизавета посмотрела на его окровавленное лицо. — Благодари своего отца, — процедил Борис презрительно. — Не пытки сломали меня. Не промывка мозгов. А время. Время губит всё, Борис. Даже надежду. — Что стало с моей страной? — Борис в ужасе смотрел на поливаемые бомбардировками здания и на многих из них видел бело-сине-красный флаг вместо просто красного, с серпом и молотом. Что произошло? Какого чёрта они вывесили беляцкий флаг? — Разрушена изнутри. Чёрное золото и внешний враг сокрушили её. Больше она не встанет. Борис чувствовал, как его переполняет ярость. Здесь Родина уничтожена, нагло и подло, и ничего не известно, что с ней стало полвека спустя. Глаза были затоплены кровью, плечо флюгерно скрипело, хотелось лечь на пол и умереть. Желание это было абсолютно иррациональное, но он ничего не мог с собой сделать. Нагнетающая мелодия неизвестно откуда так и давила на мозг. Женский вокал, что эфирно пел о стране с людьми, скованными в единую цепь ради великой цели, ещё сильнее надрывал. — Идём, — сказала вдруг Елизавета. — Я покажу, что сделали с твоей страной. Борис вместе с ней сошёл на канонёрку, которая спустила их на перекрёстке между Патриаршими прудами и Малой Бронной. Под ногами противно загремели доски. Канонёрка отошла от дороги на безопасное расстояние, и стало совсем тихо. Борис огляделся. Вокруг была Москва, такая родная, такая знакомая. Где-то вдалеке показывалась Красная площадь, хмурился тёмным силуэтом Мавзолей и почему-то светило оранжевое закатное солнце. Но при этом всё вокруг словно подрагивало, будто плохая плёнка, растянутая в другое измерение, где даже воздух был другим, тоньше и мягче. Знакомый прежде ровный силуэт Патриарших выглядел странно заброшенным. Борис не мог представить этого места без скопления людей, которые отдыхали на лавках в тени лип, а теперешний пустой вид производил гнетущее впечатление. Так не должно быть. Куда делись люди? Борис словно наяву ощутил тяжесть их тел и жар парового ореолс над головами. Ему вдруг нестерпимо захотелось домой. Он не понимал, как это возможно, ведь прошло столько лет. Всё, чего он желал, было совсем рядом, только руку протяни. Вид у местности был такой, словно минуту назад здесь ходили десятки людей, и лишь переулок на Тверскую улицу тянул его поскорее перебежать и кинуться к дому №12. Что он и сделал, быстро пересёк переулок и очутился на Тверской, точь-в-точь как тогда, в его юность и зрелость. Только ощущение тревоги лишь усилилось: Тверская сильно переменилась, но вместе с тем оставалось в ней нечто знакомое, проблески прежнего. Как будто ручку крутишь, надеясь, что промелькнёт хоть что-то, но мгновение ускользает. И вдалеке горела мелодия, странно медленная, словно растянули её намеренно: — И снится нам не рокот космодрома… Не эта ледяная синева… А снится нам трава, трава у дома… Зелёная, зелёная трава… И музыка тянулась странно тревожная — будто что-то радостное в ней, но вместе с тем что-то гнетущее, давящее, куда-то ведущее. Еле-еле, если вообще возможно в таком несовершенном мире, пробивалась мелодия. Охватывала, обволакивала, нисходила, крутилась с невероятной скоростью — и тут же, изменив направление, уносилась в вышину. Борис шёл быстро, почти бежал, видя, как соседние улицы горят в переулках, но бомбы не падают на Тверскую, не слышна сирена тревоги, никто не падает, сражённый осколками, никому не хочется побежать под пули. Он добрался до дома №12, но едва сумел узнать подъезд. Дверь была цела, все ступени — тоже, лифт работал. Его двери открылись, Борис вошёл в кабину, нажал кнопку своего этажа. Лифт поднялся, двери с лязгом закрылись, затем он опять открыл их, глянул на стены и вздрогнул. Он не узнавал лестничной площадки. Он не узнавал квартир Мишки Гоцмана, семьи Ивашевских. А от двери квартиры №77 его и вовсе пробрал тремор, так сильно она отличалась от столь знакомой ему двери. Двойственное чувство его охватило: он понимал, что теперь это чужая квартира, но вместе с тем внутри теплилось ощущение чего-то родного, к чему он прикипел и прижился, ведь жил здесь не первый год. С замиранием сердца он надавил кнопку звонка. Никто не открыл. Если квартира не пустая, должен быть кто-то живой. Возможно, уехали куда. Или что? Неужели это на самом деле произошло? Или всё глюки от взрывов и контузии? Быть такого не может. За дверью послышались шаги, потом неразборчивый детский голос спросил: «Кто там?» Борис позвонил трижды, ведь ему всегда звонили именно так. Гоцман, к примеру, отвечал на два коротких и один длинный, Маргарита Петровна — на короткий и длинный. Детский голосок повторил вопрос. Бориса уже охватила откровенная паника, виски и губы вымокли от испарины, сердце стучало, казалось, под самым горлом. Вроде бы всё то же, что и в тридцатые, но и не то. Будто всё не то, чем кажется. Он звонил в свою и не свою квартиру, как безумный, пока дверь не открыли незнакомая женщина в ситцевом платье и девочка с в школьном сарафанчике, но без пионерского галстука. — Что-то случилось? У вас кровь на лице. Может, вызвать милицию? — женщина буквально бомбардировала его вопросами, а девочка без галстука неотрывно смотрела на красный кант брюк. Горло свело от ужаса, ноги как вкрутило в пол. Это не его квартира, не его дом, где он мог переждать свои душевные бури. Ни к чему больше гражданку тревожить, подумал Борис, отступая на шаг назад. В квартиру заглядывать не было смысла — ничего родного там уже не осталось. Ни пола, ни обоев, ничего. Стремглав он кинулся вниз по лестнице, и тут же прогремел вой сирен, а вместе с ним и голосок девочки без галстука: — Мама, бомбы! Нужно поскорее спуститься! Борис бежал, не разбирая почти, куда именно бежит, но помнил про канонёрку. Сердце затапливала чёрная мгла, чёрная кровь. Наконец он добежал до припаркованной канонёрки и что есть сил дёрнул рычаг. Елизавета стояла рядом, тёмная и недвижимая. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала вдруг она, когда они поднялись достаточно высоко. — Ты потерял абсолютно всё, и ничто теперь тебя не остановит в твоём стремлении к уничтожению. Прекрасное в своей иррациональности чувство. Они снова сошли на те обломки балкона. Борис смотрел на город под собой, и почувствовал, что его глаза вот-вот выпадут из орбит от ужаса. Улицы Москвы были залиты ярким, жгучим светом, пламя лизало здания и проносилось по улицам бушующей огненной рекой. Крики людей эхом разносились по воздуху, их голоса звучали, как хор криков о помощи, превращённый, однако, в жуткую симфонию из рёва пламени и криков боли, гудков автомобильных, звонков и треска аппаратуры, взрывов и грохота рушащихся зданий. Бомбардировщики жужжащим роем летели над городом, сбрасывая бомбы, а в этот момент внизу разлетались в куски остатки уничтоженных домов и кварталов, превращаясь в ослепительный туман, за которым открывались совершенно новые, новые улицы, кафе, заводы, появлялись новые кварталы. Борис не мог отвести глаз от этого зрелища, чувствуя, насколько всё окружающее — вся эта огненная стихия, несущаяся над лучшим городом земли, эти ослепительно яркие бомбы и самолёты, с воем пикирующие на города, здания, людей, машины, эта летящая со всех сторон на него смерть — кошмарно по природе своей, ведь страшнейшим порождением фанатизма являлось. Борис с содроганием наблюдал, как Елизавета поднесла руку к лицу, словно защищаясь от вида горящего города. Внезапно послышался оглушительный грохот, и огненный шар пронёсся по небу. Это было не похоже ни на что, что Борис когда-либо видел раньше, словно гигантский метеор, упавший с небес. Земля под балконом задрожала, и Борис почувствовал жар от удара. Несколько минут, и вместо Кремля разрослось странное облако, похожее на гриб. — Что это такое? — Борис не понимал, что произошло. Елизавета в ответ проскрипела старчески, указав рукой на гриб: — На подводной лодочке да с атомным моторчиком, да с десятком бомбочек под сотню мегатонн пересёк Атлантику и зову наводчика: «Наводи, — говорю, — Петров, на город Красных звёзд!» Но спустя секунду он понял. Тридцать первое декабря 1991 года. День, когда исчез Кремль. Всё небо залила пронзительная вспышка света, вычернившая тени. Как на искажённо-цветной плёнке, Борис видел, как люди покрываются багровой коростой ожогов и буквально обугливаются, как их волосы и одежда обращаются в пыль, как глаза их вытекают из орбит, как они падают в агонии. Кто-то даже рассыпался на конечности, у них крошились зубы, отрывались головы. С громким стеклянным рыданием лопнули окна, и здания по кирпичам, по доскам взмыли в воздух, после чего подобно карточному домику рассыпались, окрашенные в ночи в алые и белые тона. Пяти- и девятиэтажки кренились набок, бешено их сносило волной прочь, поезда и трамваи сошли с рельс и тоже всхлипнули лопнувшими стёклами. Обломки, деревья, тела — всё поднялось в огромном алом облаке, напоминавшем по форме гриб. — ЕЛИЗАВЕТА! — крикнул он, его голос затерялся в хаосе. Она повернулась и посмотрела на него, и он увидел страх в её глазах. Она что-то крикнула в ответ, но он не услышал её из-за грохота взрыва. Кажется, это было что-то вроде: «Пополам гори, земля неприятеля!» Сердце бешено колотилось, когда Борис смотрел с балкона на яркий свет грибного облака. Улицы Москвы полыхали пожаром, здания сыпались, люди бежали в поисках укрытия. Звук бомбы был оглушительным, земля сотрясалась от силы взрыва. Борис никогда раньше не испытывал ничего подобного, но чувствовал, что нужно бежать. Но Елизавета стояла на своём, её глаза были прикованы к горящему Кремлю. Она не двинулась с места, когда разверзлось странное облако, а просто смотрела на горящий город. Борис пытался заставить её уйти, тянул её за руку, но она не сдвинулась с места. Внезапно что-то мощное отбросило их назад, и Борис почувствовал, как его захлестнула волна тепла. Он закрыл глаза, ожидая конца, но когда открыл их снова, то был ошеломлён, обнаружив, что они оба все еще живы. Елизавета стояла перед ним, её волосы и платье были обожжены, глаза странно побелели, но в остальном она осталась невредима. Борис попытался заговорить, спросить, что вообще происходит, но губы у него спеклись от жара. Он снова взглянул на город, на разрушения и агонию, и почувствовал, как его охватило чувство ужаса и отвращения. Это был конец всего, что он знал, конец его мира. — Мразь ты религиозная… Фашистка! МРАЗЬ! — и размахнувшись, он ударил Елизавету по щеке наотмашь. Та пошатнулась, но гордости в её облике не убавилось. Наоборот, она даже осклабилась, отчего Борису вмиг стало противно от того, что он с ней вообще знаком, и от того, что она его дочь. — И что же тебе это дало? Всё уже решено, и никаким насилием ты ничего не исправишь. Скорее время повернётся вспять, нежели ты найдёшь прощение. А пока что… — она вытащила откуда-то из складок одежды странную зашифрованную записку, на которой была нарисована клетка. — Возьми. Она сможет прочесть. — Что это? — Борис скованной тремором рукой принял записку. Белые бельма на глазах Елизаветы жутко полыхали. — Просто совет о том, как не стать мной, — она взмахнула обеими руками и исчезла в сиянии разрыва, оставив Бориса в модернового вида комнате.