Благодать

— Я вернулся... 1938-й... Она ещё не... Время есть. Борис перевёл дух и быстро направился к выходу из комнаты, куда его перенесли. Глаз всё ещё адски болел, и едва хватало сил не жмуриться. Всё увиденное так глубоко потрясло, что он теперь не мог отделаться от гнетущего чувства безысходности. Как они посмели разрушить Советский Союз? Какое право имеют?! Нет, наркомиссариат найдёт этих героев и так всё им выскажет, так выскажет, а потом они все перед ним упадут на колени и будут просить прощения, просить, умолять, чтобы пощадил. И плакать, плакать. Клясться, что ничего они не замышляют. Конечно, ведь они не правят, а как только начнут править, так всё и покатится. Эти, может, даже и не хотят никакой победы. Хотят только, чтоб он всё забыл снова. Забыл и простил. Борис это понимал, но ничего не помогало — тревога не отпускала. Как же легко говорить о прощении, когда сам не испытывал подобного. Ведь не тебя же искалечили до полусмерти! Но исказить твою судьбу способны запросто, тем более такую красивую, выразительную, с лёгким внутренним прищуром, — только это будет совсем другая судьба. Ничего не хочу знать, думал Борис, ни о чём не вспоминать. Из больницы собственного разума так просто не выйдешь. Лучше умереть прямо сейчас. Он прошёл по длинному светлому коридору, устланному красным ковром. Как же он заглушает шаги. Дверной проём. За ним тёмный зал, внутри зала — пространство, окованное стеклом. Белые халаты, красное лежачее кресло, огромные лампы. — Вы, двое, используйте сифоны. Если он откроет хоть один разрыв... Елизавета лежала, прикованная к креслу, облачённая в белую больничную рубашку, и яростно вырывалась из рук окруживших её врачей. Борис заметил подсоединённые к её спине трубки. За всей этой сценой с балкона наблюдал Комчак, в полумраке, разбавленном тусклым светом больничных ламп, он казался тёмным размытым силуэтом. Сейчас хотелось убить его, как никогда. В подтверждение этого глаз снова закровил, а резь в левом веке прошила всё лицо. Прежде ярость вспыхивала нечасто и выплёскивалась в виде актов массовых расправ. Теперь же, когда он всё вспомнил, ярость заполнила всё существо. Мюльгаут в задворках подсознания перестал быть чем-то эфемерным, обрёл ясные, очень страшные черты, вёл его по нужной дороге. Дороге рек крови. Прежде он был в оковах амнезии, в ремнях забытья, теперь же он вырвался на свободу. Комчака следовало уничтожить любой ценой. Но чтобы это сделать, следовало сначала понять, что это за дорога, по которой тот движется. Нет. Всё ясно. Дорога крови, по которой Борис идёт уже десять лет. Ярость цвела, пылала, пробивала лёгкие красно-чёрными цветами. Её было так много, что она искрилась, прорывая вены. Мозг пронзили тысячи осколков воспоминаний. Вот он скачет на лошади, ветер хлещет по лицу, звенят шпоры, и вокруг синева весеннего неба и фонтаны цветущих черёмух… И всё рассекается взмахом сабли. Кровь повсюду. Это было так. Будет так. Всегда будет. Ужас медленно растворился в жаре, плавящем воздухе и блестящих каплях пота на лбу, въелся, растёкся. Готтфрид, что ж ты творишь... Сожги здесь всё. Тебе позволено всё. Если бы не кандалы... — Комчак! — яростно закричал Борис во всю силу окончательно охрипшего голоса, который после плена ещё и обратился жутко высоким. — Что ты с ней делаешь? Оставь её! — А, Давыдов! — послышался насмешливый хриплый голос Комчака. — Как там говорят? «Кто не успел, тот опоздал!» Елизавета тут же встрепенулась, подалась навстречу: — Борис! Я здесь! Помоги мне! Отключи сифоны! Отключи их! — её сразу же прошило током, отчего она обмякла. Борис кинулся вон из операционного театра. Нужно отключить эти адские машины, чтобы она освободилась. Снова широкий коридор, но теперь полный гвардейцев. Борис едва успел зарядить винтовку. Хорошо, что за полгода не растерял сноровки. Ещё пару пуль! Получи! И ты! Снова эти душераздирающие крики, от которых рвётся сердце. — Нет! Нет! Нет, выключите! ВЫКЛЮЧИТЕ! Пожалуйста! Пожалуйста, мне больно! Проклятые оковы не давали использовать усилители. Пришлось добивать всех врагов саблей и винтовкой. Как же тяжело... Елизавета закричала снова. Он будет мстить изощрённо. Кровь за кровь. Рану за рану. Глаз за глаз. — Может, дать ему успокоительное? — опять врач. — Пророк говорит, что боль — часть процедуры. Когда тело кричит, душа внимает, — набожный второй. — Слышишь эти крики? — этому тирану словно плевать на страдания своего ребёнка. — Вот плата за твоё вмешательство. Ты ввёл моего сына в искушение. — Это не твой ребёнок! — Может, и нет. Но будь уверен: он им станет. Как же хочется свернуть ему шею! Не ему трубить о прощении, когда сам не изуродован войной, а лишь жалкими опухолями. Конечно, бог покарал за грехи, как же иначе! Борис отделался от турели и кинулся к лестнице. Нужно отрубить эти проклятые сифоны, чтобы она смогла выбраться. Она сможет, она сильная девочка. Не то, что он... — Елизавета! Я уже бегу! — едва выдохнул он. Застеклённый балкончик. Здоровенный рычаг, за который дёрнуть можно без труда. И хирург, скрючившийся на полу. Дрожит, постанывает, понимает, что от расправы не уйти. — Тебе сказать, чтобы ты убрался? — тихо, но внятно, чтобы эта тварь услышала. — Уйди... Уйди... — жалкие потуги. Смотреть противно. — Прочь с дороги! — для пущей верности Борис насадил его на саблю. Кровь на полу так привычна. И медный смрад тоже. Ярость так и кипела, чернильным потоком прорвалась наружу вместе с выпущенными внутренностями хирурга. — Он заглушил один генератор! Давай, Лиза, ты справишься! Нет, второй сифон всё ещё сковывает её. Она вырывается, яростно кричит, ругает мучителей последними словами. До второго балкончика Борис добрался быстро, на врагов даже не обратил внимания. Нет, конечно, с механическим императором пришлось потрудиться, чтобы изрешетить ему спину. И то, это уже был не император, а сам Комчак. Символично. На балкончике валялся такой же хирург-убийца, скорченный на полу. — С тобой я даже церемониться не стану. Мразь, для которой нет клятвы Гиппократа. Только чёртово Евангелие, — тоже всё выпустил взмахом сабли. Мерзость. Аж замутило. Борис с силой дёрнул рычаг. Пространство у самой операционной задрожало, проклюнулись знакомые сияющие края. — Он отключил второй сифон! — оба врача кричали, перебивая друг друга. — Она сейчас встанет... Она... Включи... Включи его снова! Она убьёт нас!       Резко расширившийся разрыв выпустил из плена тонкой грани миров мощный смерч, бушевавший посреди степи. Хирургов, возившихся возле прикованной Елизаветы, в отчаянном, полном нечеловеческой боли и негодования крике вмиг унесло страшным вихрем. Стеклянные стены операционной лопнули, рассыпавшись по полу мириадами осколков, металлические опоры скрутило и выгнуло. От снесённых к чертям приборов летели жалящие искры электричества. Разрыв закрылся. Сломя голову Борис кинулся вон из коридора, к раздолбанной операционной, перелез через разбитую стеклянную стену и побежал к красному креслу, откуда виднелась белёсая фигурка. Елизавета лежала безжизненным трупом, голова свесилась. Нужно было немного приподнять её. Вот так... Она очнулась и прошептала слабо: — Ты вернулся... Я ждала тебя... — Не бойся, я здесь. Я помогу... О нет... — только сейчас, когда Елизавета приподнялась на локтях, глазам предстало ужаснейшее зрелище. Три огромных размеров шприца, припаянных к резиновым трубкам, были воткнуты в странный кожаный ошейник с высоким воротником, который опускался длинным мысом на спину и этими же шприцами к ней прибивался. Борис даже не представлял, какие муки ей пришлось пережить. Она лежала с этими кошмарными штырями, которые при попытке открыть разрыв били её током. Все двести двадцать вольт. Чёртова религиозная мразь... Убить он был готов мгновенно. Расчленить живьём к чёртовой матери! Он не брезговал ничем, чтобы добиться своего. Ему нужна была сама Елизавета, живая, разумная, состоящая из чисто детских наивных желаний и стремлений. Живая и здоровая. Со вторым пунктом полный провал. Она чудовищно изуродована, как телом, так и разумом. Её ломали, выкручивали, жгли. Утопили в кислотном растворе, оставив в живых только искалеченную душу. Борис утёр рукавом кровь с лица. Всё, что он собирался сделать, уже сделано. Он успел, чёрт бы его побрал. Теперь пришло время уничтожить всех вокруг. Ведь это его месть. А куда ещё может пойти такой мстительный человек, если не в кровавое логово убийцы? — Я попробую вытащить. Готова? — Давай уже... — простонала она. Борис расстегнул кожаный ошейник, под которым она была обнажена по пояс, и начал аккуратно вытаскивать шприцы. По стонам несчастной, почти переходящим в плач, он понял, что так не годится. Он придержал Елизавету за лопатки и со всей силы дёрнул шприц, отчего её подбросило на койке от боли. Дал ей секундную передышку и дёрнул снова. И ещё раз. Встать она явно не сможет. Борис уже не знал, куда себя девать от горя и злобы. Он склонился и приобнял её со спины. Он здесь, он с ней. Всё хорошо... Только вот она вздрогнула, словно у неё резко заболела спина. Борис тут же вспомнил, что христиане очень любят бить плетьми. А что если?.. Да, так и есть. Её секли, и секли неоднократно. И с этими бесчисленными шрамами на спине она так похожа на него. Её просто выпороли, как провинившуюся школьницу. Борис чувствовал, как очередная капля крови стекает из глаза, скользит по скуле вниз. То не слёзы, проливается совсем в исключительных случаях. Елизавета попыталась свесить ноги с койки, но тут же припадочно задёргалась. Борис понял, что её по-прежнему бьёт током даже тогда, когда адская машина обезврежена. Страшно представить, насколько ей больно. Её мучений он выносить уже не мог, поэтому решил максимально облегчить ей страдания и укрыл пледом, лежавшим неподалёку. Только сейчас Борис заметил: прежде мальчишески короткие волосы отросли до плеч. — Тебе передали вот это. Посмотри. Она подсказала, как управлять Птицей, — он протянул переданную записку и вспомнил: они во всём этом переплёте совершенно забыли об инструменте. Свирель внутри головы статуи. Елизавета укрылась пледом, при этом её снова подбросило: — Ай... — она вчиталась в послание, прищурившись, после чего задрожала и захныкала от боли. — Твой сон о Москве сбывается... Нам надо найти Комчака... — Ты даже с койки встать не можешь, — отрезал Борис, оглядываясь. Больше никто напасть не должен. Ярость, вычерняя вены огнём, спускалась к кистям, но тут же поглощалась наручниками. Если бы не они, он сжёг бы здесь всё. — Найдём дирижабль и улетим. Париж, Лиза... Ты же так хотела... — Мы остаёмся... — резко возразила Елизавета, сев на койке, но её снова прошило. — А-а... Ты видел, что отец сделал со мной... Я остановлю его... — Ты хочешь его убить. — Не тебе читать мне мораль, Борис, — она вздохнула и опять свесила ноги. — Я тебя слишком хорошо знаю, — неожиданно она напомнила ему его самого в похожий момент. Тогда он поклялся мстить, окончательно потеряв юношескую наивность, и Слуцкий пытался оградить его от этой жестокости. Как сейчас помнил: повязка из бинтов стягивала грудь и живот, поверх неё только шинель накинута, сердце разрывало от боли и бессильной злобы. Общипанный цыплёнок в стае инфернальных, опасных птиц, кружащих в пустом небе. Он не помнил, где научился так мастерски говорить о своей боли в таких оборотах, но получалось у него совершенно очаровательно. Говорить о чужой боли хорошо ещё и потому, что это помогает не слишком стесняться своей. Сам он попытался встать на место старого вояки: — Я не позволю. — В самом деле, Борис? — лицо Елизаветы вдруг сделалось жёстким, взгляд заледенел, а голос стал твёрдым и жестоким. За её спиной тут же открылся прежний огромный разрыв с бушующим смерчем. Она стала такая же, как и он когда-то: изломанная, израненная и жестокая. — И как же ты меня остановишь? Вид гигантского вихря совершенно не пугал после всего пережитого, и Борис лишь холодно выдохнул: — Никак, солнце. Я убью его за тебя, но отложим этот план на потом. Тебе уход нужен. Ты даже ходить не в состоянии. — Нет, я пойду... — Елизавета в подтверждение своих слов снова села на койке, наступила на пол всей стопой и мгновенно скрючилась от боли, глухо закричав. — Не пойдёшь, — Борис отошёл в сторону и огляделся: где же её платье? Чёрт, чёрт, чёрт... Надо найти хоть что-то, не убегать же ей в больничной рубахе, рискуя застудить себе всё. Вот и оно, синее, в сундуке... Он быстро вытащил всё необходимое и разложил на койке. Главным ей сейчас было не делать резких движений. Аккуратно надеть все эти юбки, тёплые высокие гольфы, нижнюю рубашку, предварительно скинув это больничное порождение швейной промышленности. Верхняя тёплая рубашка с вышивкой. Высокая юбка и куртка-болеро. Борис следил, чтобы Елизавета одевалась медленно, не тревожа ран. Он помог ей заколоть волосы серебряными ласточками, прицепил брошь на ворот. Нет, он определённо убьёт Комчака, медленно и мучительно. Ведь это простой фанатик, которого можно добить третьей степенью допроса, раскурочив его в месиво. Надо будет по возвращению к Придворным снова раздеть её и промыть эти ужасные раны, сопоставимые по жуткости с его собственными. Как же ужасны чёрные тени под этими синими глазами... А эти синяки на пальцах... Борис подавил желание поцеловать ей руку, чтобы хоть как-то сгладить горечь долгой разлуки. Прикажет ли она целовать её безответные руки, чтобы приучить его к отказам? — Нам надо вернуться к Гласу Царевны. Сама понимаешь, сейчас очень холодно. Надень это, — он протянул ей длинную куртку, которую нашёл в сундуке, а сам поплотнее закутался в плащ. — Нас не должны заметить. — А как же крюки? — Не понадобятся. По трассам ехать слишком заметно. Идём пешком, крадёмся. К рассвету должны добраться. Если устанешь, просто скажи мне.       Они выбрались из мрака операционной на солнечно-облачный вечерний свет коридора. Квадраты света резали стены сотней клинков, а розы в вазах, кроваво-красные, как издевались своей нестерпимой яркостью и чёрными тенями. У бутона стебли кровавые, будто их срезали, и они теперь там заживают. Шли они молча, прежде чем Елизавета заговорила, хрипло и сорванно: — Я так и не смогла понять, сколько времени прошло... — Мы здесь давно, — отрезал Борис. Он держался скованно, лишь бы она не увидела изорванного глаза. Шляпа пленника надёжно скрывала лицо, он был уверен: видны лишь окровавленные губы да посеревше-смуглый кончик носа. — Сколько? — повисший висельной петлёй вопрос. Если бы волосы не были так коротки, в косы можно было бы вплести целые созвездия. — Достаточно, — и меч, рубящий петлю. Плеяды рвутся клоками, под ножницы падают. — Ты придумываешь изощрённые способы казни, — Млечный путь разлит, кровью под ноги. Правильно говорят: кровь с молоком. Здоровый, цветущий вид. — Об этом я знаю много, и я применю всё. Прежде всего я хочу расшатать его морально. Помнишь наш план? — Ты убил меня, чтобы Певчая Птица оставила нас в покое, но она утащила мой труп. Что теперь? — Я не предполагал, что она так к тебе привязана. Будешь заложником. Угроза та же, я перерезаю тебе горло, а потом закалываюсь сам. Но сначала нам с тобой нужно оправиться от ран. Меня больше пытали психологически, и им это нравилось. Нравилось, как я корчусь в муках, заново проживая те моменты. Нравилось, как я надрываю горло и рыдаю от ужаса, — иначе нельзя. Им всем нравится страдать. Человек должен страдать. Отец должен страдать, иначе это не отец, а так, галочка в свидетельстве, халтурщик. Не будет держать себя в руках и вообще завянет. Вспомнил малышку. Она была такая маленькая, такая хорошенькая... Жаль, что она покинула его так рано. Он мог бы читать ей, разучивать с ней разные игры. Те же шутливые карты, где нет никаких ставок. Ты просто выкидываешь карту с описанием исторического момента, а другие кладут карты со случайными карикатурами. Они свернули в следующий коридор, и луч света упал прямо на лицо. Борис зло зажмурился. Кровавая слеза показалась на переносице. — Борис, у тебя кровь... — Елизавета была шокирована и разозлена. — Что они с тобой сделали... — Навострили разум, повредив его часть, только и всего, — он утёр лицо рукавом. — Чуть глаза не лишили. Вот суки, а... — Я знаю эту операцию. Лоботомия... Какой ужас... — Помню ли я всё, что когда-либо забывал? Практически всё. Не знаю, откуда у этих попов руки растут, но начинаю догадываться, — процедил Борис сквозь зубы и вдруг вспомнил об оковах. — Лиз, ласточки ведь теперь с тобой? — Да, а что? — Сможешь открыть? — Борис протянул ей скованные руки. Показалось, или Елизавета засмотрелась на форму кистей? Да, он не отрицал, что у него красивые руки. — Не смеши меня, эти старые замочки? — промелькнувшая на её измученном лице улыбка стала для него ярче всех звёзд. Кандалы с тяжёлым стуком упали на пол. На запястьях открылись огромные чёрные синяки. Борис попробовал применить огненный усилитель, и как гора с плеч свалилась, когда рука покрылась углями минных костров. Да... Какое блаженство. Губы растянулись в хищной улыбке. Теперь попляшем. Он спрятал угли и напоследок лихим пинком ноги отбросил ненавистные оковы. — Надеюсь, Комчак получил всё, что хотел... Недолго ему осталось радоваться, — процедил Борис сквозь зубы.       Снаружи наступал мрак. Небо затягивала мрачная чернота вечера, всё вокруг снова становилось тёмным. Модерн терял свой золотой блеск, и изящные изгибы словно окрашивались чернотой и колдовской зеленью. Нет никакого злого рока. Человек сам определяет свою судьбу. Или же он внезапно смертен? Придётся доказать и это. Ярость так и жгла. Их обоих пытали. Единственное, что отпечаталось на нём — кровящий глаз. Все прочие пытки наживую вскрыли мозг, и теперь Борису было крайне дико чувствовать своё существование. Елизавете повезло меньше. По ней прошлись и плеть, и носки сапог, и голод, и холод. Морально её едва не разорвали с ним, но она сумела удержаться, удержать свою любовь, если таковая ещё осталась, ведь долгая разлука запускает обесценивание. Фрустрация в чистом виде. ФРУ-91. Вот до чего дошло бы, но не смогло благодаря ему. Всё двинулось бы слева направо. В контексте идеологии. Елизавета нарушила повисшее гильотиной молчание: — Знаешь... Я так и не поняла, кто такой Мюльгаут, о котором мы читали. Понимаю, что это твой псевдоним, но... — Ты действительно хочешь знать? — Борис скосил на неё глаз. Взгляд его вонзился в чёрную шляпу. Он повернул раструб открыто: — Ладно. Всё куда сложнее, чем просто псевдоним. Готтфрид — смесь всех моих болячек. Я, скажем так, отделил его от себя, чтобы хоть немного облегчить груз вины. Он — вдовец, а я — ветеран. Прежде я не представлял его так чётко, это был просто чернильный сгусток боли и гнева. Но когда я сыграл его в самодеятельности, то придал ему вполне человеческий облик и даже придумал имя. С тех пор он не расставался со мной. Когда я вспоминал об Ангелине и думал о мести, Готтфрид словно всплывал на поверхность и затмевал мне здравый смысл. Ты, конечно, думаешь, что при мысли о супруге я превращался в злодея? — Борис нахмурился и чуть оскалился. — Ничуть. Зато он был мне поддержкой и опорой во всех делах. — Я не знала, что ты тоже страдал... Прости меня... — Эти мрази молчали до последнего, выуживали из меня всё больное, чтобы довести. И знаешь, к чему это могло привести... К попытке. — Попытке? — Меня пытались довести до суицида, — негромко, но с какой-то потаённой злостью сказал он. — Понимаешь? Он защитил меня от них, закрыл собой, чтобы я не сделал с собой чего-то непоправимого. Благодаря ему я снова живу. Понимаешь? Я жив! — он поглядел в небо, был уверен, что глаза его сверкали зелёным, а изо рта рвалось звериное рычание. — Что я могу дать ему взамен? Не знаешь? Что? Всё своё время, всю свою страсть, всю свою любовь и обиду — нет! Ничего! Ненавижу! — сорвался на фальцет, в котором теперь узнавал высокий голос Мюльгаута, а потом опять перешёл на трагический шёпот. — Не могу больше без него... Совсем один. К чёрту всё! Пусть сдохнет! Пусть вообще никого больше нет... И меня... И всех... Это в конце концов предел! Пусть всё уйдёт... Нет больше меня... Всё, нет меня... Я всё равно тебя люблю! Приди ко мне... Елизавета мягко потянулась к нему, словно боясь его напугать или разозлить, обняла и поцеловала в искусанные губы — но он уже остыл. Секунду он глядел на неё невидящими глазами, словно бы не веря тому, что только что произошло. Обзавестись бы умением отпускать. Не гоняться за призраками. Отмыться от крови и жить счастливо. Борис мечтал, чтобы в четыре года, в шестнадцать лет, на границе тридцати пяти, сейчас его признали любимым. Пришло время заново отстраивать эту жизнь, отбирать осколки — и восстанавливаться в фундаменте, спрятанном внутри. Только не выйдет. Он безнадёжно расколот пополам, причём обе половины — худшие. Его рвало на два фронта, высокий голос под черепом нервно-выколото цедил: «Простите?». Только теперь Бориса слегка подташнивало от того, что его поцеловала собственная дочь, но видом своим он никак это не выразил.       Диковатого вида модерновый плакат горел на одной из стен. Его же фигура в чёрном плаще, поставленная на колени и окружённая вихрями магии усилителей. Магия поглощается надетыми оковами, лицо покорно опущено. Над фигурой возвышается ликующий Комчак с саблей. Духом лживой победы так и разит. И подпись: «СОКРУШЁН НАВЕКИ ЛЖЕПРОРОК!» — Рано пьёте боржоми, суки... — Борис сорвал со стены плакат и со всей силы разодрал его на куски. После чего он огляделся на еле стоящую на ногах Елизавету: — Я говорил, что вряд ли ты дойдёшь такое расстояние на своих двоих. Залезай-ка мне на спину. Можешь поспать, — и пригнулся, чтобы Елизавета со своим состоянием смогла на него взобраться. Она обхватила его руками за шею, а он её держал под коленями. Борис понял, что в начале прозвучал слишком строго, и смягчил голос: — Пойдём. Дорога долгая. Спи крепко, моя маленькая валькирия. Что ж, без всякого оружия за спиной как-то небезопасно было, но что делать. Усилители ещё при нём, на случай нападения выручат. Чёрт подери, какая же она худая... Комчак её и голодом морил! Вот же мразь проклятая... Убить мало. Хотя бы нести относительно легко. Держится крепко, в шею дышит, но пока что не спит. «Спи же, пусть тебе приснится Париж, и там мы будем вместе» На улице плотным высоким слоем лежал снег, с домов свисали толстенные сосульки, а мороз обдирал кожу. Холодно при этом почти не было из-за разреженного воздуха, но при этом дышать было легче, а небо было по-зимнему чёрным. Они так шли ещё долго, у Бориса уже начали уставать ноги, как вдруг он увидел идущий им наперерез отряд Придворных во главе — сам сначала глазу своему здоровому не поверил! — со Слуцким. Борис прохрипел гневно, чуть вскидываясь, чтобы Елизавета не сползла у него с плеч: — Вы ещё здесь откуда? — Идём-таки брать дом Комчака штурмом! Вас имеем спасать! — ответил залихватски Слуцкий. — Спасать нас уже не надо, — ответил Борис холодно. — Падал снег, плыл рассвет, осень моросила... Столько лет, столько лет... ГДЕ ТЕБЯ НОСИЛО?! Полгода вас ждём! Придворные вас уже, нахрен, похоронили! — Слуцкий уже сорвался на крик, настолько преисполнившись в своём ликовании. — Евграфыч, я тебя сейчас похороню, если не будешь потише, — ответил Борис ещё холоднее. — На дворе уже холодно, Лизавете давно спать пора, а вы обрадовались, что меня нет дома, и готовы баловать хоть до полуночи! — Ребята, план-таки имеет меняться! — скомандовал Слуцкий Придворным. — Вот щас слегка разомнёмся... А Давыдов уже тут как тут! Щас наш Агнец чуть-чуть оклемается, и настанет врагам всем капут! — А сейчас идите, или я совсем рассержусь, — Борис уже почти дошёл до этого. — Борька! Что у тебя с лицом? — Евграфыч вгляделся в него и ужаснулся: — Египетская сила... — Спроси у нашего поехавшего... — Я-таки не имею узнать тебя! Я этого шлимазла порублю... — Так и должно быть. Борис уже хотел было идти дальше, как Слуцкий предложил: — Борьк, давай я понесу, а то тяжело! Борис снова приподнялся, чтобы Елизавета не сползла: — Не тяжело... — и шляпу пленника швырнул куда подальше. — Давайте мы уж вас довезём! Ты её еле тащишь! — послышался призрачно знакомый голос. Борис обернулся: кричала проститутка Глафира, дочка лучшего извозчика в Замогилье. Она сидела на краю телеги, ехала явно не в сторону Дома Комчака, сидела и махала рукой в свою сторону. Борис кое-как донёс Елизааету до телеги и положил на поваленное тряпьё, после чего сам сел рядом. Глафира ударила по механическим лошадям, и те в ответ жалобно заскрипели. Борис всё прижимал к себе спящую Елизавету и бормотал убито, глядя в пустоту отрешённым взглядом: — Аннушка... Аннушка... Моя маленькая, моё солнце... Что я натворил, как я мог! Перед глазами уже не райское что-то, неродящий пустырь. И сплошное ничто, сплошной беспредел! И среди ничего не возвышаются больше литые ворота. Борис крепче прижимал Елизавету, нет, Анну к себе, сильнее её кутал в плащ, пока ветер обдирал ему лицо. Больше он к ней с плотскими намерениями точно не притронется. Она его дочь. Он её потерял и нашёл вновь. Только как её занесло сюда? И как с этим связаны Комчак и рыжие близнецы? Розалия Лютерман подло унесла её из отчего дома, прикрывшись благотворительностью, и отдала этой религиозной мрази, чтобы вырастить из неё живой апокалипсис. Но почему именно её? И отчего именно она понадобилась близнецам спустя пятнадцать лет? И ведь дикая сделка выходила: Борис тогда согласился на это задание, обещая взамен на сведения о дочери снять с дамы Лютерман висящую уголовку. А по факту... Она возвращала ему дочь, а он взамен закрывал дело. Вполне равноценный обмен, если посудить. Белые бельма на глазах наложились на её лицо жутко реальным видением. Борис вздрогнул и зажмурился. Что он натворил... Искупления ему не найти никогда, и ни к чему больше испытывать их отношения на прочность. Он предал её дважды, и этого она ему не простит. Он сидел в телеге, прижимая её к груди, и слышал только, как Глафира разгоняет горожан на встречке прокуренным голосом: — Дорогие гости, задом не елозьте! Чай дохлёбываем и уёбываем! Вдруг он увидел, как под конвоем вели по улице связанных старушек-монахинь — сгорбленных, поношенных, саженно-чёрных. На контрасте с ними рядом бежали женщины в сарафанах, с цветами в волосах, без платков и капоров. Монахини плевались, кривились, звали женщин блудницами, призывали к раскаянию, за что тут же получали тумаков от красных конвоиров, получали прикладами винтовок в спину. — В дезинтегратор отправят, — шептались горожане с едва скрываемой ненавистью, окрашенные алыми всполохами платков и нарукавных повязок. — Туда и дорога... Поспешно деть их. Куда подальше. Как уродливых детей, от которых отказываются их же родители. Их тоже в своего рода дезинтегратор. И не жаль этих моралистов: они идут, их вяжут... Они идут, плюются, клеймят... Не жжёт, отболело. Девушки у них Иезавели, презревшие какие-то там дары, мужчины же просто горят ярким пламенем. Кажется, понятно, что такое дезинтегратор. Подвал. Ну нет... Измельчитель... Мясорубка, иначе говоря... Огромная промышленная. Эти мрази не заслуживают пули. Он их разрубит на куски.