Благодать

      Уже в особняке Финягина, который они полгода назад обносили на предмет тайных записей близнецов Лютерман, Борис бережно уложил Елизавету на огромную кровать. Всё здесь казалось чужим, словно они здесь и не были никогда, зато все страхи и страсти сегодняшнего дня предстали перед ним в совершенно новом свете. До сего момента Борис верил, что у него есть надежда на лучшее, теперь же в груди его на самом деле поселился страх одиночества и забвения. Захотелось исчезнуть из этого мира, раствориться, как растворяются люди при переходе из одного вагона поезда в другой, чтобы вообще не существовать нигде и никогда. Чтобы хоть как-то себя отвлечь от мрачных мыслей, он первым делом решил привести себя в порядок. Смыть с себя грязь и кровь было нетрудно, да только с головой вышло сложнее всего — Борис еле-еле промыл спутанные отросшие пряди и заметил, что седины в них стало больше, чем прежде. Для удобства он завязал их лентой в хвост на затылке и на Мюльгаута стал тем самым походить меньше. Левый глаз, пустой теперь в зрачке, Борис тоже обработал, как мог. Кровь теперь уже не шла, веки вокруг почернели и покраснели по краям. Только сейчас он осознал, что видит по факту одним правым глазом, ведь всё, что находилось слева, подёргивалось теперь размытой дымкой. После этого он быстро переоделся в халат, свою одежду отдал Придворной, отвечавшей за прачечную, и подготовил Елизавете ванну, благо, ванная комната находилась рядом. Едва Елизавета слегка раскрыла чёрные от мучений и пыток веки, попыталась подняться, как снова припадочно задёргалась, забилась в переливах синего истрёпанного платья. Борис всё не мог определиться, как к ней отнестись, поэтому решил отдалиться от неё ровно настолько, насколько это было возможно в сложившихся моральных обстоятельствах: — Надо промыть эту страшную рану, — отрезал слишком сухо даже для самого себя, а в голове у него нещадно пульсировало: «Это всё моя вина. Я не должен был уходить... Это всё... Это всё я, Лиз! Чёрт... Я слишком зол. Во мне слишком много злобы, чтобы вообще существовать. Я слишком озлоблен. Так изящно скрестил ненависть и любовь, что теперь не различаю, где что...» Они слились воедино, и теперь достигнута новая ступень. Он помогал ей снова разбираться с ворохом белья, уже окроплённого свежей кровью из ран, которых теперь было больше, чем живой кожи. Ей придётся переодеться из этого блядского синего атласа, который прочно въелся в её плоть, обозначив лишь как безликую копию матери, так пусть она отбросит с нею всякое родство. Не с этой матерью будет кровью едина, что в башне от ненависти и ревности заперла — с другой, что жизнь за неё отдала. Он помог ей подняться и пройтись по комнате — простые шаги вызывали у неё судороги, и она остановилась на середине комнаты, выпрямив израненную спину. Елизавета, грандиозная и почти нагая, с яростью смотрела куда-то в стену, не на него. Чёрные синяки на белой коже напоминали чернильные пятна. Красные взбухшие полосы — кровавые росчерки поэта-садиста. Ни капли она не стеснялась, гордо выпятила героиновую грудь, и чёрная тень легла на впалый живот. Почти раздетая и совершенно разъярённая, она пугала до полусмерти. Он после плена был точно таким же. — То, что мы сделали той ночью… — сказала она хрипло, словно связки её были от того старика с белыми бельмами пересажены, но не докончила фразы. — Было ошибкой, — закончил Борис за неё. — Я мог бы быть твоим отцом, — попытался он намекнуть, но при этой мысли у него свело грудь, но Елизавета должна была осознать, что разница в возрасте заключалась не только в нескольких седых волосах — если ничто другое не убедило бы ее, что они плохая пара. Он не ожидал того едкого взгляда, который она бросила на него. — Но это не так, не так ли? — холодно ответила она и скрестила руки на тощей, чёрной от побоев груди, отвернувшись от него на пол-оборота. — Мой отец — безумный пророк, пытающийся… подготовить меня к исполнению его чёртовой божественной воли! — выплюнула она, белея больше от гнева, а не от смущения. Борис переменил тему: — Нам с тобой нужно вымыться, — он тут же взял её на руки, и гнев её поутих.       Она покорно дала донести себя до ванной, несколько обшарпанной, но тем не менее, большой и красивой. Судя по всему, Анастасия только не брезговала ею пользоваться, раз наставила всюду сухоцветов в маленьких вазах. Цветы эти ломко, но негромко шуршали, стоило их слегка поправить. Борис усадил Елизавету на резной табурет, не забывая попутно проявлять знаки ласки, заправляя непослушные пряди за ухо, чуть поглаживая по руке. Потом он ушёл отнести одежду Елизаветы Придворной-прачке, после чего вернулся. — Пока обмотаю тебя полотенцем, — он осторожно обернул его вокруг её истощённого тела. Ему показалось, что Лиза вмиг как-то потеплела, что гнев с её лица вовсе исчез. — Отлично, завяжем вот здесь... Никуда не убежит, ничего не покажет... — Лиза в ответ на его слова чуть улыбнулась, и Борис попробовал рукою воду: — Так, что там... Тёплая, вон сколько пены. Любишь пену? — Лиза кивнула. — Представляешь, я тоже. Залезай, залезай... Умница. Он помог ей забраться в ванну, а сам перебрался на табурет. — Садись поудобнее, я на секунду... Сниму... — Борис потянул за ленты халата и остался в белой нижней рубахе. — Так легче будет... Лиза тем временем чуть поёжилась и немного побаламутила воду, отчего пена покрыла ей руки. Прохладно, но сейчас они должны согреться. Она всё смотрела на его руки, которые он перебинтовал перед приготовлением ванны, и Борис вздохнул: — Не могу на них смотреть, — перчатки он положил на край изящной раковины, и Лиза теперь воззрилась на его заклеймённую руку. Борис поймал её взгляд: — Отболело давно. В первые дни вообще сочилось кровью... Борис наблюдал, как пузырьки плавали от движений Елизаветы в воде, а воздух наполнялся ароматом лаванды и мяты. Звук воды, плещущейся по стенкам ванны, успокаивал, и он чувствовал, как его тело расслабляется с каждым мгновением. Елизавета плескалась, будто дитя малое, и Борис не без боли в груди подумал, что так бы Ангелина могла купать Анну, пока та не подросла — непременно с пеной и уточкой. Анна... Он отогнал от себя горькие мысли и устроился на табурете поудобнее: — Привет ещё раз... — произнёс он шёпотом. — Давно не виделись. Как ты себя чувствуешь? Отвратительно, знаю. Я очень по тебе соскучился, — он с нежностью притронулся к её виску лёгким поцелуем. Елизавета ему словно подыгрывала, кивала и плескалась, и плевать ей, судя по всему, было, что она перед ним нагая сидит. Кожа не была ободрана и покрыта синяками, но он не мог не восхищаться её красотой. Лицо Елизаветы было покрыто порезами и царапинами, а глаза... Он узнал этот взгляд. Несмотря на её мягкую улыбку, глаза её оставались тёмными, ни капли бликов не было в них. Мёртвые синие глаза. Свет свечи мерцал на её лице, подчёркивая ранние складки и морщины, только начавшие очерчиваться. — Сейчас вымоемся, и всё будет хорошо, — шепнул ей Борис, пока брал в руки расчёску, которую на край раковины положил. — Сегодня я в полном твоём распоряжении, всё моё внимание обращено к тебе. Всё ради тебя. Он бережно осмотрел её волосы, которые тоже были очень запутанными, а на кончиках секлись. Сначала стоило бы расчесаться. А то после мытья они вообще с ней ничего не прочешут. — Так... Иди сюда, двигайся поближе... — Борис осторожно взялся за расчёску. — Не бойся, я с тобой. Тише, всё в порядке. Как удобно, конечно, с короткими волосами... Возни куда меньше... По мере того, как он нежно расчёсывал волосы Лизы, воздух наполнился ароматом лаванды и мяты, успокаивающим их обоих. Звук расчёски, скользящей по её длинным чёрным волосам, словно весь внешний мир заглушал. — От корней, вот так... До кончиков... Видишь, у меня как отросли? — Борис чуть боком повернулся, чтобы она могла разглядеть его собранный хвост. — Та же длина, что у тебя тогда. У тебя совсем длинные стали, скоро косы будешь плести. Я-то в театре себе даже завивку делал: знаешь такую стрижку, когда каре закручивают наружу? У меня была как раз такая. Как думаешь, пойдёт ли тебе завивка? Я вот думаю, вполне. Лиза только откинула голову ему на плечо, и её глаза закрылись от удовлетворения. Борис тщательно избегал прикосновений к каким-либо ранам на ее голове, но, расчёсывая ее длинные чёрные волосы, он не мог не заметить шрамы и синяки на её теле, напоминания о перенесенной ею боли. — Что тут у нас есть... — Борис убрал расчёску, как только прикинул, что волосы теперь можно промыть совершенно спокойно, и пошарил по шкафчикам: — Буржуй, оно видно сразу... Шампунь без щёлочи... Он достал стеклянную бутылку изящной формы и поглядел, что на наклейке написано. — Новая штука... В магазинах я её видел редко, дорогущая... Аж пять рублей за бутыль... Так, надо намылить. Давай голову. Молодец... Чуть-чуть приподними... Отлично. Зудит? Сейчас исправим. Где зудит? Здесь? Ага... Вспенив ей достаточно голову, он взялся за лейку душа: — Ополоснём... Если будет горячо или холодно, скажи сразу. Чуть подальше, а то так с тобой все мокрые будем... Молодец. Чуть назад голову запрокинь... Ага... Промывая её волосы, он не мог не заметить серебряные пряди, разбросанные среди каштановых. Он знал, что она столкнулась с невообразимыми трудностями, но каким-то образом ей все же удавалось источать чувство грации и уравновешенности. Её вид был одновременно душераздирающим и вдохновляющим, и он почувствовал к ней прежнюю глубокую привязанность. Елизавета покорно дала вымыть себе голову трижды или четырежды и смазать волосы бальзамом на основе яйца. Старинный рецепт, чего уж там. Теперь в ванне пахло больше не лавандой и мятой, а водяным паром, а зеркала и вовсе запотели — так стало жарко. Пора было Лизу как следует намылить и растереть. — Я тут поглядел, пока ты дремала... Тут есть вот такое, с болгарской розой. Ну как? — Елизавета кивнула. — Берём. Намылим... Аромат просто прекрасный... О, смотри, что тут есть: перчатка-мочалка... Мне кажется, это очень удобно. У себя я такую никогда не видел, надо бы рассказать, пусть запатентуют... Делаем жизнь советских людей проще и легче. Он осторожно растирал ей кожу, избегая ран, отчего она совсем расслабилась, даже легла совсем. Борис попросил её сесть поровнее. После того, как с растиранием было покончено, он осмотрел её спину: — Что ж... Я тебя просто так не отпущу. Посмотрим, что там у тебя со спиной... — Елизавета чуть повернулась, приподнялась до поясницы, и Борис беззвучно выругался: — О проклятье... У тебя три страшные раны. С этим нужно что-то делать. Прежде всего вылезем. Вот так... Вода начала остывать, и Борис неохотно осушил ванну. Он обернул полотенце вокруг плеч Лизы и помог ей выбраться из ванны. Лизу чуть пошатывало — так её разморило, — но Борис сумел удержать её на ногах. Он осторожно отнёс её в комнату и усадил на кровать. С её плеч и шеи стекала вода. Простыни были мягкими и роскошными, резко контрастируя с жесткой, холодной бетонной камерой, в которой она была заключена. — Током не бьёт, когда шевелишься? — она головой помотала. — Нет... Отлично. Вода хорошо проводит ток, и это нам очень не нравится. Сейчас, подожди секунду. Схожу за медикаментами. Что тут есть... Бинты, мази, спирта бутыль. Он вернулся с медикаментами, на прикроватном столике их расставил. Елизавета тем временем успела немного высушить себе волосы и вытереться. Борис осторожно смочил её раны спиртом, смазал мазью и туго забинтовал, отчего бинты покрыли Елизавете грудь и живот, и помог ей улечься. Отопление здесь работало хорошо, толстое одеяло хорошо грело, поэтому одеваться ей не было нужды. Какое-то мгновение Лиза лежала молча, грудь её поднималась и опускалась с каждым вздохом. Затем, без предупреждения, она начала плакать, сильные душераздирающие рыдания разрывали его сердце. Борис притянул её к себе, поглаживая её волосы и шепча ей на ухо слова утешения. Она прижалась к нему, крепко сжав ему плечи, и он почувствовал комок в горле. — Теперь я понимаю, что ты пережил в мои годы. — простонала она. — Мне так жаль... Да, это так. Мне-так-жаль-мне-так-жаль-мне-так-жаль... Я чего-то напьюсь, может быть, не очнусь, но от тебя я никогда не откажусь! Резко приподнявшись на локтях и вздрогнув от удара током, она умудрилась поцеловать его со всей силы. Борис еле сдержался, чтобы не отпрянуть и не утереть губы рукавом. Однако как же его достала человеческая глупость... Глупые людишки пытаются шантажом заставить его следовать своей сиюминутной морали, которую они переписывают каждые сто лет. Это ж надо было ему наступить на их главную священную корову. Она выглядит на двадцатник, какой ужас! Ну а по части его... Человек до шестнадцати лет не имеет собственной воли, он сакральный неприкасаемый предмет. Но так как тогда шестнадцати лет он уже достиг, с ним можно было творить всё, что угодно. Елизавета вдруг посмотрела на его воспалённый левый глаз: — Больно тебе, милый? — Наплевать, что больно, Лизавета, отчего ты такая бледная? — спросил резко Борис и тут же осёкся. Понятно, отчего. Он не собирался пока уходить, сидел рядом с ней, пока она накрывалась одеялом с головой. Прошло где-то полчаса, а она всё крутилась. Борис спросил: — Ты чего не спишь, Лиз? — Замёрзла, — ответила она. — Я принесу ещё одно одеяло. — Не в этом дело... — она еле слышно шмыгнула носом. — Побудь со мной. Не бросай меня... Прошу... — Я вовсе не собирался бросать тебя. Я не знал, что произошло... Ладно. Спи, Лиз, — для пущей теплоты момента Борис её даже к сердцу прижал, вместе с одеялом забрав в охапку. — Твоё сердце... — прислушалась она. — Что? Уже аритмия в тридцать пять? — Оно так громко стучит... — Елизавета вдруг подняла на него пустые глаза. Мёртвые синие глаза. — Борис, ты боишься бога? — Нет... — ответил он машинально. — Но тебя — боюсь. — Если мне наконец суждено избрать себе судьбу, я лучше выберу тебя, мой храбрый пастырь с ведьминскими глазами, — пробормотала она вдохновенно. — Знает лишь бог, кем бы я была без тебя... — Спи, сказал, — ответил Борис строго. — Может, тебя историей на ночь обеспечить? — Если нетрудно... — Ладно, — он вздохнул. — Был на свете один человек. И у него не было детей, и счастья вообще тоже не было. И вот он сперва много плакал, а потом стал злой... Не успел он закончить, как увидел, что Елизавета уже уснула.       Сразу же после этого Борис поспешил устроиться в другой комнате, лишь там забыться сном ещё более крепким, но перед этим решил ещё раз умыться напоследок и промыть глаз. Он попытался одним глазом разглядеть себя в зеркале, и увидел, что зрачок в повреждённом глазу накрылся отвратительным белым бельмом, в то время как сам белок покраснел и воспалился вместе с веками. Дело явно дрянь. Борис ещё раз плеснул в лицо ледяной водой и вдруг увидел, тысячу раз чёрт его подери, Мюльгаута, оперевшегося спиной о косяк и скрестившего руки на груди. Вид у двойника был даже более потрёпанный, чем тогда, в Доме Комчака, да только спеси не убавил ни капли. — Стучаться не учили? — спросил Борис язвительным шёпотом, даже не думая оборачиваться. — Мне? Стучаться? — Мюльгаут прищурился и одновременно удивлённо выгнул брови. — После всего, что было? Ты, смотрю, снова с той девчонкой, носишься с ней, как со стопкой дел, — хмыкнул он скептически. — После того, как я тебя из плена вытащил? Этим ты меня благодаришь? — Не говори ерунды, — отрезал Борис сурово. — Я сам выбрался, и ты это знаешь. Вообще уйди, не до тебя сейчас, — попытался он отмахнуться от двойника, как от назойливого насекомого, но тот лишь оскалился в отражении: — Я-то уйду, а ты... Бьюсь об заклад, что ты с ней даже не ляжешь! Боюсь, умрёшь от отвращения. Я тебя предупредил, — это должно было звучать как угроза, но Борис даже не дрогнул. — Не знаю, что ты хочешь сказать, и не буду ничего предполагать. Выйди, блять! — гаркнул он. — Ухожу-ухожу... — отозвался Мюльгаут будто бы нехотя и даже дверью нарочито громко хлопнул. Борис нашёл его уже в комнате: двойник уже без плаща и обуви вальяжно разлёгся на широкой кровати, и длинные чёрные волосы разметались по белой простыне. И в этот миг он так своей развязностью и бушевавшим в чёрной крови декадентством напоминал Ангелину, точнее, смесь его собственного прежнего юношеского бунтарства и призрачного образа Ангелины, что Борис в бессилии опустился рядом. — Я тебе говорил, чтобы ты ушёл, — произнёс он устало. Сил злиться у него оставалось всё меньше. — Мне тоже нужно выспаться, чтобы ты знал, — огрызнулся Мюльгаут, переворачиваясь на бок. — Твоя девчонка пусть высыпается в одиночестве, и я очень сомневаюсь, что после твоего предательства она разделит с тобой ночку. — Я её не предавал, — ответил Борис тихо и тут же вскипел: — И тем более, она моя дочь! — Ты обещал убить её, если за ней явится та птица-переросток. Так птица утащила её труп! — Мюльгаут в непередаваемом ликовании даже в ладоши хлопнул. — Великолепный план, надёжный, как швейцарские часы! — Оставь меня в покое, а... — Борис лёг и отвернулся от двойника, после чего вскоре провалился в сон. Сквозь сон Борис слышал, как Елизавета плачет и кричит, как зовёт его. Будто она снова прикована к той койке, будто её жгут раскалённым прутом и сигаретами, а ему пробивают тем же прутом глазницу. Тело сковывала нервная дрожь, полосовала позвоночник, резала мышцы на волокна. Сам он же видел собственные прикованные руки — отвратительно обнажённые, истекающие кровью, сочащиеся гнилью. Нулевая империалистическая под исколотой кожей, вздутая жерлами инъекционных пушек, забитая штыками игл, что впиваются чуть ли не в кости. Он чувствовал, как под рубашкой ноет и горит, словно снова вражеская медсестра его касается. За шиворот, задевая грудь, ниже, ниже. Хотелось всё вытошнить и сдохнуть, лишь бы Лиза не видела, как его... Больничная ночнушка на ней между тем красноречиво лопнула от шеи, и живот показался в прорехе белым провалом.       С того вечера Борис Елизавету почти не навещал, приходил разве что напомнить о себе одним своим видом, не заговаривая с нею вовсе. Вместо этого он плотно погрузился в дела Гласа Царевны, помогая Маргарите Фицер и Протасию Э. Донцову в обустройстве новорождённой республики Небоград. Вечерами вместе с Воздушными пиратами он совершал облёты, отстреливая гвардейцев, а вернувшись, усаживался с ними же за стопку коньяка. Да, после такого стоило начать выпивать. Трезвым это всё просто никак не пережить. Виталина Монина щедро подливала ему, Евграфычу и Ибиценко, да и сама была не прочь хряпнуть. Причём Евграфыч словно сделался удивительно чутким и в один из таких вечеров спросил: — Ну и что ты сидишь, Борьк? Спать её уложил? — он явственно намекал о Елизавете. Да только Борис к ней сегодня вообще не приходил. Её состояние сильно ухудшилось, и рядом с ней беспробудно сидела медсестра из Придворных. — У меня такое чувство, будто я совершил что-то непоправимое, Евграфыч, — Борис сам, не дожидаясь Виталины, налил себе стопку. — И что же? — правая половина лица старого одессита поползла вверх. — Сам не понимаю, но оно меня уже точит. Евграфыч... Что я наделал... — Борис вдруг с яростью вцепился пальцами в седеющие длинные волосы, которые для удобства собрал в хвост лентой. — Что я, мразь этакая, наделал... Я никогда себя не прощу... — Мы все виноваты в этой заварухе, не надо себя корить! — попытался Евграфыч его подбодрить. — Ну не знаю, успокойся, одеяло ей подоткни! — К ней приставили кого-то из Придворных в качестве медсестры. С неё хватит. — А что же ты? — Права не имею, — ответил Борис беззвучно. В Небограде вовсю бушевал ледяной январь, отгремело Рождество, которое жители впервые благополучно пропустили, но отметили грандиозным сожжением икон и тем, что Борис знал как «комсомольское Рождество» — сатирическими сценками, сожжением Библии и плясками вокруг поруганной брызгами краски статуи Комчака. Этот старый диктатор эвакуировался на свой личный флагманский дирижабль, и неизвестно было, сколько он на борту протянет. Корнилий Евграфыч рассчитывал дать бой в воздухе, и бой этот обещал сделать захватывающим. Чтобы видно было, что нет преград для новой справедливейшей в мире Советской власти. Особняк Комчака тем временем вовсю был захвачен Придворными, равно как и особняк главы Ордена Ворона, которого в устрашение публично сбросили вниз. Конечно, так поступал и Финягин, когда пролетарии не справлялись с его нормами труда, но ведь когда пролетарий скидывает вниз своего угнетателя — это совершенно другое, верно? Борис теперь сполна понял, каково это — быть диктатором. Пока Анастасия работала по части фактического устройства новой республики, Борис взял на себя роль оратора, пропагандиста. Как тогда, в двадцатые. Когда он со сцены театра в роли Мюльгаута обличал религию и ханжество, да только теперь ему откровенно заглядывали в горло, надеясь уловить каждое слово. Он стал для них живым примером, которым можно вдохновиться и которым по факту не страшно пожертвовать. Единый подход к желаньям людей, единая власть над пёстрой толпою любому вскружит голову, и Борис едва сумел избежать этой участи. Елизавета в какой-то степени была гарантом новой власти и даже будто бы добровольно отдала её Совету Народных Комиссаров, который по образцу Советского Союза складывался и в Небограде. Да только с комиссарами пока что был дефицит, поэтому некоторым пришлось совмещать несколько отраслей. Борис занял номинально должность главы госбезопасности, отдавая дань своей службе. Протасий Эльдарович Донцов взялся за народное хозяйство. А Корнилий Евграфыч занял должность главы армии, если так можно было назвать народные ополчения Придворных и Воздушных пиратов. Родион Принин, муж Натальи, взял под своё управление образование и медицину. Дети теперешнего Небограда в стороне не остались: учились грамоте, рисовали плакаты, ставили спектакли в храмах, переоборудованных под театры. Особо активные собирали подписи, жалобы и предложения и в форме петиции относили их взрослым. Маргарита Принина, маленькая Жемчужинка, как раз относилась к числу самых активных и носила петиции матери и отцу. На самом деле никакой передачи власти толком не было, ведь Елизавета, лёжа в постели и мучаясь от ран, уже отреклась от своего отца и его планов по поводу сожжения Содома-под-нами. После всего, что он с нею сделал, она не хотела иметь с ним ничего общего. Даже от фамилии его она отреклась, и Придворные в разговорах называли её просто Лизой.       Борис одной госбезопасностью не ограничился: однажды с ним связались квантовые немецкие рыжики и позвали в свою лабораторию. Там его встретила их отремонтированная машина. — Готтфрид Генрихович, вы уж простите, но... — для конспирации Розалия Лютерман использовала псевдоним. — Придётся пойти той же дорогой, — подхватил Рихард. — Предугадывать вероятности... — И выбирать самую благоприятную. — Про облучение не забыли? — поёжился Борис. Машину он видел только правым глазом, левым улавливал только голубоватое смутное послесвечение. Близнецы вмиг достали из разрыва и надели на Бориса нечто футуристическое и по виду очень подходящее для учёного, что, по их словам, не пропускало излучение, а на голову надели шлем с толстым стеклом. Пока что, сказали они, ничего лучше в параллельных мирах ещё не придумали. Пока что ничего среди параллельных миров отыскать не удалось, не произошла, видать, революция в большинстве небесных городов, но Борис взял идею на заметку. Он понимал, что таким упорным трудоголизмом пытался заглушить боль и ненависть к себе. И Елизавету он избегал от того, что не хотел себе напоминать, что он — её настоящий отец. От ложного отца она отреклась, и это к лучшему. Но ясно было и иное: настоящего отца она не примет после всего, что он с нею сделал. Толкнул на путь насилия и крови, сам совратил, позволил случиться плену и пыткам. Но не всё было так гладко, как могло бы показаться на первый взгляд. Остатки белой гвардии очень портили новорождённой республике Небоград жизнь налётами и рейдами, немногочисленные дирижабли бомбардировали дома, а флагман «Длань Пророка» угрожающими полётами напоминал о себе, как бы говоря: «Битва ещё не окончена!» Борис это прекрасно понимал. Елизавете тем временем, по донесениям медсестры, стало лучше, она даже сумела встать с постели. Да только о финальном аккорде их революции речи пока что не шло. Елизавета настаивала, что война с Пророком принадлежит ей одной, и никому больше. Борис в ответ на эти донесения саркастически усмехался, а в зеркале слегка неадекватно посмеивался Мюльгаут. Кстати, о нём: он Бориса практически не донимал, даже в комнате не появлялся. Борис счёл это хорошим знаком: его повреждённый лоботомией рассудок потихоньку идёт на поправку. Но иногда он всё же ловил себя на мысли, что скучает по едким колкостям двойника и его бунтарскому поведению. Ну а Елизавета... Не хватало ей опыта, чтобы одной идти на флагман. Комчак запросто подготовит ловушку для неё. Оставалось только ждать, пока силы Пророка совершенно иссякнут. Только требовать от него капитуляции было бессмысленно — этот старый диктатор не сдастся никогда, даже если Придворные пригвоздят его к стене. Порою Борис без сопровождения близнецов Лютерман приходил к портальной машине, облачался в антирадиационную защиту и активировал разрыв. Иногда в вероятностях ему попадались действительно интересные пути развития событий, несущие в себе большую выгоду, и он их даже выписывал себе отдельно в записную книжку. Но однажды он наткнулся на вероятность абсолютно невозможную, никак не связанную с будущностью республики Небоград. Он увидел Москву, красную, раскидистую, величественную и неповторимую. Он увидел синюю широкую ленту Москвы-реки, где плескались под летним зноем горожане, где медленно и торжественно проплывали пароходы. На самом краю, у ступенек, по которым спускались к воде сильные загорелые юноши и девушки, плескались трое — в крепком ликующем мужчине с бронзовой кожей, словно сошедшем с картин Дейнеки, Борис явственно узнал себя. Только по жилистым голым плечам он узнал свою ненаглядную черноволосую Ангелину среди солнечной мути, в которую постепенно и невозвратно переходила её красота. У неё уже появилась смуглая кожа от постоянных солнечных ванн — и когда на её щеке появлялась усталая складочка, сердце Бориса наполнялось нежностью и… завистью. Где-то между ними обоими, молодыми и красивыми, бултыхалась девочка с чёрными кудрявыми волосами и удивительно синими яркими глазами, точно сама река сияла в них. Его Аннушка, его малютка! Борис почувствовал, как сердце его колотится сильнее, кровь приливает к голове. Девочки, его девочки, его родные и любимые! Где-то там, за разрывом, они живы и здоровы… Борис буквально воспарил духом, мускулы его напряглись, воля окрепла. Глянув в пропасть, которая была между ним и его женой и дочерью, он немного просунул в разрыв руку, чтобы хоть чуть-чуть коснуться тёплого летнего воздуха, ощутить на своей ладони обжигающую жаркую кожу Ангелины и наконец-то улыбнуться. Но только разрыв опасно задрожал, и Борис резко убрал руку, опасаясь, что он отрубит ему кисть. Он вдруг расслышал бормотание рыжиков где-то за спиной: — Призрачные видения не дадут особого результата. — Лучше сконцентрироваться на реальном... — Чем цепляться за иллюзии. — Живёт, жила. — Умрёт, умерла. — Не стоит лишний раз дёргать вселенную за жилы. Борис выключил машину резким рывком и в бессилии опустился на колени, чувствуя, что сердце его готово разорваться от боли. «Ну как они не понимают, — думал он горячечно. — Что же это такое, почему всё так происходит? Ведь всегда же было хорошо, так почему я… Почему я?..» Только мысль его оборвалась, горло свело спазмом так, словно он сейчас разрыдается. Да только глаза давно высохли, слёз не осталось. Он готов был на всё ради реальности за разрывом, даже покончить с проклятым Комчаком. «Всё, всё отдал бы я, чтобы только избавить вас от смерти!» Спазм сжимал горло всё сильнее, перекинулся на грудь, Борис уже чувствовал, что так больше не может. «Ветра разлуки, потери бессильны, пока мы втроём! И я почти уже верю, что мы никогда не умрём!»